Без судьбы

      Что-то назойливо жужжало прямо над ухом. Таня поглубже зарылась носом в подушку, но звук не исчез, а сделался еще сильнее. Она почувствовала шевеление рядом, и звук наконец пропал.       — Я слушаю.       Несколько секунд царила блаженная тишина, и Таня снова погрузилась в сон. А потом почувствовала, как чье-то тело переваливается через нее и с грохотом падает на пол.       Села на кровати, испуганно посмотрела.       Мэрилин, растрепанная, одетая лишь в Танину футболку, металась по комнате и шептала сквозь зубы проклятия на непонятном — наверное, эстонском — языке.       — Маш, что случилось? — Танин голос со сна звучал хрипло и испуганно.       Мэрилин не обратила на ее вопрос никакого внимания. Она подпрыгивала, натягивая джинсы, и безумным взглядом шарила по комнате. Таня вскочила, подбежала к ней, схватила за плечи, заставляя посмотреть на себя:       — Маша, что случилось?       Взгляд на мгновение обрел осмысленность. Таня увидела, как стучат зубы Мэрилин — мелкой, дробной дрожью.       — Маша, что?!       Она затрясла головой, показывая, что не может говорить. И Таня поняла. Кивнула, бросилась к креслу, схватила валяющиеся комом джинсы и в одно мгновение натянула их на себя.       На то, чтобы сунуть ноги в сапоги и накинуть сверху куртку, ушло еще несколько секунд. Они выскочили в подъезд, оставив дверь незапертой, бегом спустились вниз по ступенькам и выбежали в холод и темноту осенней ночи.       Машина завелась сразу же. Мэрилин нажала на газ, вцепившись обеими руками в руль и глядя в одну точку перед собой.       Восемьдесят. Сто двадцать. Сто семьдесят.       Они неслись по ночной Москве, и ночная Москва неслась им навстречу. Таню била дрожь. Она куталась в куртку, отстукивая зубами рваный ритм, и даже не пыталась успокоиться.       А из динамика магнитолы, включившейся автоматически, едва завелся двигатель, будто насмешкой неслось:       Можно смело сказать, что сейчас я одинока.       Место, которое я могла назвать домом, — лишь стертое воспоминание.       Я знаю, что уже делала все это раньше.       Тысяча тихих голосов умоляют меня остаться.       Если я попытаюсь сбежать,       Сколько времени пройдет, прежде чем я стану свободна?       И если я никогда не вернусь,       Будешь ли ты меня помнить?       Машину юзом занесло на тротуар, тряхнуло так сильно, что Таня ударилась о дверь. Она рванула ручку и выскочила на улицу. Мэрилин впереди уже молотила кулаками в дверь. Она была похожа сейчас на ведьму с растрепавшимися рыжими волосами и перекошенным от ужаса лицом.       Таня подбежала, и дверь распахнулась. Они ворвались внутрь.       Первым она увидела Сашу. Он сидел на полу, у стойки, прижавшись к ней спиной, и крупными глотками пил что-то из стеклянной бутылки. Его кадык ходил вверх-вниз по горлу, а рука, сжимающая горлышко бутылки, дрожала.       Мэрилин подбежала к нему и села рядом, впившись пальцами в его колено. Она смотрела на него, а он не отрываясь продолжал пить.       Таня оглянулась. Адам стоял, держась за дверь изнутри, и его едва можно было узнать. Лицо его как будто сморщилось, стало очень старым, почти древним.       — В кабинете, — сказал он тихо. — Но я бы не стал…       Они рванулись одновременно: она и Мэрилин. В несколько скачков преодолели метры, отделяющие их от занавески, и плечо к плечу ввалились внутрь.       Джулия была там. Они не сразу ее увидели, потому что она сидела не в одном из кресел, а на полу, забившись в угол. Одежда на ее груди была разорвана, бесстыдно обнажая тело, а на белой коже ярко-красным горел какой-то неровно нарисованный знак.       Таня посмотрела на Мэрилин. Она боялась подойти, боялась говорить и, глянув, поняла, что и Мэрилин боится тоже.       Джулия не смотрела на них. Ее глаза были абсолютно белыми, как будто кто-то взял кисточку и замазал белилами всю зелень, а вместе с нею и черноту зрачка. Белые, пустые глаза.       Таня повернулась и вышла из кабинета.       Рядом с Сашей теперь сидел Адам. Его лицо немного разгладилось, и хоть он все равно был похож на старика, теперь смотреть на него было уже не так страшно.       — Что произошло? — спросила Таня, садясь напротив и касаясь ногами Сашиных ног.       Адам посмотрел вверх и ничего не ответил. Саша поставил пустую бутылку рядом с собой.       — Это не жизнь, — сказал хрипло. — Это какой-то… — выругался. — Потому что, — выругался снова. — Я уже сам не понимаю, что произошло и когда… — новая порция ругательств. — Все это закончится.       — Саш… — Мэрилин встала над ним, глядя сверху вниз. — Сашка…       — Ну нет, — замотал он головой. — Не надо. С меня правда хватит. Я буду третьим, буду четвертым, хоть сто сорок восьмым, ладно? После того, что я видел сегодня, мне уже все равно. Лишь бы все это прекратилось. Лишь бы закончилось.       Он снова взял в руки бутылку и с сожалением потряс.       — Дай еще.       Адам послушно встал, кое-как перелез через стойку и вернулся с новой бутылкой. Мэрилин посмотрела, как Саша сдирает пробку, и смолчала. Посмотрела на Таню, потом на Адама.       — Что он видел? — спросила.       Адам пожал плечами.       — Не ври. Ты знаешь.       Он покачал головой.       — Не ври мне!       Таня схватила Мэрилин за руку и дернула, вынуждая упасть рядом. Обняла и прижала к себе ее бьющееся дрожью тело.       — Адам, — сказала она тихо. — Ты правда не знаешь?       — Конечно, он не знает, — Саша оторвался от бутылки и то ли закашлялся, то ли засмеялся. — Откуда ему знать? Его там, на хрен, не было!       Таня тревожно посмотрела на занавеску. Странное ощущение: с одной стороны, все ее существо стремилось туда, а с другой — она ужасно боялась снова увидеть эти пустые белые глаза.       — Адам, она жива? — задала она еще один вопрос.       Он кивнул. Стало легче.       — Она придет в себя?       Пожал плечами.       — Свет и тьма, да что же произошло-то опять?       На этот раз это точно был не кашель, а смех. Саша хохотал, хлопая себя ладонями по животу, и смех его был страшен.       — Пророчество! — радостно сообщил он сквозь хохот и снова выругался. — Пророчество сбылось! По полной программе!       Мэрилин дернулась в Таниных руках, но Таня держала крепко.       — Какое пророчество? — спросила она. — О чем вы?       Саша снова захохотал:       — Будет ночь, и солнце спрячется за луной, и свет одержит победу над тьмой, или тьма над светом, — хер ее знает, эту чертову суку, — он прервался, делая новый глоток. — И придет любовь в твое сердце чистая и вечная. Пришла, твою мать, любовь! Пришла!       Ругательства посыпались одно за другим. Таня сидела, застывшая и окончательно переставшая понимать, что происходит. А вот Мэрилин, кажется, понимала: она перестала вырываться из ее тисков и тихо плакала, уткнувшись в плечо.       — Адам, — прошептала Таня. — Что, свет и тьма, все это значит?       Адам вздохнул. Его лицо приняло прежний вид, но только очень уставший.       — Юле было пророчество. Судя по тому, что говорит Саша, сегодня ночью оно сбылось.       — Она что… полюбила? — выдавила из себя Таня. — Кого?!       Саша дернулся к ней, повалил на пол вместе с Мэрилин, навис над ними, заливаясь смехом.       — А вот это самое смешное! — он кричал, брызгая слюной, кривя губы. — Это, мать вашу, так смешно, что вы себе даже представить не можете!       Адам схватил его за воротник и оттащил в сторону. Таня села, опираясь руками о пол. Рядом хрипела и кашляла Мэрилин.       — Маша, — Таня схватила ее за руку. — Ты же можешь посмотреть, что случилось? Прошу тебя, сделай это!       Стоп. Но ведь она и сама может. Если она видит прошлое, далекое прошлое, то почему нельзя посмотреть на то, что произошло совсем недавно?       Ее не успели остановить. Стоило сделать вдох, как мир разом выцвел, стал черно-белым, а через мгновение обрел краски, но отличающиеся от сумеречных цветов полутемного бара.       Свет. Очень много света. За ним почти ничего невозможно различить, но она все равно видит, как будто смотрит сквозь него.       Джулия лежит на асфальте, ее тело бьется в конвульсиях, губы сжаты так тесно, что их почти не видно — только узкая полоска напоминает о месте, где должен быть рот. Саша склонился над ней, он плачет, кричит, но звуков не слышно.       Он раздирает на ней куртку, разрывает блузку. Он с силой прижимает пальцы к асфальту и дергает, скривив лицо от боли. На его пальцах — кровь. Он касается этой кровью груди Джулии и рисует что-то на белой коже. И снова ранит пальцы об асфальт. И снова рисует.       Тело больше не трясется. Саша шепчет что-то искусанными в кровь губами, пытается поднять Джулии веки, но не может. А потом ее губы размыкаются, и появляются звуки.       — Боже мой, — это не голос, это хрип. И от этого хрипа, а может, от того, что услышал, Саша пугается еще больше. Его рот открывается.       — Боже мой…       Джулия садится и открывает глаза. Они пустые, они белые, в них нет ни капли цвета. Она как будто смотрит вглубь себя, в самую глубину.       — Боже мой, — третий раз говорит она, и Саша хватает ее за руки, рисует на них какой-то знак и закрывает собственные глаза.       Теперь трясет его. Он видит. Он видит ее глазами, он чувствует ее сердцем, он ощущает ее телом.       — Хватит!       Кто-то схватил Таню за волосы и дернул, опрокидывая ее на спину. Она снова была в баре, вместо бесконечного потока света снова был полумрак, а вместо сидящей на асфальте Джулии — стоящая. Она с отвращением смотрела на Таню сверху вниз.       Очень тихо. Глаза снова зеленые, но, свет и тьма, сколько ненависти в них, сколько ярости!       — Уходи, — сквозь зубы процедила Джулия. — Немедленно.       Таня кое-как поднялась на ноги. Все ее тело наливалось болью, мышцы как будто перевыполнили годовой план по напряжению.       — Что случилось? — спросила она, смело заглядывая в зеленые глаза и холодея сердцем. — Я не уйду, пока ты не объяснишь.       — Объяснять нечего, — услышала она ледяное.       Протянула руку, но Джулия сделала шаг назад. Знака на груди больше не было видно — кое-как запахнутая одежда скрыла его. Но Таня знала, что он там.       — Пророчество сбылось, — сказала она, стоя на месте и не отрывая взгляда от зелени глаз. — Ты полюбила. Я хочу знать кого.       Джулия молча покачала головой.       — Я не уйду, пока ты не скажешь.       Они смотрели друг на друга, и Таня больше не испытывала страха. Перед ней стояла женщина, в которой сосредоточился весь смысл ее жизни. Перед ней стоял человек, которому принадлежало ее сердце. Человек, которого она оттолкнула. Человек, который оттолкнул ее.       — Уходи.       — Нет.       Рядом снова раздался смех. Это Саша. Захохотал, захлебываясь.       — Не смей, — это Джулия сказала ему, но смотрела все еще на Таню.       — Почему? — сквозь смех спросил он. — Это же так забавно! Я думаю…       — Если ты попробуешь сказать это вслух, я убью тебя.       И стало ясно: да, убьет. Не задумавшись ни на секунду. Презрев все, что было до этого, презрев последствия, презрев все на свете.       — Тебе придется убить и меня тоже, — сказала Таня, делая шаг вперед. Джулия снова шагнула назад. — Потому что я не уйду, пока не узнаю правду.       Кто-то обхватил ее сзади за плечи и прижал к себе. Сильные руки. Мужские руки. Адам.       — Таня, не надо.       Она дернулась, вырываясь, но он держал крепко.       — Таня, нет.       Джулия смотрела на нее, и в ее глазах как будто шелестела пленка кинопроектора. Миллионы картинок, миллиарды вспышек. Зрачок сужался, сужался и стал вертикальным.       — Адам, отпусти меня, — Таня снова попыталась вырваться. — Я не уйду, пока не узнаю правду.       — Ты никогда ее не узнаешь.       Голос Джулии прозвучал торжественно и громко. Она как будто давала клятву, самую главную клятву в своей жизни.       И Таня отступила. Она поняла.       — Почему? — спросила она тихо, ощущая, как Адам отпустил ее, убрал руки, и все равно даже не пытаясь пошевелиться. — Скажи только одно: почему?       — Потому что все, что случается с нами, происходит прямо сейчас.