Без судьбы

      На перроне было холодно и шумно. Таню то и дело толкали в плечо люди, волочащие за собой на длинных ручках чемоданы. Запах сигарет смешивался с запахом копоти и сажи рельсов.       Наташа опаздывала. Посадку уже объявили, и, если она не успеет, Тане придется ехать без нее. Впрочем, возможно, оно к лучшему: ей не хотелось проводить с ней эту ночь в купе, не хотелось разговаривать, не хотелось снова выслушивать путаные и глупые объяснения.       Вчера, на съемках очередного испытания, Таня впервые за две недели увидела Джулию. Они даже поздоровались, будто старые приятели, и молча разошлись по разным углам павильона. Таня сидела на диване, поджав под себя ноги, и старалась не смотреть. Но глаза, вопреки ее желанию, то и дело косились в сторону, где на стуле с высокой спинкой сидела скрючившись она. Белая, холодная, печальная. К ней боялись подходить, ее боялись трогать. Весь ее вид выражал мучительное страдание, но, как бы Таня ни хотела, она знала: не посмеет подойти. Не посмеет спросить. Не посмеет дотронуться.       — Танька!       Наташа подбежала, волоча за собой большую дорожную сумку на колесах, и остановилась, пытаясь отдышаться.       — Сколько раз я просила не называть меня так? — равнодушно напомнила Таня. — Идем. Наш поезд отправляется со второго пути.       Они пошли по перрону, протискиваясь через толпы встречающих и отъезжающих. Таня придерживала на плече ремень сумки и думала о том, что в ближайшие дни будет далеко от Москвы, далеко от Джулии, и, возможно, ее сердце хотя бы немного успокоится, хотя бы немного перестанет болеть.       Послезавтра начнут снимать сюжеты. Приедет съемочная группа, а вместе с ней и Катя. Нужно будет несколько раз приехать в Питер и опять что-то изображать перед равнодушным глазом камеры.       Но это послезавтра. А завтра утром она выйдет из поезда на Московском вокзале, пересядет на электричку и будет долго смотреть в окно, считая пробегающие мимо столбы и дома. А потом — пятнадцать минут пешком от станции, и любимый дом распахнет перед ней свои двери. Он будет холодным, застывшим, пахнущим сыростью, но она затопит печку, и приведет Макса, и тот станет носиться туда-сюда по скрипучим полам, то и дело рыча от радости.       Проводница, одетая в черную шинель, взяла их билеты и, улыбнувшись казенной улыбкой, пропустила в поезд. Наташа шла первой и остановилась возле третьего купе.       — Заходим.       Они были не первыми: на одной из нижних полок уже сидели двое молодых ребят, один из которых что-то бренчал на старенькой гитаре, а второй задумчиво листал книжку.       — Добрый вечер, — поздоровалась Таня, втискиваясь за Наташей в узкое пространство.       — Добрый, — синхронно и несколько растерянно ответили парни. — А вы что… Вы Татьяна Ларина?       Таня равнодушно пожала плечами и забросила сумку в багажный отсек. Ей хотелось лечь и закрыть глаза. И спать до самого Питера.       — Смотрите «Битву», мальчики? — Наташа рывком подняла нижнюю полку и принялась запихивать под нее свою сумку. — Да, это она. Меня Наташей зовут, а вас?       — Коля.       — Дима.       Они снова ответили синхронно, и рассмеялись этому. Юные, милые ребята. Студенты, наверное.       Наташа наконец управилась с сумкой, достала из нее пакет, водрузила его на стол и опустила полку обратно. Таня села с краю, ближе к двери. Как только поезд тронется, нужно будет попросить у проводницы белье и немедленно лечь.       — За знакомство?       Бутылка коньяка, пластиковые стаканы, пакеты с чипсами и орешками. Очень в Наташином стиле. Очень.       Ребята оживленно придвинулись к столу, продолжая бросать заинтересованные взгляды на сидящую в стороне Таню. Она проигнорировала приглашение, а Наташа не стала настаивать. Залпом выпила коньяк и захрустела закуской.       — За кого болеем, ребята? — спросила она, наливая по второй. — Только не врать, я тоже ведьма, ложь распознаю запросто.       — За Ванг, — улыбнулся Коля. — Я таких, как она, в жизни не видел. Очень необычный персонаж.       — А я ни за кого не болею, — Дима говорил так быстро, что проглатывал окончания слов. — Мне кажется, что все это шоу — просто постановка, ничего реального.       Договорив, он снова покосился на Таню: мол, так или нет? Она отвернулась.       — С чего ты это взял? — услышала она и поняла: Наташа рассердилась, но старается это скрыть. Интересно, зачем? Чтобы не спугнуть случайных собутыльников?       — Я не верю в экстрасенсов, — важно объяснил Дима. — Вернее, я не верю, что их так много. На каждый сезон по две сотни — разве это может быть правдой?       — Из двух сотен отборочные проходят едва ли два десятка, — возразил Коля.       — И тем не менее. Даже если считать по шестнадцать человек на сезон, получается двести сорок за всю историю шоу. Допустим, сорок — статисты. Но даже двести — огромная цифра!       Наташа принялась убеждать его, что статистов куда больше, чем он думает, и на каждый сезон едва ли наберется два-три по-настоящему сильных экстрасенса, а Таня прикрыла глаза и перестала слушать.       «Полюбила, — подумала она с ласковой усмешкой. — Неужели полюбила? Что ж, если бы меня, то я бы уже знала об этом. Значит, не я. Значит, снова этот таинственный принц ее сказки. Свет и тьма, как можно соперничать с тем, кого давно не существует в реальности? Как можно бороться с призраком?»       Она вспомнила лицо Джулии, когда та велела ей уйти в последний раз. Она смотрела с таким отвращением, будто в ней сосредоточилась вся мерзость и грязь этого мира. Почему? Неужели из-за того, что было между ними? Но это не было мерзким и не было грязным. Во всяком случае, для нее, для Тани, не было.       Погрузившись в собственные мысли, она не заметила, как тронулся поезд. Опомнилась, лишь когда проводница отодвинула в сторону дверь и вручила стопку упаковок постельного белья.       Таня взяла одну и принялась застилать верхнюю полку, невольно прислушиваясь к разговору за столом, который шел уже на повышенных тонах.       — Если ты правда обладаешь способностями — расскажи обо мне, — потребовал Дима. — Только не то, о чем можно догадаться, а то, что тебе узнать неоткуда.       — А кардиограмму при помощи телефона тебе не сделать? — засмеялась Наташа. — Люди за то, чтобы я про них рассказала, между прочим, большие деньги платят.       — Бесплатно слабо, да? — Коля, выпив, стал смелее.       Таня забралась на верхнюю полку, наконец-то улеглась на спину и закрыла глаза. Краем уха она слышала, как Наташа рассказывает ребятам о законах обмена энергией, о том, что ничего не бывает просто так и что за все надо платить.       Как все это было далеко от нее, как глупо. Если бы Наташа увидела хотя бы десятую часть того, что увидела за эти месяцы Таня, она бы, наверное, сошла с ума. Дух Хаоса, Саша и Мэрилин, Адам, Лилит… Свет, который открывает самое темное, самое страшное, что есть в людях. Крылья, которые — Таня теперь знала точно — были у Джулии в тот день, когда в павильоне откуда-то взялся дым. Реально и нереально одновременно.       Апокалипсис, который они собирались устроить, и говорили об этом так, будто это просто план, обычный план, для выполнения которого надо, конечно, приложить усилия и понести определенные жертвы, но как будто нет в этом ничего ужасного, ничего фатального. Просто план.       «Я не выиграю, — в который раз подумала Таня, засыпая. — Вот и эти ребята сразу заговорили о Ванг. Она яркая, она притягивает взгляды, она в сто крат сильнее меня — как бы Мэрилин ни утверждала обратное. Она победит и сделает то, что собирается сделать. Уничтожит мир — тот мир, который я знаю. И себя она уничтожит вместе с ним».       Она проснулась от странных звуков. Это была мешанина из оглушительного храпа и знакомой мелодии. Свесившись с полки, убедилась: храп раздавался снизу и сбоку, а на соседней полке сидел бледный Дима и тихонько перебирал гитарные струны.       Что-то екнуло в сердце, когда Таня узнала мелодию. Она потихоньку слезла вниз, вытащила из сумки сигареты и кивнула Диме: идем.       Он послушно взял гитару и вышел следом за Таней в тамбур. Закурили, сидя на корточках и ощущая, как холодит спины замерзший металл стен.       — Что ты играл? — спросила Таня. — Мелодия знакомая очень.       — Это Анна Герман. «Светит незнакомая звезда». Знаешь?       Таня кивнула. Конечно, она знала. Это была одна из песен ее молодости. Они пели ее в институте, когда ездили на лето в колхоз, когда собирались вечерами у костра и разбредались парочками в темноту.       — Я-то знаю, а вот откуда ее знаешь ты? — спросила она.       Дима глубоко затянулся и выпустил идеально ровное колечко дыма.       — Мама любит Анну Герман. И мне нравится. Хорошо поет, душевно.       Странно было слышать это от двадцатилетнего парня, и Таня подумала: как далеко и безнадежно ушла ее собственная молодость, ее собственная юность. Почему так вышло? Вроде еще совсем недавно ветер гулял в голове и казалось, что все по плечу и что все еще только будет. А теперь оглянешься и ахнешь. Может, и будет, конечно. Но что-то уже совсем-совсем иное.       — Ты знаешь «Эхо»? — спросила она. — Сумеешь сыграть?       Дима затушил сигарету об пол и поудобнее перехватил гитару. Его пальцы прошлись по струнам затейливым перебором, и Таня улыбнулась: знает.       Вступление закончилось, и полился музыкой несильный, но очень теплый мужской голос:       Покроется небо пылинками звезд,       И выгнутся ветви упруго.       Тебя я услышу за тысячи верст.       Мы эхо, мы эхо, мы долгое эхо друг друга.       Мы эхо, мы эхо, мы долгое эхо друг друга.       Мелодия мягко ласкала Танины плечи, она стекала по ее щекам невидимыми слезами, и когда настало время, в нее влился уже не мужской, но женский голос:       И мне до тебя, где бы я ни была,       Дотронуться сердцем нетрудно.       Опять нас любовь за собой позвала.       Мы нежность. Мы нежность.       Мы вечная нежность друг друга.       Мы нежность. Мы нежность.       Мы вечная нежность друг друга.       Она пела тихо, еле слышно, а перед глазами видела только Джулию. Ее губы, ее испещренные кольцами пальцы, запах ее дыхания, звук смеха, вырывающегося из ее горла.       Она видела улыбку — едва заметную, неловкую, предназначенную только ей одной. Видела искры в глазах, видела маленький, едва заметный шрам, спрятанный за татуировкой.       Танины пальцы легли на струны, останавливая мелодию. Достаточно. Хватит.       Будь оно все проклято.       Она молча ушла в купе и молча залезла на свою полку. Закрыла глаза и лежала без сна, пока за окном не забрезжил рассвет и проводница не застучала ключами по дверям: «Просыпайтесь, товарищи пассажиры. Прибываем в Санкт-Петербург».       Наташа сонно заворочалась на нижней полке, а Таня подхватила сумку и ушла в тамбур соседнего вагона. Стояла и курила одну за другой, глядя через окно на мокрый снег, падающий с неба.       До поселка она добралась быстро. Повезло: электричка отправилась через несколько минут после того, как Таня заняла свое место у окна, поставив сумку под ноги. Она ехала, считала столбы и старательно пыталась проглотить ком, намертво застывший в горле.       Даже веселый Макс, бросившийся ей навстречу и едва не поваливший на дяди-Гришино крыльцо, не смог ничего сделать с этим комом. Даже весело потрескивающие дрова в печи. Даже кружка горячего чая, согретого в микроволновке.       Весь день, до самого вечера, Таня сидела на подоконнике и вспоминала о Джулии.       Свет и тьма, столько всего было в этом доме, столько всего хорошего и столько всего теплого, а он дышал только ею, от него веяло только ее ароматом.       Вот на этом стуле она сидела, когда они впервые приехали сюда. Сидела, поджав ноги, и пила кофе, смешно морщась, когда губам становилось слишком горячо. А на этом диване они сидели уже вдвоем, распаренные и смущенные. И целовались, до полуобморока, до звона в ушах, до дрожи в кончиках пальцев ног.       Здесь она красила глаза, прищуриваясь и ругаясь: «Негоже женщине иметь в доме только одно зеркало, да еще такое неудачное». Вот тут стояла, кое-как пытаясь натянуть на себя высохшие уже, но безнадежно севшие джинсы. Там она заваривала кофе, здесь лежал ее телефон. А на углу салфетки, валяющейся на столе, кажется, до сих пор остался след от ее губной помады.       Таня вздрогнула от раздавшегося шума. Кто-то стучал в дверь. Она улыбнулась, спрыгивая с подоконника. Дядя Гриша. Принес ей ужин в металлической миске, хранящейся в его доме с армейских времен. Ужин в миске и чай в термосе. Поставил все это на крыльцо, а сам, наверное, уже медленно ковыляет обратно — не любит, когда благодарят.       Она прошла мимо спящего у печки Макса, включила в коридоре свет и открыла дверь. На крыльце стояли не миска с термосом. На крыльце стояла Джулия.       Таня моргнула, но видение не исчезло. Сквозь падающие сверху хлопья снега было ясно видно: она. Стоит, засунув руки в карманы короткой куртки, и смотрит исподлобья: очень серьезно, пристально. Капли мокрого снега на плечах, капли мокрого снега на не покрытых ничем волосах, стекающих на плечи. Даже на джинсах капли, и под подбородком почему-то тоже.       И нужно разомкнуть губы и что-то сказать, или хотя бы посторониться и пустить ее внутрь, или захлопнуть дверь перед ее лицом, но Таня не может. Она стоит и смотрит, и ей кажется, что это мираж, обычный мираж, которые, наверное, нередко случаются в питерских широтах.       Ей холодно. Она чувствует, как покрываются мурашками голые плечи. Чувствует, как в темноте ноябрьской ночи ледяной ветер проникает под кожу и втыкается иглами в позвоночник.       Ей жарко. Она смотрит в глаза — зеленые, яркие, ошеломляющие глаза — и видит в них нежность. Много, нескончаемо много нежности и хрупкости.       — Я удивлена, — говорит Таня, когда проходит отчаянно много времени и молчать становится окончательно невыносимо.       — Я люблю тебя, — слышит она в ответ, и делает шаг, и мир плывет перед ее глазами.