Без судьбы

      На пути к новому дню я ни о чем не жалею.       Каждый день одинаков, и «завтра» никогда не настанет.       И я чувствую то, что чувствую,       Потому что там, где ты оставила меня, царит холод.       Эй, ты знаешь, однажды ты станешь мне очень нужна.       Я… Я думаю, что мог бы полюбить тебя однажды.       Все это я уже говорил, но ты была       За миллионы миль от меня.       Джулия шла по кладбищу, пряча щеки в капюшоне и вслушиваясь в мелодию, звучащую в наушниках плеера. При каждом звуке ударных ее сердце вздрагивало в такт и начинало биться быстрее.       «Я думаю, что смогла бы полюбить тебя однажды».       Она любила, это не подлежало сомнениям, и не однажды, а прямо сейчас, но вопрос, который уже много дней бился в ее висках и не давал уснуть, был острым и точным: «А кого именно ты любишь, милая? Ее или того, кем ей суждено стать?»       Суждено… Еще одна насмешка мироздания. Нет никакой судьбы, но узлы, в которые связываются невидимые нити, порой решают все и за всех. Она может изменить прошлое, она может изменить будущее. Но не в ее силах разорвать этот узел.       И, если уж окончательно перестать себе врать, хочет ли она разрывать его? Разорвать, снова поставив его… Ее. Снова поставив ее выше себя, подарив ей возможность изменить свое будущее, сделать это будущее из темного светлым. И тем самым лишить себя последнего шанса даже на иллюзорный кусочек счастья.       Как много пройдено, как много прожито. И как мало, оказывается, нужно для того, чтобы на пороге конца времен задуматься: а что на самом деле важнее? Я или она? Мы или они? Они — все эти люди, от которых она никогда не видела ничего хорошего. Они — погрязшие в своих страданиях, в своих страхах, своих нелепостях.       Ее любовь или их любовь?       Ее жизнь или их жизни?       — Здравствуй.       Джулия опустилась на колени перед простым обелиском, надпись на котором давно уничтожило время. Земля была мокрой, и брюки мгновенно испачкались, но ей было все равно.       Когда в прошлый раз Мэрилин позвонила и остановила ее, она не дошла сюда всего несколько метров. Здесь, под плоской могильной плитой, покоилось еще одно тело. Еще одно тело, которое в другом времени и другом пространстве примет в себя Танину душу, в котором эта душа пройдет немало мук и страданий и так и не сумеет обрести покой.       — Я все думала — за что? — сказала Джулия, касаясь ладонью холодного обелиска. — За что я полюбила тебя? Теперь я знаю. За то, что перед тобой никогда не существовало никаких преград. Ты делал только то, во что верил, невзирая на обстоятельства. Ты ставил высший смысл выше смысла личного. Сколько раз тебя казнили за это, сколько раз ты не справлялся и заканчивал жизнь, чтобы начать заново. Но ты всегда, всегда начинал заново.       Она улыбнулась, ощущая, как холодеют по обе стороны от носа капли случайных слез. Ей не было больно сейчас. Скорее то, что она испытывала, было печалью — светлой печалью и грустью и, наверное, немножко — самую малость — прощанием.       — Мы всегда были очень разными. Я предпочитала знать, ты предпочитал делать. Признаюсь честно, порой я ненавидела твои метания, твои попытки найти высокое в обыденном, твою неизменную энергию, льющуюся изнутри. Ты не знал слова «нет». Ты говорил: «Я собираюсь сделать это». И делал.       Разными… Да, это было действительно так. Как лед и пламя, как черное и белое, как свет и тьма. Вот только кто мог знать, что в итоге тьму выберет не только он, но и она тоже.       — Ничего уже не исправить. Когда ты ушел, я сделала свой выбор. И, знаешь, я не жалею об этом, пожалуй. Потому что только тьма дала мне силы прожить все эти жизни без тебя, прожить их, зная, что ты никогда уже не вернешься.       Вот только «никогда» оказалось куда более абстрактным, чем можно было предположить.       — Таня не хочет никакого апокалипсиса. Ты был бы обеими руками «за». Вот то, с чего ты начал, и то, к чему в итоге пришел. Она выбирает свободу выбора. Для всех, для каждого, пусть даже эта свобода оборачивается немыслимой болью. Ты бы выбрал спасение. Насильное — да, тяжелое — да, через боль, через кровь, но разве бывает иначе? Даже на этот свет мы приходим в муках и страхе, и никакое перерождение не может быть легким. Но она говорит: «Вы не смеете решать за них». Ты бы сказал: «Если звери привыкли к своим клеткам, это не значит, что их не нужно освободить».       Тяжело. Тяжело уложить в голове две разницы, полярные разницы, тяжело соединить в сердце прошлое и будущее, да и нужно ли это делать?       — Адам сказал, что я должна выбрать, — усмехнулась Джулия. — А должна ли? Или выбор на самом деле сделан давным-давно, и только страх мешает мне это понять?       Она наклонилась и коснулась губами холодной стали обелиска.       — Я не смогу от этого отказаться, — шепнула чуть слышно. — Я знаю, что не могу ничего изменить, но я не могу отказаться от шанса попробовать. Кто знает — возможно, я сумею завязать другой узел? Кто знает — возможно, что-то во мне или в ней станет другим? И тогда тебе не придется переживать все, что ты пережил. Весь этот ужас, всю эту тьму.       — Так кого ты в итоге любишь? Его или ее?       Джулия испуганно дернулась, и от этого движения неловко завалилась набок, ударившись локтем о могильную плиту. Выругалась сквозь зубы, снизу вверх глядя на стоящую рядом Мэрилин.       — Что ты здесь делаешь?       — Слушаю, — Мэрилин стояла, скрестив руки на груди, и, похоже, не собиралась помогать ей подняться. — Слушаю всю ересь, которую ты несешь, и удивляюсь, почему, прожив столько жизней, ты осталась такой дурой.       Дурой? Джулия неловко поднялась на ноги, как могла отряхнула брюки и со злостью посмотрела на Мэрилин.       — Конечно, дурой, — подтвердила та. — Исходя из того, что я слышала, ты собираешься каким-то образом повлиять на жизнь Тани, для того чтобы в будущем ее жизнь сложилась иначе, чем уже сложилась.       Сашка. Ублюдок. Он ей рассказал.       Джулия перешагнула через плиту и, раздувая ноздри от ярости, двинулась к тропинке. Она убьет его. Вырвет его болтливый язык и засунет туда, где ему, похоже, самое место.       — Юль, я не видела его с той ночи, — донеслось ей вслед, и она остановилась. Не видела? Нет? Тогда откуда…       — От верблюда, — Мэрилин подошла и встала рядом, по-прежнему держа руки скрещенными на груди. Похоже, она читала сейчас реакции Джулии как открытую книгу. — Я не идиотка, Юль. То, как ты смотрела на нее перед нашим уходом… Так ты умеешь смотреть только на него.       Джулия вздохнула.       — Я не хотела, чтобы ты знала.       — Да ты вообще много чего не хотела, — насмешливо сказала Мэрилин. — Чтобы я знала, чтобы Таня знала, чтобы она стала четвертой, чтобы она начала видеть, чтобы мы с Сашкой полюбили друг друга. Не много ли ты на себя берешь, а? Может, пора уже заняться собственной жизнью и перестать жалеть о том, что происходит с другими?       Джулия достала из кармана пальто пачку сигарет и закурила. Холодный ветер несколько раз гасил огонек зажигалки, прежде чем от кончика сигареты наконец пошел тонкий дымок.       — Думаешь, я теперь начну иначе к ней относиться? — продолжила Мэрилин. — Вот уж нет. То, кем она станет потом, меня мало волнует. Ты сама не раз говорила, что живем мы здесь и сейчас, — так почему же тогда тебя так взволновало ее будущее?       — Наше будущее!       — Нет, — покачала головой. — Не ваше. Ее.       Джулия пожала плечами и отвернулась, глядя на длинную цепочку оград и памятников. Зря Мэрилин пришла. Не нужен ей этот разговор, он все равно ничего не изменит.       — Послушай, — теплые руки обвили ее сзади, и пальцы, обтянутые кожей перчаток, сомкнулись на животе. — Нет никакой свободы в том, что ты делаешь. В ваших с ним отношениях ее тоже не было. Ты шла за ним как послушная собачка, принимая все, что он делал, — от начала и до конца. Пойми ты наконец: Таня — не он.       — Пока не он.       — Это неважно! Пока или не пока — какое это имеет значение? Мы живем здесь и сейчас, и здесь и сейчас она — не он. Она просто женщина, очень хорошая, светлая женщина, которая любит тебя всем сердцем.       Джулия выбросила сигарету и положила ладони поверх пальцев Мэрилин. В груди снова было больно и остро.       — Ты можешь видеть прошлое, ты знаешь будущее, но ты сама говорила: ни того, ни другого не существует. Скажи мне: если бы ты не знала, если бы ты не видела всего, что будет с ней потом, ты бы любила ее?       Это было самым сложным. Джулия вздрогнула, услышав этот вопрос, и замерла, словно застыв на месте.       Любила бы? Как знать. Возможно, что и нет.       — Попробуй вспомнить не его, — попросила Мэрилин тихо. — Вспомни ее. То, как вы встретились, то, какой ты была с ней. То, как ты шла рядом и поддерживала ее — что бы с ней ни происходило. Попробуй подумать не о нем. О ней.       Джулия закрыла глаза. Вода к земле, светлое к темному, мертвое — к живому. Расплетаются нити, сворачиваются снова в причудливый узор, и на них оседает каплями время.       Женщина, проживающая самую первую свою жизнь. Без груза, без проклятия, чистая и светлая. Или темная? И — «Кто это сделал с тобой? Отвечай мне!»       Она ведет ее к Адаму. Зачем? Потому что хочет разобраться, откуда столько тьмы, потому что хочет понять, будет ли эта женщина четвертой. Или потому, что ей хочется помочь?       Светлый мальчик толкает перед собой инвалидную коляску. Таня бледная, волосы сбиты в неаккуратные слипшиеся пряди. Она пьет чай и курит ее сигареты. И говорит о том, что явилось ей в видении. И снова это странное чувство: хочется оградить, хочется защитить. Она говорит «Джули», и от этого расширяются зрачки, и в груди что-то царапает то ли неловкостью, то ли чем-то другим.       Они сидят на крыльце павильона. Курят и разговаривают. Просто разговаривают, как самые обычные человеческие люди. Вот только очень хочется дотронуться почему-то. Ощутить пальцами тепло этой кожи, царапнуть ее легонько. Зачем? Чтобы убедиться, что она настоящая? Или за чем-то другим?       Ночная трасса Москва-Петербург. Музыка тихо льется из динамиков, по салону витает запах сигарет и каких-то незнакомых духов. Таня спит, прислонившись головой к стеклу, и губы ее двигаются во сне: как будто что-то шепчет, как будто пытается поговорить. И что-то в этом — очень знакомое, словно давно позабытое, но дергающее за нервы, колющее в живот тоненькими иголками.       Человеческий ужин с вином и задушевными разговорами. Почему она не уехала? Почему решила остаться? Уж точно не ради отдыха перед долгой дорогой — этой иллюзией пусть тешит себя Таня, для Джулии такой ответ не годится. Тогда зачем?       «Не бойся меня. Пожалуйста, не бойся». И — запах холодного моря, стук яблок, ударяющихся о землю, аромат весны и — совсем немного — меда с корицей. Касание пальцев — очень нежное, трепетное, от которого перехватывает дыхание и так быстро бежит по жилам горячая кровь.       Московская ночь. Они стоят на мосту, и Джулия рассматривает ее лицо. Обычное женское лицо, ничего особенного, вот только губы — они тонкие, они все в следах укусов, они обнесены холодным ветром и неровно подрагивают. И так хочется попробовать, какие они на вкус, так хочется коснуться их на секунду, прижаться, вобрать в себя, погладить языком, передавая в них тепло и забирая его обратно. Что это? Желание? Нет, не желание. Нежность. Безудержная нежность к этой маленькой женщине, такой беззащитной и такой сильной одновременно.       «Джу-ли». «Джу-ли».       Они целуются, держа друг друга за руки в полумраке кабинета. Глаза закрыты, и от этого ощущения становятся только сильнее, во сто крат сильнее. Она как будто вбирает в себя Танины губы, и отпускает, и вбирает снова. И это так правильно, это так прекрасно, что хочется, чтобы это не заканчивалось никогда. Вот теперь это желание. Оно возникает в кончиках пальцев, сплетенных с ее пальцами, поднимается вверх по рукам, растекается в груди и опускается к бедрам. И хочется прижать к себе это тело — нет, не это тело! Эту женщину! — и забраться ладонями под ее одежду, и сжимать, и гладить, и обхватывать губами.       Москва вечереет. Они идут вдоль реки, и Таня рассказывает ей о прошлом. И в ее рассказе нет ничего человеческого, и одновременно с этим он исключительно человеческий, искренний, не пытающийся приукрасить или приумножить ни единой детали. Она смешная. Она добрая. Она теплая. Она настолько чистая, что даже странно: как удалось той темной тетке вселить в нее столько черного? Это кажется невозможным, невероятным.       «Ты хоть что-нибудь чувствуешь ко мне?»       «Нет».       «Я приму все, что ты захочешь мне дать. И не стану просить о большем».       Джулия открыла глаза. Она снова стояла на пустынном кладбище, а в ее лицо заглядывала встревоженная Мэрилин.       — Ты так долго стояла не двигаясь, — сказала она тихо. — Как будто застыла.       — Я вспоминала.       Она притянула Мэрилин к себе и обняла, ладонью прижав ее голову к своему плечу. Милая девочка. Милая добрая девочка. Маленький кусочек нежности и дружбы.       На пути к новому дню я ни о чем не жалею.       Каждый день одинаков, и «завтра» просто не будет.       И я чувствую то, что я чувствую.       Потому что там, где ты оставила меня, царит холод.       Дарить любовь, ничего не прося взамен. Принимать другого таким, какой он есть, и не пытаться переделать. Уйти, осознав, что, оставшись, потеряешь в себе что-то ценное. И даже тогда не опуститься до упреков. Поблагодарить за то, что было, и молча уйти.       Человеческое? Или уже что-то другое? А впрочем, какая, к чертовой матери, разница?       — Юль, — тихо сказала Мэрилин, аккуратно выбираясь из ее объятий. — У тебя так сильно бьется сердце, что даже я это ощущаю.       — Наверное, дело в том, что я наконец поняла, — улыбнулась Джулия.       — Поняла что?       Улыбка становилась шире и шире. Джулия наклонилась и поцеловала холодный лоб Мэрилин.       — Помнишь, я говорила, что отсутствие чувств не означает отсутствие любви? Я могу ничего не чувствовать, но точно знать. Похоже, что все это время было именно так.       Мэрилин помрачнела. Уголки ее губ опустились, глаза стали грустными.       — Я помню. Значит, ты сделала свой выбор? Ты выбрала его?       Джулия покачала головой.       — Нет, Маш. Я выбрала себя. Наверное, впервые за все мои многочисленные жизни. Я выбираю себя.