Без судьбы

      Таня отступила назад. И еще немного. И еще. Джулия стояла на месте, не пытаясь пошевелиться или что-то сказать.       Свет и тьма, это какая-то игра? Или мир сошел с ума? Или она, Таня, окончательно спятила, и то, что она услышала, — звуковая галлюцинация?       Позади послышался рык, и пушистая тень прошмыгнула мимо Таниных ног, остановившись перед Джулией. Макс залаял, припадая на передние лапы, но почему-то дальше не двигался. Испугался?       — Макс, брысь отсюда! — опомнившись, скомандовала Таня, и пес, виновато крутя хвостом, медленно удалился обратно к печке. — Заходи, Джули. Только куртку отряхни.       Она ушла обратно в комнату, слушая, как Джулия снимает куртку, как трясет ее, сбрасывая снежные капли, как захлопывается дверь, как скрипят под ногами деревянные полы.       Когда Джулия вошла, Таня уже снова сидела на подоконнике и курила, медленно втягивая в себя дым. Она подошла, взяла стул, переставила его зачем-то и села верхом, опираясь локтями о спинку.       Тихо и гулко. Только дрова потрескивают в печке да Макс возится со своей пластиковой игрушкой и поскуливает тихонько.       — Где твоя машина? — спросила Таня, стряхивая пепел в чашку из-под чая. — Я не слышала звука мотора.       — Оставила за воротами. Не хотелось без спроса заезжать внутрь.       Удивительно. Раньше ей ни на что не требовалось разрешения. С чего бы теперь?       — Зачем ты приехала? Насколько я понимаю, тебя должны будут снимать не в Петербурге, а в Риге.       Пожала плечами и ничего не ответила. Таня вздохнула и, затушив сигарету, сползла с подоконника.       — Хочешь кофе? — спросила, предусмотрительно останавливаясь подальше. — Могу сварить.       И снова ответа не последовало. Джулия как будто перестала замечать ее, просто сидела, упираясь подбородком в ладони, и смотрела в одну точку.       Таня вышла из комнаты, налила в кружки воды, включила микроволновку. Глядя, как крутится внутри освещенный диск, она задумчиво перебирала собственные волосы: то собирала в хвост, то снова распускала, позволяя им спадать на плечи.       «Я люблю тебя». Эти слова ошеломили ее, напугали и как будто… расстроили? Джулия никогда не врет, значит, она как минимум верит в то, что сказала. Но почему тогда это прозвучало как ложь? Почему тогда это выглядит так, словно ее насильно привезли сюда, выбросили из машины и заставили говорить то, что она вовсе не хотела сказать?       Может быть, все же галлюцинация? Может, она войдет сейчас в комнату с двумя кружками горячего кофе, и стул окажется на своем обычном месте, и на столе не будет лежать чужая сумка, а на полу не будет следов от воды, капающей с кончиков ее растрепанных волос?       Но она вернулась, а мираж не исчез. Джулия сидела в той же позе, как будто за эти минуты и не пошевелилась ни разу. Таня поставила одну из кружек на стол, а со второй снова забралась на подоконник.       Теперь ей пришлось пошевелиться. Повернулась, дотянулась до кружки, сделала глоток. Посмотрела на Таню.       — Отвратительный кофе, — сказала без улыбки. — Ты так и не научилась его варить.       Таня кивнула, ощущая, с какой силой бьется в груди ее сердце. Свет и тьма, Джулия выглядела сейчас такой беззащитной, такой ранимой. Будто открытая рваная прореха на коже. Возможно, она была недалека от истины, когда думала, что ее заставили сюда приехать? Возможно, она сама сделала это?       Джулия пила кофе мелкими глотками и морщилась от его жара, и это движение мышц лица воскрешало в Таниной памяти все, что было здесь раньше, все, от чего так тепло и так горько рвалось из груди дыхание.       — Джули, — тихо сказала она. — Что с тобой? Расскажи мне.       Ее губы дрогнули, по горлу пробежала судорога. Таня смотрела и не верила своим глазам. Слезы? Она что… плачет?       Невероятное усилие потребовалось для того, чтобы не сорваться с места и не прижать к себе. Таня понимала: нельзя. Она отвернулась и закусила губами новую сигарету, торопливо прикуривая, и когда рядом зазвучал голос, она, дернувшись, едва не обожгла себе лицо.       — Я вспомнила все свои жизни. Оказалось, что отец тогда забрал не только чувства. Он забрал и часть памяти.       Таня посмотрела на Джулию. Та сидела, склонив голову. Слова, проникающие между ее губ, как будто выходили из самой груди и были глухими и гулкими.       — Всякий раз, появляясь в этом мире, мы делаем выбор. Можно сказать, мы выбираем цвет. Белый или черный, тьму или свет. Я… Я выбирала светлое. Почти всегда. Он почти всегда выбирал темное.       «Он». Снова этот «он». Свет и тьма, хватит ли у нее сил все это выслушать?       — Мы были как две стороны одной медали. Разные, но дополняющие друг друга. Вот только он влиял на меня куда больше, чем я на него. И это, пожалуй, самое сложное из того, что я теперь поняла.       Таня тихо вздохнула. Самое сложное?       — Спроси меня, зачем я искала его в каждой из своих жизней, — попросила Джулия глухо.       — Зачем? — хрипло откликнулась Таня.       — Правда в том, что я не знаю. Ты назвала бы это судьбой. Фатумом. Роком. Я думала, что не могу без него дышать. Оказалось — могла. Я думала, что не могу без него жить. И это я смогла тоже.       Она подняла голову и посмотрела на Таню. Лицо ее было таким напряженным, что выглядело высеченным из гладкого камня, почти мраморным. И только капли, стекающие по этому мрамору, напоминали о том, что это — не камень, это — живое.       — Почему ты мне все это говоришь? — спросила Таня.       — Потому что ты — не он.       Джулия закусила губу, а когда отпустила — на ней выступили капельки крови.       — Правда в том, что рядом с тобой я становлюсь лучше, чем я есть. Рядом с тобой я могу не бояться. Рядом с тобой свет во мне набирает силу и становится ярче. Вот в чем все дело, Таня. В этом-то, похоже, и заключается самое важное.       — Что? — только произнеся это, Таня поняла, что до сих пор боялась дышать. Пальцы ее ног свело судорогой, а затылку стало почему-то жарко.       — В каждой из своих жизней я искала его. И только теперь поняла, что важнее — не он. Важнее — я.       Она закрыла глаза и покачала головой. А когда открыла, в них снова блестели слезы.       — Понимаешь? — спросила она настойчиво. — Если убрать из схемы прошлое, все становится просто и ясно. Я — это просто я. А ты — это просто ты. Только и всего.       Таня очень хотела понять, но не могла. Что, свет и тьма, все это значит?       — Это значит, что для того, чтобы идти дальше, нужно отпустить то, что уже произошло. Тебе это проще, потому что это твоя первая жизнь. Мне сложнее, потому что моя — последняя. Но если отпустить прошлое, если не брать его в расчет, то получится, что значение имеет только то, чего я хочу. И то, что я выбираю с этим делать.       Она встала, аккуратно перекинула ногу через сиденье стула и медленно подошла к Тане. Остановилась совсем близко, так близко, что сердце в груди зашлось тяжелыми ударами. Посмотрела в глаза.       — Ты — не он. Он — это мое прошлое. Ты — мое настоящее. Я выбираю тебя.       Таня молчала. Она смотрела на Джулию, и пьянящая зелень глаз увлекала ее все дальше и дальше, глубже и глубже.       — Ты останешься? — спросила она тихо, еле слышно.       — Если ты позволишь.       Вот что было в этом взгляде. Вопрос. Впервые за все время в нем был вопрос. Она действительно не знала, она действительно сомневалась, она действительно колебалась и мучилась.       В эти секунды в этих глазах Таня действительно видела человека.       Она сползла с подоконника — аккуратно, медленно, так, чтобы даже случайно не дотронуться. Отошла на безопасное расстояние и попыталась улыбнуться.       — Надо сходить принести дров. Становится холодно.       Джулия резко втянула в себя воздух.       — Я могу помочь, если хочешь.       — Не надо. Ты не умеешь топить печку. Ты умеешь топить грешников в геенне огненной.       Таня отвернулась и вышла из комнаты. Накинула на плечи куртку, сунула ноги в старые растоптанные сапоги, натянула перчатки. На улице ей в лицо ударил холодный ветер, перемешанный с мокрым снегом, и от этого стало чуть легче.       Перетаскивая от сарая к крыльцу дрова, она думала о том, что сказала ей Джулия.       Вначале это странное «я люблю тебя», потом — «ты — не он», и в конце «я выбираю тебя». Что из этого было правдой? Во что из этого можно было верить, а во что нет?       И не выйдет ли так, что сегодня она поверит, а завтра снова что-то произойдет — какое-то пророчество, или предвидение, или еще какая мистическая дрянь, а в результате ее сердце снова разлетится на ошметки и будет зиять пустотой и болью?       «Люблю тебя» — это всего лишь слова. А что стоит за ними? Какие чувства? Какие решения?       Таня сложила на крыльце последние несколько поленьев и вытерла лоб. Дверь открылась изнутри, и Джулия, полностью одетая Джулия, вышла наружу.       Паника взорвалась в горле и забила ударами в виски. Уезжает? Передумала?       — Ларина, — сказала Джулия, нагибаясь и поднимая несколько поленьев сразу. — Тебе никто не говорил, что помощь принимать не стыдно? Особенно когда она тебе действительно нужна.       Эти слова, произнесенные быстро, ехидно и немного насмешливо, оживили воспоминания. Сломанная нога, лето, и она, Таня, прыгающая от машины к крыльцу.       — Кажется, кто-то говорил, — согласилась Таня, улыбнувшись и придерживая дверь открытой, чтобы Джулия могла пройти обратно в дом. — Но я плохо помню, кто именно.       — Это ничего. Мы найдем способы освежить твою память.       Вдвоем они быстро перетаскали дрова и сложили их у печки. Джулия с интересом смотрела, как Таня подбрасывает колотые поленья в раскаленное нутро, как гремит заслонкой. Спящий Макс открыл глаза, посмотрел на них и закрыл снова.       — Ты не хочешь загнать машину во двор? — спросила Таня, когда с печкой было покончено и они вернулись в комнату. — Ее едва ли кто-то угонит, конечно, но все же…       — Иди сюда.       Таня вздрогнула. Джулия стояла в двух метрах от нее и смотрела пристально, исподлобья. И это «иди сюда» было таким хриплым, таким теплым, таким пугающим и зовущим одновременно.       Ее подбородок касался высокого ворота свитера. Ее волосы мокрыми прядями рассыпались по плечам. Ее руки безвольно были опущены вдоль тела, а пальцы подрагивали — то ли от холода, то ли от ожидания.       — Я совсем не уверена, что… — прошептала Таня и осеклась на полуслове.       Джулия тяжело дышала. Грудь под свитером поднималась и опускалась неровными толчками. И было немного морозно, и немного знойно, и совсем чуть-чуть влажно.       — Иди сюда, — повторила она. И добавила тихо, умоляюще: — Пожалуйста, иди сюда.       Это было словно мольба, словно последняя просьба, словно крик о помощи. И Таня не смогла не откликнуться.       Она сделала шаг, потом другой, а потом рванулась вперед, накинулась, вцепляясь руками, вжимаясь всем телом, зубами прикусывая через свитер плечо.       Джулия коснулась ладонью ее щеки и вынудила поднять лицо вверх. Посмотрела — мгновение, не больше — и, склонив голову, нашла губами горящие губы.       Они целовались яростно, быстро, так, что через секунду Таня ощутила звон в ушах и — эхом — тяжелый стон, вырвавшийся из груди Джулии и растекшийся сладостью на ее языке. Языке, который уже толкался между губ настойчивыми движениями, который рвался внутрь, лаская и требуя.       Таня пальцами задрала подол свитера и нащупала пряжку ремня. Дернула, путаясь в застежке, и рывком расстегнула молнию. Скользнула ладонями выше. Под свитером ничего не было. Только кожа, горячая кожа спины, только трогательно торчащие лопатки, только аккуратная линия позвонков.       Кровать. Им нужна кровать. Или диван. Или что-то горизонтальное. Впрочем, вертикальное тоже подойдет.       Невозможно оторваться от губ, невозможно открыть глаза. Можно только толкать всем телом, впиваясь пальцами в кожу спины, пока не послышится грохот, пока под ногами не окажется диван и они не упадут на него, до крови кусая губы друг друга.       Это тело под ней, эта грудь, все еще укрытая чертовым свитером, эти ноги, обнявшие ее бедра, эти пальцы, зарывшиеся в ее волосах. Этот запах — он ощущается даже через слои ткани, которые так мешают, так некстати мешают.       Джулия рычит, откидывая голову назад, и в этом звуке явственно слышится: «Снимай». И Таня послушно садится на нее сверху, и тянет свитер, и отбрасывает его в сторону, открывая жадным рукам обнаженное, горячее, пахнущее свежим потом и желанием.       Она через голову стягивает собственную майку, и протягивает руки, и гладит, и ласкает пальцами — сильно, жестко, напористо.       — Ларина…       Это протяжное «а-а-а» — как будто стон, как будто мольба, и Таня откликается на эту мольбу. Ложится сверху, касаясь грудью груди, а живота — животом, и прижимается, и языком ласкает шею.       Ее колени упираются в диван по обе стороны от бедер Джулии, и она выгибает спину, ощущая жадные руки на своей пояснице. Руки, которые за пояс штанов подтягивают ее выше, и забираются под оба слоя ненужной ткани, и сжимают, и царапают ногтями.       — Ты не хочешь меня раздеть? — выдыхает Таня в губы Джулии и стонет, услышав в ответ:       — Не спрашивай, чего я хочу.       Треск поленьев в печке звучит слаще самой мелодичной в мире музыки. Жар, наполняющий все вокруг, исходит от сплетенных друг с другом тел, от полумрака приглушенного света, от стука мокрого снега, ударяющего в стекла окна.       Таня чувствует, как ладони Джулии скользят вниз, на живот, как пальцы тянут непослушную ткань, как гладят колкую дорожку, проникая чуть дальше и вдруг останавливаясь.       Она смотрит в глаза. В их зелени больше нет сомнений. Только желание, только первобытный восторг, только вопрос. Вопрос-просьба. Вопрос-снова-мольба.       И, не отрывая взгляда, тяжело выдыхая в приоткрытые губы, Таня двигается всем телом, опускаясь вниз.       Глаза вспыхивают невиданным ранее огнем. Зрачки становятся красными, яростными, но это не пугает, это лишь разжигает желание.       Таня медлит. Она знает, что Джулия не станет двигать рукой, она знает, что в этой близости все будет так, как хочет она, и это самое большое, это самое главное, что она может получить сейчас: возможность самой принимать решение. Возможность самой распоряжаться своим телом. И своей жизнью.       Ее бедра двигаются — медленно, осторожно. Она чувствует, как ощущение наполненности сменяется чувством пустоты, и снова наполненности. Она ощущает, как легко скользят в ней горячие пальцы, проникая глубже и глубже, утопая в ее влажности.       Зрачки Джулии становятся черными и огромными. Ее губы искривлены, грудь, прижатая Таниным телом, поднимается и опускается немыслимыми, хаотическими толчками.       — Ларина, — шепчет она, и голос ее дрожит, срывается от того, как много сейчас внутри нее, как много сдерживаемого, как много запретного. — Пожалуйста… Таня…       Яркая вспышка цвета возникает из ниоткуда и заливает собой все. Таня вцепляется пальцами в плечи Джулии и быстрым движением скатывается на пол, увлекая ее за собой. Мгновение — и преград больше нет.       Она стоит на коленях, упираясь щекой в мягкую обивку дивана, и царапает его ногтями, и кричит, ощущая, как мягкая грудь распластывается по ее спине, как натирает колени опущенная вниз ткань, как трется о заднюю часть бедер жесткость джинсов и как руки, обвившие ее по бокам и опустившиеся вниз, вытворяют что-то немыслимое, невообразимое, восхитительно-яркое.       Горячие губы целуют ее шею сзади, расстегнутая молния джинсов царапает ягодицу, и эта боль — легкая, почти незаметная — отзывается новыми и новыми вспышками, эхом отдается между раздвинутых бедер, растекается на двигающихся в безумном ритме пальцах.       Таня выгибает спину, подается назад, ей нужно больше, ей нужно все, что может дать ей эта женщина, любимая, единственная в ее жизни, потому что все, что было до нее, — было лишь эхом, вздохом, случайностью.       — Я люблю тебя, — горячее дыхание обжигает ее ухо, и сомнений больше не остается, потому что тело не может лгать, не могут лгать эти руки, терзающие ее с такой страстью, с таким восторгом. Не могут лгать губы, вжимающиеся в ее шею, и язык, слизывающий с позвонков капли пота. Не могут лгать пальцы, которые входят в нее так легко, словно самой природой предназначены для того, чтобы приносить это счастье, это бесконечное счастье, этот восторг отдавать себя целиком, отдавать себя полностью, без остатка.       Таня кричит, из последних сил вцепляясь пальцами в обивку дивана и оставляя на ней рваные следы. Джулия прижимается к ней сзади, теснее и теснее, и двигается всем телом в такт бешеному ритму собственных пальцев.       И когда воздуха в легких не остается окончательно, когда с последним выдохом Танино тело пронизывает сладкими судорогами, когда звон в ушах превращается в протяжный вопль, Джулия переворачивает ее на спину, усаживает на диван и, опустив голову, делает всего несколько движений губами и языком.       И яркий свет заливает собой все.       Таня тяжело дышит, закрыв глаза и опираясь спиной на подушки дивана. Джулия сидит у нее в ногах, прижавшись щекой к бедру. Они не могут шевелиться, они не могут разговаривать, они больше вообще ничего не могут.       И трещат поленья в печке, и скрипят во дворе деревья, и доносится откуда-то полузабытая мелодия полузабытой уже песни.       Были времена, когда я согласилась бы с теми,       Кто говорил, что таких, как ты, не бывает,       И ты всего лишь любовный морок.       Но потом ты нашла меня, и все изменилось,       И я снова научилась верить.       Мы не идеальны,       Мы будем учиться на своих же ошибках.       И пока это происходит,       Я буду доказывать свою любовь к тебе.       Я не боюсь попробовать снова,       Я еще не готова, но уже хочу.       И даже больше.       Я выбираю тебя.       Я выбираю тебя.