Без судьбы

      — Тань, ну в чем дело? Где тебя носит?       К ней одновременно кинулись Катя, оператор и гример. Таня, задыхаясь, сбросила шубу на стул и изобразила виноватое лицо. Гример, стеная и охая, усадил ее в кресло и принялся колдовать над лицом, оператор критично осматривал ее наряд.       — Бантееву позовите, — скомандовала Катя. — Через десять минут начинаем.       Она сунула в Танины руки несколько листков сценария.       — Читай.       Пока гример пытался привести в порядок Танины волосы, она просмотрела текст. Свет и тьма, что они там понаписали!       — Катя, при чем здесь мой сын? — возмутилась она. — Зачем?       — Это Наташина идея, — с виноватым лицом объяснила Катя. — Вообще-то она сказала, что ты не против. Это так?       Таня вздохнула. Боль тисками сдавила грудь. Втягивать во все это ребенка? Отвратительно, но если вспомнить о цели, то получается, что втянуть нужно. Иначе, если победит Джулия, ее сына ждет та же участь, что и всех остальных людей. Насильственное просветление, пробуждение и, возможно, смерть.       Тяжело и трудно было думать об этом, помня о прошедшей ночи. Ужасно было думать об этом, до сих пор ощущая телом прикосновения любимых рук. Но выбора не было. Судьба, черт бы ее побрал.       — На кладбище поедем послезавтра, — сказала Катя, поняв, что Таня не станет возражать. — Сегодня снимаем здесь и немного на улице.       — Подожди, — Таня посмотрела на второй листок. — А как вы собираетесь снимать моего сына? Он же в Израиле с отцом.       — Мы договорились, что они прилетят послезавтра. На один день.       Таня покачала головой. Рома в своем репертуаре. Мог бы позвонить и сказать.       Впрочем, неважно! Совсем скоро она сможет обнять сына, вдоволь надышаться его теплом, провести с ним хотя бы несколько часов.       Настроение стремительно рвануло вверх. И когда в комнату вошла Наташа, Таня готова была ее расцеловать только за то, что она придумала эту идею со съемками ребенка.       — Мы готовы, — сообщил гример, и Катя скомандовала: — Внимание, начинаем!       В несколько дублей сняли встречу с Наташей. Таня скрипела зубами, но старательно изображала радость. Затем операторы переустановили свет и сняли помещение.       — Это ритуальный котел для зелий, — говорила Таня, посмеиваясь про себя и демонстрируя глиняный горшок, привезенный ею из Израиля. — Без котла ничего быть не может, потому что в обычном тазу это не варится.       Дубли шли один за другим, глаза горели от агрессивного макияжа, нанесенного гримером, а Таня думала только о том, когда же все это закончится.       Наконец объявили перерыв, и Катя поманила Таню за собой на балкон. Вручила бумажный стакан с кофе, протянула пачку сигарет.       — Осталось немного, Тань. Сейчас поедем в центр, поснимаем на улице, и — до послезавтра свободна. Если хочешь, могу тебя домой потом отвезти.       — Не надо, — Таня с наслаждением закурила. — За мной заедут.       — Кто?       Катины глаза сузились, губы дрогнули. Таня с удивлением посмотрела на нее.       — Женщина, — с вызовом сказала она. — А что?       — Ничего, — быстро ответила Катя, выдавливая улыбку. — Лишь бы не Ванг.       Дверь за их спинами скрипнула, и на балкон вышла Наташа.       — Ну что, девушки-красавицы? — хрипло сказала она. — Я вам больше не нужна сегодня?        — Нет, Наташ, спасибо за помощь, — отозвалась Катя.       Наташа посмотрела на Таню.       — Беглянка нашлась, да, Танюш? — усмехнулась. — Я весь поезд на уши подняла, чтобы тебя найти, пока не поняла, что ты просто сбежала.       Тане стало стыдно. И правда, детский поступок какой-то. Глупый.       — Позвони мне, когда будет минутка, — добавила Наташа. — Или в гости заезжай. Просто так, как раньше.       Она попрощалась и ушла, а Таня молча докуривала, думая о том, что это самое «как раньше» было совсем недавно, а кажется, будто уже не один год прошел.       В центр Питера они доехали на Катиной машине. Пока операторы устанавливали камеры и о чем-то тихо переругивались, Таня спустилась по ступенькам к Фонтанке и опустила в холодную воду кончики пальцев.       Скоро зима. Редкие хлопья снега, падающие на воду, тают не сразу, а какое-то время лежат на поверхности, как будто из последних сил цепляясь за жизнь. Так и она, Таня: цепляется. Изо всех сил.       Финал шоу будут снимать в конце декабря. Значит, осталось меньше двух месяцев, после которых — как ни крути — все будет закончено. Либо у Джулии получится, либо нет, но рядом она в любом случае не останется.       — Внимание, снимаем!       Таня снова говорила по памяти текст, послушно двигалась туда, куда указывала Катя, послушно улыбалась, послушно хмурилась.       Наконец прозвучало заветное «Всем спасибо, снято». Таня немедленно схватилась за телефон.       Было что-то невообразимо волшебное в том, чтобы просто набрать номер, переждать тянущиеся гудки и, услышав тягучее «алло», выдохнуть:       — Я у Казанского собора. Приезжай. Пожалуйста. Я жду тебя.       Время тянулось невыносимо. Таня попрощалась с Катей, выпила кофе с операторами, выкурила несколько сигарет, а Джулия все не ехала и не ехала.       Наконец синяя машина остановилась у тротуара и мигнула фарами. Таня, спотыкаясь, подбежала и села в салон.       Джулия наклонилась к ней и поцеловала — легко, быстро, осторожно.       — Все хорошо? — спросила весело.       — Все хорошо, — подтвердила Таня, глядя в ее блестящие зеленью глаза. — Поехали домой. Хватит с меня Питера на сегодня.       И они действительно поехали, и Джулия левой рукой крутила руль, а правой завладела она, Таня. Сняла все кольца — одно за другим, и гладила кожу пальцев, и касалась окружности ногтей.       И казалось, что за пределами этой машины ничего не существует, что мир вокруг растворился в вечном «ничто», и остался только запах духов, только тепло пальцев, только смешная картинка, приклеенная на бардачке.       Поздно вечером, когда, напарившиеся в бане и завернутые в длинные махровые полотенца, они сидели на диване и пили вино, Таня сказала:       — Если бы можно было остановить время, я бы сделала это прямо сейчас.       Джулия улыбнулась. Она рассматривала сквозь стекло бокала темно-красное вино и задумчиво хмурила брови.       — Ты действительно что-то чувствуешь ко мне? — спросила Таня, замирая от собственной смелости.       — Тебе все же нужны гарантии? — усмехнулась Джулия. — Да. Я действительно что-то чувствую к тебе.       Тепло и свет. И треск поленьев в печке, и завывающий ветер за окном.       — Я бы хотела провести с тобой весь остаток жизни, — сказала Таня задумчиво. — Знаю, что это невозможно, но я бы очень хотела. Мне даже кажется, что я готова была бы от многих вещей отказаться для того, чтобы это стало реальностью.       Джулия вздохнула, и этот вздох Таня понять не смогла.       — Знаешь, — услышала она. — Мне кажется, самое главное — это четко видеть предел, за который нельзя заходить, отказываясь от чего-либо. Иначе в какой-то момент придется оглянуться и понять, что отказалась от самого главного. От себя.       — Именно это случилось с тобой? Ты можешь рассказать?       Она была уверена, что Джулия покачает головой и надолго замкнется в себе, но — удивительно! — она лишь усмехнулась еще раз и сказала:       — В смешении света и тьмы очень легко заблудиться. Я проживала век за веком и гнала от себя мысли о том, что тот, кого я люблю всем своим существом, уже совсем не тот, кого я полюбила в самом начале.       — Это естественно, разве нет? Люди меняются.       — Люди? Возможно. Но мы не были людьми в общем понимании этого слова. Лилит сказала однажды, что мы с ним — это физическое воплощение борьбы, вечной борьбы добра и зла, тьмы и света. И во многом она была права.       Таня сидела тихо, замерев. Она боялась спугнуть этот тихий поток откровенности, этот задумчивый и грустный голос.       — Я стала темной, когда он стал светлым. Он был темным, когда светлой была я. И похоже, что это константа. Неизбежность.       Джулия поставила бокал на пол и повернулась к Тане. Убрала вьющуюся прядь волос, упавшую на ее щеку.       — Понимаешь? Я хотела быть равной, а стала всего лишь отражением. Потому что отказалась ради него слишком от многого.       Таня подумала, что, кажется, понимает. Она вспомнила собственные отношения с мужем. Вначале она перестала носить браслеты, потому что ему это не нравилось, потом научилась выращивать розы, потому что нравилось, а через какое-то время забыла, что такое быть собой. И стала им.       — От чего ты отказалась? — спросила она.       Джулия усмехнулась.       — Ты правда хочешь обсуждать это сейчас?       Она смотрела пристально и жарко, и Таня под ее взглядом плавилась, улетала куда-то далеко, ощущая, как становится рваным дыхание, как напрягаются мышцы бедер и сжимаются пальцы рук.       — А чего хочешь ты?       Джулия забрала из ее рук бокал и поставила на пол. Встала на ноги. Медленно распутала узел полотенца на груди. И опустила руки.       Она стояла, возвышаясь над Таней, волосы ее белым полотном стекали на плечи, кожа груди на глазах покрывалась мурашками — маленькими, едва заметными.       Таня протянула руки, но Джулия шагнула назад, отрицательно покачав головой. В ее глазах заблестело что-то дразнящее, насмешливое.       — Смотри, — сказала она, улыбаясь. — Я покажу тебе, чего я хочу.       Застыв и забыв о дыхании, Таня смотрела, как она медленно ведет ладонями по бедрам, поднимаясь выше, к бокам, как касается кончиками пальцев татуировки на животе и поднимается еще выше, чтобы через мгновение положить ладони на грудь и сжать ее, пропуская между пальцами коричневые, затвердевшие то ли от холода, то ли от желания соски.       — Видишь? — Таня с трудом заставила себя оторвать взгляд от ее груди и посмотреть в глаза. — Они хотят твои губы. Твой язык. Влажность твоего рта.       — Джули, — угрожающе прошептала Таня, подаваясь вперед. — Прекрати издеваться.       — А то что?       Она повела головой, и пряди волос упали на грудь, пряча ее от взгляда и распаляя желание еще сильнее. Ладони медленно опустились вниз. Таня как завороженная следила за их движениями. Вот они гладят живот, вот кончики пальцев касаются татуировки, а вот опускаются ниже и проводят по треугольнику щетинки внизу живота.       Танины бедра инстинктивно сжались. Не отрывая взгляда от пальцев Джулии, она развязала собственное полотенце и распахнула его, застонав от ощущения прохладного воздуха на разгоряченном теле.       — В эту игру можно играть и вдвоем, — улыбнулась, увидев, как вспыхнули глаза, как загорелись знакомым уже огнем зрачки.       — Можно, — согласилась Джулия тихо и опустила ладонь ниже, раздвигая бедра.       Они не отрываясь смотрели друг на друга, и в этом пересечении взглядов разгорался такой пожар, такая магия, какой еще не видывал мир.       Джулия подняла руку вверх и провела кончиком пальца по нижней губе. Коснулась языком.       — Джули…       Таня смотрела, как палец скрывается между губ, как появляется обратно — влажный, поблескивающий, и чувствовала, как напрягаются все мышцы ее тела, как покрывается потом кожа, как сжимаются сильнее и сильнее бедра.       — Все еще интересно, чего я хочу? — Джулия наклонила голову, исподлобья глядя сквозь упавшие на лицо пряди волос, и резким движением опустила руку вниз.       Таня ахнула, увидев, как скрывается ладонь между распахнутых бедер, как длинные тонкие пальцы проникают внутрь и начинают двигаться — медленно, но с каждой секундой набирая и набирая темп.       Джулия была похожа сейчас на древнегреческую богиню, на Афродиту, спустившуюся вниз с Олимпа, чтобы предаться страсти с земным существом. Она закусила губу. Она не отрываясь смотрела на Таню. Она двигалась навстречу движениям собственных пальцев и постанывала в такт.       И когда прошла еще секунда, и воздух окончательно исчез из легких, и что-то взорвалось в животе, разливаясь брызгами яркого света, Таня больше не смогла ждать.       В ее висках колотилось что-то безумное, яростное, что-то животное и древнее. Она ощущала себя охотником, почуявшим добычу, древним варваром, впервые в жизни увидевшим и возжелавшим женщину.       Как невыразимо прекрасно коснуться наконец этой горячей, влажной кожи! Как сладко прижаться губами к губам, и проникнуть между ними языком, и ласкать, ласкать, наказывая, завоевывая, забирая себе.       Как невероятно жарко схватить за кисть эту дразнящую руку, и сжать крепко, и управлять ею, заставляя раз за разом погружать внутрь покрытые влагой пальцы.       Сильно. Настойчиво. Яростно. До судорог в ногах, до головокружения, до сумасшедшего звона в ушах, сквозь который слышно отрывистое, дрожащее:       — Embrasse-moi... Baise-moi…       Упасть на колени и вобрать ртом эти пальцы, крепко обхватывая губами, лаская языком, слушая яростные стоны, втягивая в себя упоительный запах любви и наслаждения.       И снова — внутрь, добавив к ее пальцам свои, больно, глубоко, но там, внутри, так тесно, так влажно, что эта боль растворяется в их общих движениях, расплывается в крике, туманит рассудок.       — Encore… Encore…       И — еще и еще, вверх и вниз, до умопомрачения, до трепета, до вибрации, возникающей в горле и опускающейся в сжатые тесно бедра.       — Leche-moi… Fais le pour moi…       Вынуть пальцы, резко, быстро, вызвав еще один крик, и схватить за бедра, впиваясь ногтями в кожу, и вжаться языком туда, где было так больно, так тесно, так невыразимо прекрасно и горячо.       Ласкать яростно, исступленно, оставляя на бедрах царапины, пытаться открыть глаза и не суметь, потому что если открыть, если увидеть перед собой это горячее, влажное, раскаленное, то все закончится в ту же секунду, в то же мгновение, быстро и ярко.       Но как восхитительно это ощущение власти и торжества! Как упоительно ощущать нарастающую дрожь на кончике языка и знать, чувствовать, понимать, что если сделать всего несколько движений, совсем чуть-чуть усилить нажим, то там, где все и без того потрясающе тесно, станет еще теснее, и крик станет громче, и…       Таня ладонями ощутила судорогу, прошедшую по телу Джулии, — по позвоночнику вниз, сквозь ягодицы, сквозь разведенные бедра, и эта судорога вошла в нее саму, пробежалась по языку, губам, опустилась к горлу, прошлась сквозь сердце и взорвалась безудержным фейерверком между тесно сжатых бедер.       Они упали на пол — на спины, рядом друг с другом, не способные пошевелиться, не способные сказать ни слова.       И кто знает, сколько времени прошло, прежде чем Таня услышала тихое и пугающее:       — Ты можешь не верить в то, что я сейчас скажу. Но я никогда, за все свои жизни, не испытывала ничего подобного.       Таня от удивления даже нашла в себе силы повернуться на бок и посмотреть. Джулия лежала, глядя в потолок, и лицо ее выглядело растерянным и очень странным, на грани невинности и бесстыдства. Как будто и то и другое слилось в ней в эти минуты и образовало собой удивительный коктейль, заставляющий ресницы дрожать, а глаза — гореть сумасшедшим огнем.       Она не умеет лгать. Но как это может быть правдой? Как?       — Я не знаю, — услышала она тихое. — Не знаю как. Но это правда.       Таня нашла ее ладонь и сжала в своей. Нежность, затопившая ее от головы до пят, была мучительной, была такой острой, что казалось: еще чуть-чуть — и сердце разорвется к чертовой матери на мелкие ошметки.       — Скажи по-французски, — попросила она, удивляясь, как хрипло и с какой дрожью зазвучал ее голос. — Пожалуйста, скажи.       — Mon amour, — прошептала Джулия, сжимая ее ладонь. — Je n`aime que toi.       Toujours.