Без судьбы

      — Давай прокатимся по рекам и каналам?       — Ларина, ты обалдела? Ноябрь месяц на дворе, какие каналы? Лучше идем куда-нибудь в тепло.       — В тепло? А помнишь, каким способом ты согревала меня все утро? Я могу согреть тебя тоже.       — Прямо посреди Невского?       — Прямо посреди Невского.       Она попыталась прижать к себе Джулию, но та вырвалась и с гордым видом отпрыгнула в сторону. Это выглядело очень забавно: высокая, красивая, ярко накрашенная женщина скачет по проспекту, смеясь как девчонка.       — Ладно, пусть будут не реки и каналы, — сдалась Таня, поймав все-таки Джулию за руку. — Но и сидеть в тепле я не согласна. Идем тогда гулять.       — Замкнутый круг, — Джулия закатила глаза. — Ладно, черт с тобой. Идем гулять.       Через полчаса Таня пожалела о собственной настойчивости. Стоило им дойти до Дворцовой набережной, как под куртку окончательно проник холод сырого питерского ветра. Даже на площади негде было от него спрятаться: он легко огибал Александрийский столб, стекал по стенам Зимнего дворца и забирался прямиком под одежду.       А Джулия, казалось, вовсе не мерзла. Она лишь насмешливо смотрела на Таню, будто ожидая, когда та сдастся.       — Может, сходим на экскурсию? — стараясь не стучать зубами, предложила Таня. — Посмотрим картины.       Джулия подняла бровь.       — Картины посмотрим? Или погреемся?       — Картины, конечно, — не сдавалась Таня. — Я, например, ни разу не была в Эрмитаже. Только в детстве, давно.       — Знаешь что, Ларина? — Джулия притянула ее к себе и заглянула в лицо сверху вниз. — Сдается мне, что дело вовсе не в любви к живописи, которая внезапно в тебе проснулась, а в том, что тебе просто холодно, но ты слишком упрямая, чтобы это признать.       На Танино счастье, в кармане Джулии зазвонил телефон. Однако взгляд, который она кинула на Таню, прежде чем вынуть его и нажать «Ответить», намекал на то, что разговор вовсе не окончен.       — Привет, — Джулия слегка поморщилась и продолжила. — Да, все еще здесь, а что?       Пауза. Снова наморщенный лоб.       — Замечательно. И что дальше?       Еще одна пауза.       — Нет, не хочу.       Тяжелый вздох. Быстрый взгляд.       — Абсолютно точно.       Таня сжала губы. Кто это? А Джулия уже нажала «отбой» и убрала телефон на место. Ее лицо выглядело очень холодным и очень злым.       — Что случилось?       Пожала плечами, выдавила улыбку.       — Ничего. Одна назойливая особа решила, что ей очень нужно со мной встретиться.       Назойливая особа? Свет и тьма, о ком она говорит?       — Лилит, — быстро сказала Джулия и зачем-то оглянулась по сторонам. — Мы встречались с ней вчера, пока ты была на съемках. Теперь она снова хочет увидеться.       Хорошее настроение испарилось, будто его и не было. Таня вспомнила летнюю террасу кафе и красивую — дьявольски красивую! — женщину, которую, похоже, что-то связывало с Джулией. Связывало давно и прочно.       — Тань, — услышала она сердитое. — Идем смотреть твои картины, ладно? И прекрати забивать себе голову.       Но Тане уже не хотелось никаких картин. Она даже согрелась — настолько много ревности всколыхнулось в груди. В ее глазах невольно всплывали совсем другие картины, вовсе не импрессионисты: Джулия и Лилит вместе, обнаженные, прекрасные, касающиеся друг друга, и…       — Ларина!       Джулия с силой схватила ее за плечи и сжала, заставляя задрать голову вверх и посмотреть в глаза. Она не просто сердилась, она была в ярости.       — Послушай меня, — быстро сказала она. — Не имеет никакого значения, что было в моей жизни до тебя, а в твоей — до меня. Это неважно. Это игрушки. Не более того. Ты же не станешь ревновать меня к моим собственным рукам, верно?       «Почему нет? — подумалось Тане. — Вполне могу».       — Это неважно, — отчеканила Джулия еще раз. — Слышишь? Прошу тебя, запомни это, запомни раз и навсегда: все, что было до тебя, не имеет значения.       Все это было правильно, и верно, и, наверное, было истиной, но сердце почему-то считало иначе. Таня подумала о том, как много всего прошла Джулия без нее. До нее. Раньше. И Лилит, и таинственный «Он», и многие, многие, многие другие…       — Ларина!       — Я знаю, знаю! — быстро сказала Таня, боясь, что Джулия разозлится окончательно. — Я понимаю, Джули. Но я… ничего не могу с собой поделать.       — Да черт бы тебя побрал!       Джулия схватила ее за руку и потащила за собой. Она шла очень быстро, Таня едва поспевала за ней. Путь, который по дороге сюда занял у них больше часа, они прошли минут за двадцать. Молча, торопливо, почти бегом.       Мигнула, снимаясь с сигнализации, машина. Джулия распахнула дверь и толкнула Таню на переднее сиденье. Обошла машину и села за руль.       Стоило ей завести мотор, как динамики взорвались громкой музыкой.       «Странно: когда мы ехали сюда, музыка не играла вовсе», — подумала Таня, а через мгновение уже не могла думать ни о чем.       Джулия ехала с такой скоростью, что дома, пролетающие мимо, сливались в сплошную серую полосу, бесконечную полосу, однотонную и страшную.       Было непонятно, куда они едут и зачем, но Таня боялась спрашивать. Даже когда машина остановилась и Джулия выскочила наружу, Таня не рискнула возражать. Вышла следом за ней, послушно взялась за руку и поспешила следом.       Она привезла ее на кладбище. Какое-то старинное кладбище, полное полуразрушенных памятников и забытых могил. Тащила за собой по дорожкам, видимо, четко зная направление, и тяжело дышала от ярости.       После очередного поворота она остановилась, рывком толкнув Таню к обелиску. Старому, истертому от времени, без надписей и опознавательных знаков.       Таня посмотрела: обелиск как обелиск. И что?       — Здесь лежит мое тело, — сказала Джулия холодно, и Таня поежилась от звука ее голоса. — Одно из них. Одно из многих. Мужское. Можешь себе представить, что от него осталось? А ведь это тело жило, оно касалось женщин, и женщины касались его. Его ты тоже будешь ревновать?       Таня попятилась, но Джулия ухватила ее за плечи и подтолкнула обратно.       — Это — оболочка, материя, прах. Это не имеет никакого значения.       — Да? — Таня обернулась и посмотрела на Джулию. — Тогда почему ТЫ ревнуешь меня к Юлику? К Кате? Потому что они пока еще не прах?       Она увидела, как дернулись губы Джулии, как сжались в страшную узкую полоску, и пожалела о том, что спросила. Но исправить было ничего нельзя.       — Я не ревную, — услышала она спокойное и ледяное. — Я заявляю свои права. Это другое.       Таня подумала, что ей послышалось. Но весь вид Джулии говорил об обратном. Свет и тьма, она что, серьезно?       — Права? — повторила Таня, леденея. — То есть ты хочешь сказать, что тебе не нравится, когда покушаются на твою собственность, так? Когда пытаются отобрать твою игрушку?       — Нет, — быстро сказала Джулия. — Я хотела сказать другое.       — А сказала именно это.       Они замолчали обе, гневно глядя друг на друга. Тане страшно хотелось подобрать с земли что-нибудь тяжелое и просто стукнуть Джулию по голове — чтобы не смела смотреть так, чтобы не смела говорить такие ужасные вещи.       — Ларина, — услышала она злое. — Я просто знаю, сколько бед способна натворить ревность. И я не хочу, чтобы это происходило с тобой.       — Тогда почему ты запрещаешь мне то, что делаешь сама? — выкрикнула Таня. — Почему ты задаешь мне вопросы о том, кто был в моей постели до тебя, и лишаешь меня права делать то же самое? Тебе проще, тебе гораздо проще: в моей жизни было не так много людей! А в твоей? Тысячи? Миллионы?       — Они не имели значения!       — Откуда мне это знать?!       Ярость стала такой огромной, что распирала сердце изнутри. Таня чувствовала, что еще чуть-чуть — и что-то взорвется в груди, разлетится на осколки. Она наступала на Джулию, крича, и та пятилась, пятилась назад.       — Не слишком ли много ты требуешь от меня? — кричала Таня. — Сначала ты ничего ко мне не чувствуешь, но позволяешь быть рядом. Потом отталкиваешь, заявляя, что я тебе больше не нужна. Потом снова приближаешь, потому что оказывается, что все же нужна. Потом ты приезжаешь и говоришь, что выбираешь меня, а не его! И все это — за какие-то несчастные несколько месяцев! А теперь ты хочешь, чтобы я не ревновала?       Джулия споткнулась и упала на землю, обхватив ладонями колени. Таня остановилась, глядя на нее сверху.       — Ты понимаешь, как трудно любить, зная, что все скоро закончится? — крикнула она, окончательно погружаясь в ощущение ярости и гнева. — Понимаешь, как трудно не думать о том, что все закончится из-за тебя, потому что ТЫ так решила?! Решила сама, не спросив меня! Я не могу не думать о том, что ты уйдешь! Не могу не думать о том, что ты уйдешь добровольно!       Она ахнула, когда Джулия поймала ее руку и дернула, опрокидывая на себя. Обняла, прижала крепко, не давая вырваться. Таня пыталась: дергалась, лягалась, но тщетно. Постепенно она затихла в кольце рук, прижалась щекой к плечу, всхлипнула горестно.       — Легко говорить: «Не думай о будущем», — прошептала она. — А как не думать, если я считаю каждую минуту, проведенную с тобой? И завидую, страшно завидую тем, у кого этих минут было больше.       Джулия молча обнимала ее, укачивая. И постепенно Таня успокаивалась. Вдыхала запах ее волос, слушала стук ее сердца и успокаивалась.       Свет и тьма, сколько же всего ей еще предстоит пережить рядом. Сколько всего ей придется ощутить и принять в себе. Сколько всего…       — Ларина, — услышала она ласковое. — Послушай меня, пожалуйста. Я же здесь, правда? Мы обе все еще здесь. Неужели этого недостаточно?       — Мне всегда будет недостаточно, — выдохнула Таня. — Сколько бы ты ни дала мне, этого всегда будет мало.       Джулия вздрогнула от этих слов и прижалась губами к ее волосам. Ее тело тряслось — то ли от холода, то ли от сдерживаемых слез.       — Знаешь, — сказала она, помолчав. — Трахаться у нас получается куда лучше, чем разговаривать.       Это вовсе не было смешно, но Таня почему-то улыбнулась. Да, так и есть. Может быть, оттого, что в сексе у нее не возникало вопросов. Отдаваясь Джулии или забирая ее себе, она точно знала: это — все это! — принадлежит только ей, ей одной. На целый миг, растянувшийся в вечность.       — Идем, — предложила Таня, поднимаясь на ноги и протягивая руку. — Я ужасно замерзла и хочу кофе.       — Серьезно? — Джулия ухватилась за протянутую руку и тоже встала. — То есть упрямый баран все-таки готов признать, что зря упрямился?       Таня засмеялась, обнимая ее за плечи и целуя холодную щеку. Она и правда была готова.       Они прошли по дорожкам, миновали полуразрушенную кладбищенскую ограду и сели в машину. И был Питер, пролетающий мимо окон, и была холодная серость Фонтанки, виднеющаяся сквозь окна теплого кафе, и много кофе, и розовеющая кожа, и касания рук под столом — как шестиклассники!       И было много поцелуев на маленьких мостиках через реки и каналы, обветренные губы, глупые и наивные слова, обжигающие уши признаниями, и мягкая нежность в середине груди, и радость просто идти рядом, держась за руки, и втягивать в себя запах холодного осеннего города.       И становилось неважно, что все это — вовсе не навсегда, и само это слово «навсегда» улетало куда-то, становилось маленьким и едва заметным, потому что Таня чувствовала: все это, то, что происходит с ней сейчас, куда важнее, чем все, что будет потом.       Они больше не говорили о ревности. Приехали домой затемно, растопили баню, а после — долго-долго лежали под одеялом на широкой кровати, и гладили друг друга, и прижимались губами, и застывали на мгновение в вечном молчании.       Утром Джулия отвезла ее на съемки. Высадила возле кафе рядом с каналом Грибоедова, махнула рукой и умчалась, пообещав заехать вечером. А Таня, едва выйдя из машины, забыла обо всем на свете.       Навстречу ей бежал, спотыкаясь и крича что-то, ее маленький сын.       Когда первые минуты встречи были позади, и Таня вдоволь надышалась запахом его волос, и выслушала все сбивчивые и запутанные новости, к ним подошли Катя и Рома.       Обнялись. Гриша не выпускал ее, держался руками за шубу, и вышло так, что в объятиях они слились втроем — она, ее сын и ее муж. Бывший муж.       Следовало признать, что развод пошел Роману на пользу. Он выглядел очень довольным, посвежел, даже морщины на лице как будто немного разгладились.       — Рад тебя видеть, — улыбнулся, заглядывая Тане в глаза. — Прости, что получилось приехать только на день: слишком много работы.       Таня кивнула, улыбаясь. Ее переполняла нежность и благодарность.       — Мам, а мы пойдем гулять? — Гриша дергал ее за рукав шубы и смотрел снизу вверх, выглядывая из-под широкой резинки теплой шапки, наползающей на его лоб. — Я хочу на карусели, папа сказал, что здесь не хуже, чем в Диснее.       Таня посмотрела на Катю. Та стояла рядом, но при этом как будто чуть-чуть в стороне, и улыбалась, глядя на них.       — Два часа, Тань, — ответила она на незаданный вопрос. — И вы можете быть свободны.       Съемки на этот раз пролетели быстро, одним махом. Не успела Таня опомниться, как все уже закончилось и они с Ромой и Гришей оказались на заднем сиденье такси, увозящего их в сторону Крестовского острова.       Рома сидел, обнимая Таню за плечи, Гриша уткнулся лицом в ее плечо, и было так тепло, так восхитительно тепло, как будто все вернулось, и они снова семья, и мир кругом снова простой и понятный.       В парке Гриша отправился кататься на машинках, а Таня с Романом заняли столик на веранде кафе и заказали по бокалу глинтвейна.       — Он не замерзнет? — спросила Таня, согревая ладони дыханием. — Все-таки ноябрь месяц.       — Пусть катается, — отмахнулся Рома. — Он так долго этого ждал. Нечестно было бы отбирать у него эту радость.       Он внимательно посмотрел на Таню и подмигнул ей.       — Рассказывай, Танюшка. Как живешь? Мы видели все выпуски шоу, специально заходили в интернет, чтобы посмотреть. Не понимаю, зачем тебе это, но могу сказать: выглядела ты очень достойно.       — Спасибо, — Таня улыбнулась, принимая из рук официанта бокал с горячим вином, пахнущим гвоздикой. — На твой вопрос очень сложно ответить, если честно. Моя жизнь сильно изменилась, и я не уверена, что ты сможешь понять то, что в ней происходит.       — Попробуй, — пожал плечами Рома. — Раньше нам как-то удавалось понимать друг друга.       Да, верно. Вот только это было очень давно. Слишком, мучительно давно.       — Я полюбила, — улыбнулась Таня, отмечая, что эта новость не вызвала у Ромы никаких эмоций. Разве что удивление. — Полюбила очень хорошего, но очень сложного человека. И мне сейчас довольно трудно, потому что я знаю, что наши отношения так или иначе скоро закончатся.       — Почему? — спросил Рома мягко. — Он женат, да?       Таня не смогла сдержать усмешку. Женат. Ах, если бы это было так, насколько все было бы проще.       И что ответить? Нет, он не женат, потому что это не он, а она, и она — не человек, а Дух Хаоса, который собирается устроить апокалипсис и даже уже это делает?       — Нет. Это не он, а она. И она не замужем, ничего такого. Просто меньше чем через два месяца она собирается уехать… Навсегда.       Рома поморщился, преувеличенно увлеченно отхлебывая глинтвейн из бокала. Похоже, пытался сообразить, как реагировать. Таня молча смотрела на него.       — А ты не можешь поехать с ней? — наконец спросил он, и Таня с облегчением поняла, что обсуждения части «это она, а не он» не будет. Все-таки муж за прошедшее время изменился, похоже, не только внешне.       — Нет, не могу. Там все очень сложно, и… Просто не могу, вот и все.       Он пожал плечами.       — Звучит странно, — усмехнулся. — Не понимаю, зачем нужны отношения, если ты знаешь, что через два месяца все закончится? Какой смысл?       Таня улыбнулась, глядя на него. Тебе не понять, милый. Тебе действительно не понять.       — Расскажи лучше про Гришку, — попросила она. — Он сказал, что у него появились новые друзья.       — Да, — кивнул Рома с облегчением: был рад не продолжать разговор о Таниной любви. — По соседству с нами поселилась семья, у них трое детей, погодки, и их теперь водой не разольешь. Постоянно обитают то у нас, то у них.       — Хорошая семья?       — Да, очень. Религиозные евреи, но не хасиды, а такие, знаешь… Умеренно религиозные. Соблюдают Шаббат, мы несколько раз к ним в гости ходили, вместе праздновали. Очень милые люди.       Таня представила себе это. Спокойный ужин в кругу семьи, бегающие вокруг дети, горящие свечи, тишина и покой.       — Скучаешь? — понимающе спросил Рома. — Ты же знаешь: ты всегда желанный гость в нашем доме.       — До сих пор? Правда?       — Конечно.       Он пересел ближе к Тане и обнял ее за плечи. Удивительно все же, как способны меняться отношения, когда в них не остается взаимной ненависти и упреков. Просто хороший мужчина и хорошая женщина, у которых не сложилась семья, но которые — как ни крути — многое прошли вместе.       — Расскажи про себя, — попросила Таня. — Ты сам кого-нибудь встретил?       Рома усмехнулся, сжимая ее плечо сильной ладонью.       — Пока нет. Да и когда мне? Ты же знаешь: Гришка, работа, дом, снова Гришка. На выходные почти каждый раз ездим в Тель-Авив, он почему-то жить не может без этого города и его набережной. Заколдованное место какое-то.       — Просто там слишком много воспоминаний, — улыбнулась Таня. — Даже для него.       — Мам!       Она едва успела повернуться, как Гриша подбежал и забрался на ее колени, обнимая их с Ромой за шеи. Эмоции из него били фонтаном.       — Мам, давайте все вместе кататься! Машинки отличные, не Дисней, но все равно круто!       — Гриш, ну какие машинки? — засмеялся Рома. — Мы с мамой в них даже не поместимся.       — Поместимся! Я видел — там такой толстый дядька в нее залез, и ничего!       День пролетел очень быстро. Они катались на машинках, гуляли по парку, бросали уткам куски булки. Потом долго обедали в итальянской кафешке, угощая друг друга кусками пиццы и весело смеясь. К вечеру энергии в Грише поубавилось, и, когда настало время прощаться, он тихонько сопел в плечо Романа, уютно устроившись на его сильных руках.       Такси уже пришло, и водитель нетерпеливо постукивал пальцами по рулю, а Таня все никак не могла наглядеться на сына, надышаться им. Она целовала его щеки, зарывалась пальцами в светлые кудри и гладила легонько закрытые глаза.       — Приезжай, Тань, — сказал Рома, целуя ее лоб. — Приезжай, когда хочешь. Съездим в Тель-Авив вместе. Или просто побудем дома.       Она кивнула сквозь слезы и долго смотрела, как уезжает такси, унося в себе самое важное, самое дорогое, что было в ее жизни.       А когда машина окончательно скрылась из вида, достала телефон и набрала номер Джулии.