Без судьбы

      Юлий улыбался ей, но Таня старательно отводила глаза и считала минуты до момента, когда ее наконец вызовут на испытание. Смотреть на него было почему-то ужасно противно, он был весь темный — от головы до пят, темнее самой ночи.       Слова Джулии о том, что она тоже считает дни до конца, успокоили немного и придали сил. Всегда легче, когда знаешь, что не один в своем отчаянии, а в этом отчаянии их теперь совершенно точно было двое.       — Ларина, на площадку!       Ну наконец-то. На нее надели маску и, аккуратно поддерживая, повели куда-то.       «Лишь бы не змеи, — думала Таня, осторожно переступая ногами. — Если они заставят меня что-то трогать, я просто откажусь».       Но вместо этого трогать стали ее. Под тихую лиричную музыку какой-то мужчина коснулся ее рук и повел в плавном, незатейливом танце. Прикосновение его рук было на удивление приятным. Очень ласковый мальчик, только очень несчастный.       — Татьяна, — услышала она голос Сергея. — Вы можете рассказать, что вы уже почувствовали?       Говорить не хотелось. Хотелось продолжать мягко двигаться, повинуясь прикосновениям сильных рук, и ни о чем не думать.       — Это мужчина, — улыбнулась Таня. — Однозначно.       — Опишите его.       Движения становились все более плавными и нежными. Он танцевал с ней так, будто она — его младшая сестренка, о которой нужно заботиться и которую нужно защищать.       — Это брюнет, — сказала Таня. — Где-то тридцать пять лет. С меня ростом. Этот человек чувствует эмоции очень сильно, — она ощутила на лице его дыхание. Очень приятное дыхание. — В нем есть какая-то внутренняя трагедия. У него нет никого — ни жены, ни ребенка.       Все это было так странно. Он продолжал танцевать, и Таня с легкостью впускала в себя его запахи, его звуки, его энергию. Удивительно: в нем практически не было темного. Очень светлый мальчик, очень добрый, очень теплый и очень-очень несчастный.       Ей хотелось коснуться его. Прижать к себе, погладить по голове и сказать, что все будет хорошо.       Музыка стихла, и голос Сергея предложил ей снять маску.       Таня посмотрела и не смогла сдержать смеха. Несколько красивых молодых ребят танцевали перед ней, изображая затейливые движения руками. Похоже, задача состояла в том, чтобы определить, кто именно танцевал с ней, Таней.       Начать она решила с левой стороны. Посмотрела, одним движением ресниц заставила мир стать черно-белым.       — Этот молодой человек не отсюда. Он одинок, у него нет никого.       Следующий парень переливался всеми цветами радуги. Необычный характер: столько всего в нем намешано, что даже в глазах зарябило. Блондин, голубые глаза, очень фактурный, и…       След. Таня могла поклясться, что увидела след. Легкий, почти незаметный, но свежий — ему и получаса нет, этому следу. След Джулии. Она прищурилась, заставляя мир выцвести сильнее, глубже. Глаза прикрылись, и понеслись картинки.       Ночной клуб где-то в Европе, полумрак, разрываемый на части яркими огнями, много людей, пахнет почему-то клубникой и свежим яблочным соком. И они. Джулия и этот парень — танцуют? Свет и тьма, она же говорила, что не любит танцевать! Оказывается, любила. Танцует, очень изящная, очень красивая, касается его соблазняющими движениями, заглядывает в глаза.       Другая картинка: они в огромной ванне, обнаженные, укутанные пеной. Все как в кино: позолоченные краны, окно в пол, белоснежные шторы покачиваются от легкого ветра, бутылка шампанского в ведерке со льдом, высокие бокалы.       Нет-нет, уберите это, я не хочу на это смотреть!       И последняя картинка. Она не звала ее, она не просила, но вот она, здесь, очень близко, слишком близко. Затемненный угол, и колыхание шторы, и «Ты пахнешь сексом. Хочешь меня, да?», и поцелуй.       И ничего не осталось.       — Таня!       Она открыла глаза. Странно, но больно не было. В груди просто образовалась огромная дырка, сквозь которую туда-сюда сновал воздух, только и всего.       — Простите, — она посмотрела на сидящего перед ней мужчину. Блондин, голубые глаза. Но он не может быть ИМ, верно? ЕГО нет в этом мире, никак не может быть. Значит, это просто другой. — У молодого человека есть жена и ребенок.       Она подходила к ним, одному за другим, и говорила что-то, и старалась улыбаться. Но дырка в груди все разрасталась и разрасталась, пока не заняла собой все.       Последний мальчик. Такой светлый, такой чистый.       — У вас часто бывают депрессии. Вы не понимаете, что вам дальше делать, хотя у вас все есть для того, чтобы просто выстрелить вверх. Но то, что у вас внутри, оно вас запирает в куб и не дает двигаться. И вам очень трудно. Вы танцуете через переживание.       Таня посмотрела на Сергея.       — Это он. Тот человек, с которым я танцевала.       Аплодисменты оглушили ее. Но победа, которой она так желала, на которую возлагала такие надежды, почему-то совсем не радовала. Может, оттого что все чувства, которые она могла бы испытывать, уже несколько минут утекали куда-то далеко через отверстие в груди? Или потому что где-то в глубине души она знала: можно выиграть одно сражение. Возможно, даже два или три. Но в этой войне она победить не сможет.       Джулия ждала ее на улице, в машине. Таня села на пассажирское сиденье, бросила назад сумку.       — Как прошло?       Помолчала, собираясь с мыслями.       — Светловолосый парень, — выдавила сквозь зубы. — Почему ты с ним целовалась?       К счастью, Джулия не стала задавать глупых вопросов и просто ответила:       — Это не я с ним целовалась, а он со мной.       Таня кивнула. Ну, он с тобой, какая, к черту, разница? Картинки были слишком яркими, они до сих пор сверкали и переливались в глазах, затрудняя дыхание.       Может, все дело в том, что она надеялась? Надеялась, что хотя бы в этой жизни их было не так уж много. Или и вовсе не было.       — Опять? — сквозь зубы спросила Джулия, но Таня не испугалась. Она не ощущала ничего, кроме огромной, всеобъемлющей усталости. Странно, раньше она не замечала, что ревность настолько выматывает.       — Забудь, — сказала с усилием. — Я понимаю, что ты досталась мне не девственницей.       Вдохнула, выдохнула.       — Последний мальчик. У которого депрессия. Очень похож на меня, да?       — Да.       — Он должен стать четвертым?       Видно было, что этот вопрос Джулии совсем не понравился и она предпочла бы на него не отвечать. Но Таня продолжила:       — Ты называешь себя тьмой во плоти, значит, четвертым должен стать тот, кто воплощает собой свет. И он тоже участвует в шоу и сможет собрать достаточно энергии. Так?       Джулия повернулась к ней. Зачем-то дернула за кончик носа.       — Ты слишком умная для человека, знаешь? — весело сказала она, но Тане было не до веселья. Она думала. Лихорадочно думала.       — Теперь тебе нужно нестись к Саше и Мэрилин, чтобы рассказать им? Порадоваться вместе появлению четвертого? Или чтобы рассказать, как встретила старого возлюбленного? Кстати, его ты тоже любила? Или так, баловалась?       — Ларина, остановись.       Она споткнулась на полуслове, осознав, что говорила быстро, очень быстро, на грани истерики. Джулия спокойно и ласково смотрела на нее.       — Тебе нужно куда-то это деть, — услышала Таня вдруг. — Будь ты темной, я бы предложила кого-нибудь убить. Но ты светлая, и я не знаю…       — Отвези меня к Адаму, — попросила Таня. — Возможно, он сможет…       — Нет.       Нет? Почему нет? Разве это не традиция — идти к нему со всеми своими болячками? Разве не он единственный может помочь, когда переполняют эмоции и их некуда деть?       Джулия поморщилась, но все же объяснила:       — У меня был с ним неприятный разговор. Оказалось, что все это время он прекрасно знал, что я со своим апокалипсисом двигаюсь не туда, и не счел нужным предупредить. Теперь мне не слишком хочется его видеть. Но, если это так необходимо, я отвезу тебя, конечно.       Из всей фразы Таня, конечно, зацепилась только за «я со своим апокалипсисом двигаюсь не туда».       — Что это значит? — спросила она. — Апокалипсиса не будет?       — Не знаю. Я была уверена, что наша задача — это снять печати, но оказалось, что, сняв одну печать, мы немедленно поместим на ее место новую. Это бесконечный процесс, замкнутый круг. Похоже, что я должна найти точку до печатей, найти то, из-за чего произошло все дальнейшее, и не допустить, чтобы они были поставлены.       — Именно это сказал тебе Адам? — спросила Таня.       Джулия усмехнулась — очень горько и очень зло. Побарабанила пальцами по рулю.       — Он все больше говорил загадками. Но да, можно считать, что он сказал именно это. Впрочем, я уже ни в чем не уверена. Возможно, он имел в виду что-то другое.       Таня подумала, что, как ни странно, даже Джулия оказалась пешкой в этой игре. Пешкой, которая может когда-нибудь стать королевой, но…       — Тебе в любом случае нужно рассказать Саше и Мэри о четвертом, — сказала она, опуская руку на ладонь Джулии. — Хочешь, съезди к ним сама.       Джулия вздохнула.       — Не хочу. Мы поедем вместе, но…       Она не договорила. Покачала головой, достала телефон, набрала номер. Таня молча смотрела на нее.       — Привет, Саш. Ты дома?.. А что ты там делаешь? Я поняла, опять пьешь. Приезжай домой, ладно? Мы с Таней тоже подъедем. Нет, у Адама не хочу. Потому что не хочу. До встречи.       Она нажала на несколько кнопок и сделала еще один звонок:       — Маш, можешь подъехать ко мне домой? Есть разговор. Хорошо.       Убрала телефон, посмотрела на Таню.       — Ты сможешь перетерпеть свою ревность до момента, как мы приедем домой? — спросила серьезно. — Или нужно что-то срочно с этим сделать?       Таня пожала плечами. Ревность, которую она испытывала, булькала в крови, слегка туманила мозг, но в ярость и гнев не обращалась. Во всяком случае, пока.       — Смогу, — решила она, и Джулия завела мотор.       Доехали быстро. Поднимаясь по ступенькам подъезда, Таня подумала, что это первый раз, когда она увидит дом Джулии. Ей стало любопытно: наверное, там идеальная чистота и порядок, и много колец в шкатулке, и большая кровать какой-нибудь необычной формы.       — Что за пошлость? — засмеялась Джулия, легко читая ее мысли. — Обычная у меня кровать, ничего особенного.       Открыла дверь, пропустила Таню внутрь. И правда — ничего особенного. Две комнаты: одна побольше, другая поменьше. В той, что побольше, — диван, этажерка с книгами, большое удобное кресло, журнальный столик. В той, что поменьше, — огромный шкаф-купе во всю стену и кровать, на которой, наверное, очень удобно спать одному, но вдвоем было бы слишком тесно.       Таня повеселела. Ничто в квартире не говорило о том, что здесь когда-либо жили двое. Все пахло Джулией, и только Джулией. И совсем немного Сашей.       — Хочешь кофе? — услышала она голос, доносящийся из кухни. — У меня отличная кофеварка, которая умеет делать и американо, и капучино.       Таня с трудом отвела взгляд от кровати и зашла в кухню. Джулия задумчиво разглядывала содержимое холодильника и морщила лоб.       — Кофе не хочу, — призналась Таня, обнимая ее сзади и прижимаясь щекой к плечу. — Хочу тебя.       Ладонями, скрещенными на животе, она ощутила смешок.       — Ни за что, — сообщила Джулия весело. — Я еще должна тебе отомстить за то, что произошло в курилке, помнишь? Не нужно копить долги.       Таня провела ладонями вверх и через платье сжала грудь.       — Может, я расплачусь прямо сейчас?       Джулия ловко вывернулась из ее рук и, склонив голову, поцеловала кончик носа.       — Ни за что, — повторила она. — Сейчас приедет Сашка, а я не хочу, чтобы на этот раз нас прервали.       Тане ничего не оставалось, кроме как покориться. Она присела за стол, прикурила две сигареты — одну себе, другую Джулии, дождалась, пока перед ней появится чашка вкусно пахнущего кофе, и, обжигая губы, сделала глоток.       — Завтра мы улетаем во Францию, — сказала Джулия, присаживаясь рядом. — Твой паспорт в Москве, или за ним нужно ехать в Петербург?       Таня закашлялась. Свет и тьма, она что, серьезно?       — Ты шутишь? Какая Франция, у нас ни билетов, ничего…       — Билеты лежат в моей сумке. Вещи соберем вечером. Остался только вопрос с твоим паспортом.       Паспорт, конечно, был в Москве. Но неумолимость Джулии пугала и настораживала. Сама купила билеты, сама все решила, поставила перед фактом…       — Не морочь себе голову, — быстро сказала Джулия. — Ты ведь согласилась лететь со мной, так? Все остальное — всего лишь детали.       В коридоре послышался звук открываемой двери, и появление Саши спасло их от продолжения разговора.       — Ну что опять? — спросил он, вваливаясь в кухню. — Новые предвестники, кудесники или еще какая хренота?       Таня опешила от его агрессивности. Он смотрел на них как на врагов — исподлобья, мрачно.       — Садись, — в голосе Джулии прозвенел металл. — Я сделаю тебе кофе.       Саша подчинился и присел за стол, опустив глаза. Такой бледный, такой несчастный и такой злой.       — Плохо все? — тихо спросила у него Таня.       — Как обычно, — тоже тихо ответил он. — Кажется, я начинаю привыкать.       Когда приехала Мэрилин, он даже не поднял голову, чтобы посмотреть на нее. Было видно, что ощущение «все равно» плотно вошло в его душу и заняло собой все. Впрочем, Мэрилин тоже выглядела не слишком счастливой.       — Совещание будущих коней апокалипсиса объявляю открытым, — мрачно пошутила Таня, и Джулия, сев рядом, обняла ее за плечи.       — Никаких коней, — сказала она быстро. — Пора выкладывать карты на стол. Во-первых, я знаю, кто будет четвертым.       Саша и Мэрилин посмотрели на нее: он — с отвращением, она — с надеждой.       — Во-вторых, мы все это время шли неверным путем, — продолжила Джулия. — И на то, чтобы понять, где именно мы повернули не туда, у нас осталось очень мало времени.       Теперь уже Саша смотрел с надеждой, а Мэрилин — с удивлением. Джулия замолчала, будто сказав самое главное, и лишь сильнее сжала Танино плечо.       — А что здесь делает она? — спросила Мэрилин. — Почему ты хочешь обсуждать это при ней?       Таня прислушалась к себе и поняла, что это презрительное «она» не вызвало в ней ни капли обиды. Забавно все-таки иногда складывается жизнь. Пока Мэрилин видела в ней жертву, она готова была дружить. Теперь же, когда Таня одержала пусть мифическую, но победу, дружба переросла в ненависть.       Джулия не обратила на вопрос Мэрилин никакого внимания. Она сидела рядом, так близко, что Таня ощущала ее дыхание, мелкими глотками пила кофе и смотрела своим обычным равнодушным взглядом.       — Почему мы обсуждаем это здесь? — спросил Саша. — Почему не у Адама?       — Потому что, как выяснилось, он все это время знал, что мы идем не туда, — объяснила Джулия. — И не сделал ничего, чтобы нас остановить. Просто наблюдал.       Она на мгновение замолчала, словно собираясь с силами.       — Я расскажу вам все сегодня. Все, что знаю сама. И мы вместе решим, куда двигаться дальше.       — А как же «всему свое время»? — усмехнулся Саша. — Оно что, настало?       — Нет. Но я на собственной шкуре поняла, как это больно, когда из тебя — пусть невольно — делают идиота.       Таня увидела, как в Сашиных глазах впервые за последнее время загорается огонь. Слабенький, тусклый, но хоть какой-то. А Джулия начала рассказывать:       — Все началось в Риге, когда в мои сны стали приходить странные образы. Я видела и сцены из «Откровения», и отрывки «Исхода», и многое другое, но все это было разрозненным и не слишком понятным. А потом видения сформировались в цельную картинку.       Она вздохнула и процитировала:       «И прольется кровь царская, кровь невинных и поруганных, кровь подлых и жестоких, кровь любящих и любимых. И крови будет так много, что не выдержат хляби небесные и разорвутся водой, и будет огонь пылать три дня и три ночи, и настанет боль и ужас».       — В прошлой жизни я присутствовала при казни последних Романовых. Я была там, когда их расстреливали, и я была там, когда их хоронили. Был страшный дождь, и тела очень долго не могли поджечь. Но… Подожгли.       Джулия говорила об этом так спокойно, так буднично, что Тане становилось страшно. Но оказалось, что самое страшное еще впереди.       — Со временем я поняла, что в пророчестве речь шла не только о последних Романовых. Значение имели именно наследники престола или же те, кто уже взошел на него. Таковых, неправедно убиенных, было семеро. Николай и сын его Алексей были последними.       Она вздохнула.       — Печати, о которых говорится в «Откровении» и много где еще, — это символ. Вероятнее всего, это символ некоей поворотной точки, в которой человечество должно было идти одним путем, а пошло совсем другим, куда более страшным. Теперь ясно, что печать — это узел судьбы, и больше ничего.       — Как узел судьбы? — ахнула Мэрилин. — Но ведь их невозможно развязать!       — Возможно, — еще раз вздохнула Джулия. — Но это вмешательство в самую суть мироздания, в его основы. На это нужно очень много энергии, и последствия…       Ее пальцы до боли вжались в Танино плечо.       — Адам рассказал мне, что во все времена находились четверо, которые хотели исправить текущее положение дел. Эти четверо и есть всадники апокалипсиса, как бы глупо это ни звучало. Но, снимая печать, они немедленно накладывали новую, другую. И все становилось еще хуже.       — Подожди, — попросил Саша. — Как такое возможно?       — Мироздание всегда стремится к равновесию. Существуют варианты вселенной, в которой те Романовы, которые были неправедно убиты, остались живы. Но вместо них были убиты другие. Это замкнутый круг.       — То есть у нас ничего не получится?       Таня поняла, что он спросил это с надеждой.       — Не знаю, — сказала Джулия. — Получается, что старый план не сработает. Если мы снимем печати, то это ничего не изменит. Мы сделаем только хуже.       — А как же ангелы? — вырвалось у Тани, и все посмотрели на нее. — То, что вы мне рассказывали… Первый ангел вострубит, второй…       — Трубящие ангелы описывают ритуалы, которые мы провели бы, сняв печати, — объяснила Джулия. — Но, как оказалось, до этого даже дело не дойдет.       Помолчали. Таня и Саша переглянулись. Может, еще есть шанс все это остановить?       — Должен быть другой способ, — сказала Мэрилин. — Если не снимать печати, то, возможно, нужно сделать так, чтобы они никогда не были поставлены?       — Верно, — согласилась Джулия. — Адам и старая сука вполне прозрачно на это намекнули. Что проблема не в том, чтобы их снять, а в том, что они вообще были поставлены. Но беда в том, что я не понимаю, что с этим делать.       Она поднялась на ноги и, сходив в комнату, принесла большую книгу со старинной обложкой. Раскрыла, положила на стол. Таня посмотрела: генеалогическое древо. Рюриковичей, Романовых и кого-то еще.       Все четверо склонились над книгой. Джулия — стоя, остальные — сидя.       — Смотрите, — сказала Джулия. — Последним из Рюриковичей престол занимал Василий Шуйский. Очень неоднозначная фигура, честно говоря.       — Почему неоднозначная? — спросила Таня.       Джулия перечислила:       — Когда погиб младший сын Ивана Грозного Дмитрий, прямой претендент на престол, Василий Шуйский возглавлял комиссию по расследованию этой смерти. Он сделал вывод, что Дмитрий погиб, проколов себе горло ножом, играя с ним. Далее он стал воеводой полка в походе против Лжедмитрия (обратите внимание, снова Дмитрий!), но скорее не воевал против него, а тайно поддерживал, надеясь на то, что Лжедмитрий свергнет Годунова. Надежды его оправдались, и он затеял переворот, уже против Лжедмитрия. Был сослан, однако через время возвращен.       — И возглавил заговор, в результате которого Лжедмитрий был убит.       — Верно. Более того: убит был очень жестоко, над телом после надругались. После этого было немало мистических явлений: тело никак не могли похоронить, земля его не принимала. А вскоре после смерти ударили ужасные морозы, погубившие уже засеянные поля.       Джулия пальцем прочертила линию на странице и остановилась у имени Василия Шуйского.       — Народ не хотел его в цари. Но у народа не было выбора.       Палец снова двинулся и уткнулся в кружок с именем Михаила Федоровича.       — А вот первый Романов. Он был сыном Федора Романова, которого вернул из ссылки в Москву — какое совпадение! — тот же Лжедмитрий I. И первым, что он сделал, взойдя на престол, была казнь сына Лжедмитрия II и Марии Мнишек.       — Подожди, — быстро сказал Саша. — Ему же было лет пять, не больше.       — Три, — уточнила Джулия. — И с этого ужасного убийства началось правление династии Романовых. Ходили слухи, что веса трехлетнего мальчика не хватило, чтобы затянуть петлю, и малыш умер просто от холода, провисев на веревке несколько суток.       Таня не смогла сдержать возгласа ужаса. Джулия немедленно обняла ее и прижала к себе.       — Таким образом, — быстро заговорила она, уводя тему в сторону, — у меня есть две мысли про точки, в которых все пошло не так. Как очевидная, напрашивается убийство младенца, с которого началось правление Романовых. Но, если предположить, что Лжедмитрий вовсе не был Лжедмитрием, а действительно являлся сыном Ивана Грозного, картина меняется.       Она оставила книгу лежать на столе, а сама села и рывком усадила Таню к себе на колени. Обняла, успокаивая.       — Я не понимаю, — сказала Мэрилин, поднимая глаза от книги. — Мы должны найти точку, в которой все пошло не так? Должны предотвратить наложение печатей?       — Думаю, да. В моем представлении этой точкой может быть либо убийство невинного ребенка, либо ужасное убийство законного царя Дмитрия. Убийство его мальчиком или убийство его взрослым человеком. Три точки.       Таня закрыла глаза. Получается, если Дмитрия действительно убили ребенком, то на нем прервалась линия Рюриковичей. Если же предположить, что Лжедмитрий — вовсе не Лже-, а самый настоящий выживший Дмитрий, то убили его с повеления Шуйского и Романовы здесь вообще ни при чем.       — Джули, — сказала она. — И в том и в другом случае, если брать за точку убийство Дмитрия, Романовы не имели к этому никакого отношения.       Джулия вздохнула, крепче сжимая ее руками.       — Историю пишут победители, Тань. Если Лжедмитрий был настоящим сыном Ивана Грозного, если вместо него был сначала в детстве, а потом и второй раз, когда он уже был царем, убит кто-то другой, то единственным законным наследником престола был его сын, убитый Михаилом Федоровичем, первым Романовым.       — Но как такое возможно? — удивилась Мэрилин. — Лжедмитрия убили при сотнях свидетелей.       — Да. Но там тоже было много белых пятен. Его тело было обезображено, опознавать там было особенно некого. Кроме того, очень странно появление Лжедмитрия II вскоре после официальной смерти первого. Странно, что Мария Мнишек признала в нем мужа, странно, что народ признал его царем. Люди же не слепцы, верно?       — Подождите.       Саша вскочил и начал ходить туда-сюда по кухне. Огонь в его глазах разгорался ярче и ярче.        — Давайте еще раз. Дмитрия пытаются убить в детстве, но он спасается. Потом он становится царем, и его снова пытаются убить, но убивают кого-то другого. Романовы казнят и Дмитрия, и его сына — законных претендентов на престол. И все дальнейшее — это расплата. Так?       — Допустим, — кивнула Джулия.       — Тогда что из этих трех моментов — поворотная точка? Убийство Дмитрия в детстве, убийство его потом или убийство его сына?       Джулия пожала плечами, и Таня поняла, что она не знает. И именно это мучало ее последние дни: она не привыкла чего-либо не знать. Не привыкла полагаться на других, не привыкла задавать вопросы.       Волна нежности затопила Танино сердце. Она обняла Джулию за шею и поцеловала в макушку. Джулия с благодарностью посмотрела на нее.       — И как нам это узнать? — спросила Мэрилин холодно. — Как понять, какая точка была поворотной?       — Будем думать, — ответила Джулия, щекой касаясь Таниного плеча. — Я рассказала вам все. Теперь нужно думать, только и всего.       «Подумаем об этом позже, — хотелось сказать Тане. — А сейчас пусть все уйдут, чтобы мы остались одни».       Но вышло иначе.       — Хорошо, — сказал Саша, снова усаживаясь за стол. — А что насчет четвертого?       Таня почувствовала, как напряглось под ней тело Джулии.       — Четвертым будет Волков, — услышала она и не смогла сдержать вскрик.       — Как Волков? — голос Тани слился с голосом Мэрилин, не менее пораженным. — Почему?       Джулия сжала губы.       — По той же причине, по которой это я. Так вышло, только и всего.       — Но он же не светлый!       Таня ничего не могла понять. Почему Волков? Почему не светлый мальчик? Ведь в нем столько тепла, столько доброты, столько чистого! Почему не он?       — Мы все завязаны в один узел, — тихо сказала Джулия. — Он не случайно встретился мне тогда в Риге. Увидев его сегодня, я поняла, что он станет четвертым. Вот и все.       — Но он же не светлый! — повторила Таня, спрыгивая с колен Джулии и возмущенно глядя на нее сверху вниз. — Он не может быть светлым!       — Светлый — это не всегда хороший и теплый, — грустно сказала Джулия. — Свет — это всего лишь возможность высвечивать тьму в других, а тьма — возможность выделять свет. Только и всего. Светлый может быть плохим человеком, а темный — хорошим. Ты же видишь Сашу. Видишь меня. Разве мы плохие?       Свет и тьма! Чертов свет и дьяволова тьма! Ну почему? Почему опять? Почему именно он?       — Таня.       — Нет!       Саша и Мэрилин молчали, а Таня мотала головой, с каждой секундой делая это все быстрее. Ее разрывало изнутри. Ревность, уснувшая было, подняла голову и вступила в свои права. Впрочем, было ли это ревностью? Скорее ярость, огромная, первобытная ярость, разрывающая душу на части.       — Я не понимаю — почему именно он? — выкрикнула она, ненавидя Джулию за ее спокойное лицо, за холодный взгляд. — Почему он, а не кто-то другой?       — Это от меня не зависит.       — Правда? А может, просто есть условие, что четверо должны быть связаны между собой чувствами? Может, четвертый обязательно должен быть тем, к кому ты что-то испытывала? А?       — Таня.       Она понимала, что это истерика. Понимала, что кричит и говорит много лишнего, но не могла, никак не могла остановиться.       — Теперь, значит, он будет постоянно с вами, да? И к этим последним дням добавится постоянное лицезрение картин, на которых вы с ним — любовники? Ты хочешь, чтобы я прошла еще и через это?       Раздался грохот, и Таня отпрянула, испуганная. Джулия вскочила так быстро, что стул под ней опрокинулся на пол. Вскочила, схватила Таню за руку и, больно сжав, потащила за собой в комнату. Довела до спальни, с силой толкнула внутрь и захлопнула дверь.       — Зачем ты меня сюда привела? — крикнула Таня ей в лицо. — Я не хочу оставаться с тобой наедине ни одной минуты!       — Тебе придется.       Лицо больше не было холодным. Зрачки сузились, снова стали змеиными, страшными. А в следующую секунду Джулия размахнулась и ударила ее по щеке.       Таня ахнула, зажимая место удара ладонью.       — Теперь ты, — приказала Джулия. — Давай!       Даже если бы хотела, она бы не смогла сопротивляться. Желание ударить, сделать больно, заставить ее почувствовать хотя бы сотую долю того, что она чувствовала сама, было слишком сильным. И Таня размахнулась и ударила ее. Не ладонью, нет, ударила кулаком, с силой, со всей своей силой.       Джулия отшатнулась, но осталась на месте. Ее глаза пылали, ее губы сжались в тонкую полоску, а Тане вдруг стало страшно.       — Я…       — Нет, — Джулия не дала ей говорить. Она смотрела — пристально, исподлобья, и от этого взгляда Танино сердце билось чаще, острее, с мимолетными вспышками боли в груди. — Не извиняйся. Ты можешь делать все что хочешь. Я — твоя. Целиком и полностью.       Таня почувствовала, как губы ее размыкаются, складываются в жесте удивления, но тело отреагировало иначе. По мышцам как будто разлился поток, поток чего-то неосознанного, неведомого.       — Раздевайся, — хрипло сказала она, глядя на Джулию и удивляясь собственной смелости.       Джулия молча повиновалась. Таня смотрела, как ее длинные пальцы расшнуровывают корсет, как падает на пол блузка, юбка, колготки. Смотрела, как она стоит перед ней — полностью обнаженная, смотрящая как будто снизу вверх, хотя это не могло быть так, совсем не могло, но почему-то именно так и было.       Каким-то шестым чувством, каким-то глубоким внутренним знанием Таня понимала, ЧТО отдает ей сейчас эта женщина. «Ты можешь делать все что хочешь» — это не было ни метафорой, ни преувеличением. Она действительно готова была отдать все.       — Расскажи мне, что было у тебя с ним, — не попросила, но потребовала Таня. — Расскажи все.       — Он был влюблен в меня. Я же с ним трахалась, только и всего.       Свет и тьма, ее голос звучал так тихо, так покорно!       — Тебе нравилось, когда он трахал тебя? — спросила Таня.       — Да.       — Сегодня, когда он поцеловал тебя… Ты вспомнила об этом? Тебе хотелось этого снова?       — Да.       Ярость затуманила глаза, отозвалась звоном в ушах. Таня слышала теперь только свое тяжелое дыхание, только кровь, бурлящую в ее собственных жилах.       — С кем тебе нравилось больше? С ним или со мной?       Джулия молчала всего мгновение, но это мгновение длилось целую вечность. Таня знала: если она сейчас скажет «с ним», она убьет. Действительно убьет, сначала ее, а потом себя.       — С тобой.       Ураган, какой-то безумный ураган подхватил ее и понес. Она сделала шаг, другой, схватила Джулию за волосы и рывком бросила на кровать, упав сверху.       Крик боли был для нее музыкой, а скривившиеся губы — как будто отблеском прощения, отблеском искупления.       — Значит, он тебя трахал, да?       Таня впилась губами в покорные губы, крепко держа ладонями голову Джулии — так, что та не могла даже пошевелиться. Она целовала с силой, с яростью, ощущая слабые попытки коснуться языком и не давая ей этого сделать.       Покорность, с которой Джулия позволяла ей все это, сводила с ума, туманила остатки рассудка, заставляла тело непроизвольно извиваться, дрожать.       — Он целовал тебя так? — спросила она, на секунду отрываясь от губ, с тем чтобы через мгновение склонить голову и зубами захватить кожу плеча. Сильно, больно, оставляя следы, слушая жалобные вскрики.       — Он касался тебя здесь?       Таня приподнялась, опустилась вниз и с силой закинула ноги Джулии на собственные плечи. Одной рукой упираясь в матрас, другой она крепко сжала грудь, дождалась еще одного вскрика, опустила руку ниже и вошла внутрь — рывком, с силой, чувствуя пальцами все оттенки причиняемой боли и наслаждаясь каждым из них.       — Тебе нравится? — выдохнула она, двигая рукой, ощущая, как напрягаются ноги на ее плечах, глядя, как в зрачках разгорается ярче и ярче первобытное пламя. — Отвечай мне!       Ответа не было. Джулия закинула голову назад, она шептала что-то, кусала собственные губы, закрывала глаза.       — Не смей закрывать! Смотри на меня!       Она вся была открыта для нее, она растекалась под ее грубыми толчками, она смотрела покорно и извивалась, пытаясь двигать бедрами навстречу. Таня знала, как мучительны для нее эти мгновения и как — одновременно с этим — прекрасны. Они были сейчас единым целым, настолько целым, что было непонятно, где грань и есть ли, существует ли она вообще.       — Ларина… — услышала она вскрик и убрала пальцы. Передвинулась, села сверху, седлая бедра Джулии и не отрывая от нее взгляда.       — Нет, — сказала холодно, опуская ладони на грудь и пропуская соски между пальцами. Помедлила секунду и сжала, вызвав еще один вскрик. — Ты испытаешь его, только когда я тебе разрешу.       Она не понимала, что с ней происходит. Не понимала, откуда это взялось, и не хотела понимать. Власть, которую Джулия отдала ей, оказалась настолько пьянящей, настолько остро-сладкой, что ей невозможно было противиться, невозможно было сопротивляться.       Она смотрела на следы, оставленные ею на белоснежном теле, и понимала, что каждый из этих следов — это доказательство. Доказательство любви, доказательство доверия, доказательство чего-то такого, чему не придумали еще словесного обозначения в этом мире.       — Ты можешь делать со мной все что хочешь, — услышала она тихий шепот и поразилась нежности, прозвучавшей в нем. — Я принадлежу тебе. Только тебе.       Таня задохнулась от ощущений, вспышкой разорвавшихся в груди. Встала на ноги, упираясь ступнями в матрас. Расстегнула кофту. Она сверху вниз смотрела и видела в зрачках Джулии все, что делала сама. Видела постепенно обнажающееся тело, видела капли пота на этом теле, видела, как расстегивается пряжка ремня, как скользят, опускаясь вниз по бедрам, брюки, как блестит на коже черная ткань белья.       Возбуждение, выливающееся из суженных зрачков, окутывало ее, делало мышцы мягкими, податливыми, проникало в них искрами желания. Джулия подняла руки и быстрым движением погладила ее бедра. Таня нахмурилась, и руки немедленно вернулись обратно.       — Перевернись, — приказала она и улыбнулась, видя, как Джулия послушно ложится на живот, упираясь лбом в соединенные между собой ладони. Наклонилась и ногтями провела по позвоночнику — от шеи вниз, до ямочек на пояснице.       — Раздвинь ноги.       Таня опустилась на колени между раздвинутых бедер, склонилась ниже, касаясь грудью ягодиц, и вытянула руки вверх, зарываясь пальцами в рассыпавшиеся по спине волосы.       Она слышала тихие стоны под собой, чувствовала, как выгибается спина, прося, умоляя о большем, но не хотела торопиться.       Пальцы сжались, сминая пряди в комок, и в музыку стонов влились яркие аккорды боли. И, отзываясь на эти аккорды, Таня прикусила кожу спины, изо всех сил прижимаясь к распластанному под ней телу.       «Это — мое, — стучало в ее висках бравурным маршем. — Все это — только мое».       Язык толкнулся, лаская каждый позвонок, очерчивая каждую выступающую косточку. Таня двигалась вверх-вниз, наслаждаясь прикосновениями собственной груди к горячей, льнущей к ней коже. Джулия выгибалась под ней, приподнимала бедра, старалась приблизиться.       Медленно, сладко, тянуще. Пальцы — между ягодиц, нахальные, бесстыжие пальцы, для которых нет больше границ, нет запретов. Они могут трогать все что хотят, все что желают. Скользить вверх-вниз, то погружаясь в пьянящий аромат влаги, то проникая выше — туда, где все так сухо, так остро и так наполнено желанием.       Зубы царапают кожу шеи, губы собирают с нее тихие стоны смеси боли и наслаждения, волосы смешиваются, становятся единым целым, и уже не разобрать, где чьи, да и не нужно в этом разбираться.       — Пожалуйста, — шепчет Джулия, извиваясь под Таниным телом. — Я прошу тебя, пожалуйста…       Нет. Еще рано. Пальцы входят внутрь, все сразу, проникая с трудом, скользя, изгибаясь в раскаленной влажности, заставляя спину еще сильнее изгибаться, срывая с губ все новые и новые просьбы.       — Ларина, пожалуйста… Прошу тебя…       Нет. Таня двигается медленно, зная, что это так мучительно, так остро, но ей нужна сейчас эта мука, ей нужно видеть, как Джулия кусает подушку, как ее руки дергаются, как она царапает ногтями матрас.       Ей нужно чувствовать, что это тело — в ее власти и только она может решать, когда оно получит то, что хочет, когда его от головы до пят разорвет последней судорогой, когда с искривленных губ слетит последний, самый жаркий, самый упоительный крик.       — Таня… Не мучай… Я не могу больше…       Можешь, милая, конечно можешь. Ты больше не чувствуешь боли. Каждая клеточка твоего тела настолько воспалена желанием, что укусы на шее кажутся легкими поцелуями, а царапины, выходящие дорожками из-под ногтей, — всего лишь поглаживаниями. Ты с силой двигаешь бедрами, стремясь плотнее прижаться, стремясь глубже вобрать в себя то, что заставляет тебя кричать, извиваться, и не можешь, и пытаешься снова.       — Умоляю тебя… пожалуйста…       Нет. Рука двигается, пальцы погружаются внутрь, а губы скользят вниз по позвоночнику, касаясь каждого бугорка, каждой ямки на коже. Язык быстрыми движениями ласкает ягодицы, губы оставляют на них следы, и крики, доносящиеся сверху, становятся яростными, дикими.       — Ларина, твою ж мать!..       Да, моя милая, да. Ты раздвигаешь ноги еще шире, хотя шире уже невозможно, и извиваешься, и кричишь громче и громче. И когда язык проводит линии между твоими ягодицами, крик превращается в вопль, кошачий, жалобный.       — Ларина!!!       Таня ощутила первую судорогу кончиками пальцев и с силой двинула рукой, заполняя Джулию целиком, прижимаясь к ней сзади, кусая кожу поясницы. Судорога пробежала вверх, отозвалась вспышкой на губах и вылилась в дикий, яростный, протяжный крик.       Время замерло, звуки и запахи исчезли, все кругом остановилось, прекратило свой бег, и только дрожь, переходящая от одного тела к другому, наполнила собой все.       Таня посмотрела на исцарапанную, покрытую каплями крови спину, и сжалась от ужаса.       — Прости, — выдохнула она чуть слышно, замирая, не двигаясь, не сумев пошевелить даже пальцами. — Пожалуйста, прости.       Джулия сдвинула ноги, сжимая внутри себя ее пальцы, и замерла тоже, словно говоря этим: «Какая же ты все-таки идиотка».       Потом Таня долго целовала каждую ранку на ее спине, на бедрах, на шее. Она касалась губами нежно, невесомо, через каждое прикосновение вливая внутрь всю силу чувства, рождающегося в ней в эти мгновения.       — Я люблю тебя, — шептала она снова и снова, как молитву, как просьбу, как нечто самое великое и ценное в ее маленькой жизни. — Я так сильно тебя люблю.       И когда дыхание успокоилось, когда стало возможно двигаться в полную силу, когда Джулия сумела перевернуться на спину и обнять Таню, прижав ее к себе крепко, сильно, стало абсолютно ясно: вся эта ревность, все эти картинки, все это прошлое — это лишь миг, одно маленькое мгновение, которое не имеет больше никакого значения.       В эти секунды Таня поняла, что она верит. Верит в то, что Джулия любит ее. Действительно любит.       אהבה תנצח הכל.       Любовь побеждает все.