Без судьбы

      Тане снился сон. Она понимала, что спит, но при этом ощущала себя как будто внутри видеоклипа, очень реалистичного — с запахами, звуками, ощущениями.       Холодно, очень холодно. Серые стены какого-то каземата, большой дубовый стол, за которым сидит пожилой мужчина в форме чекиста. Окна нет, и в помещении полумрак, озаряющийся лишь тусклым светом зеленой настольной лампы.       И музыка, сливающаяся со словами, она не отсюда, эта музыка, и эти слова не отсюда тоже, но почему-то и то и другое удивительно к месту здесь, удивительно подходит.       Вечной тайной владеет       Мир любви роковой.       Я с тобой молодею,       Я взрослею с тобой.       Мужчина встает и подходит к сидящей на стуле, вытянутой в струну Тане. Он смотрит на нее сверху вниз, и в глазах его — вся тоска и печаль этого мира.       Он говорит о том, что у нее нет иного выхода, кроме как подписать признание. Если она не подпишет, то все будет еще хуже. Ее расстреляют по приговору Особого Совещания при НКВД СССР. Если же подпишет, он сможет помочь. Она получит пять лет лагерей, и что такое эти пять лет по сравнению с целой жизнью? Она молода, у нее все впереди, она вернется и сможет прожить еще много лет счастливо.       Она качает головой. Каждый из них отчетливо понимает: подписанное признание спасет ее, но погубит еще десяток людей из ее парткома, и они не отделаются пятью годами, они получат куда больше.       Время след твой не смоет,       Бросит вниз или ввысь.       Он хватает ее за плечи и встряхивает, кричит в ее испуганное лицо. Дура! Дура! Ты понимаешь, что это твой единственный шанс? Они расстреляют тебя, они убьют тебя! Вот, смотри!       За твоею спиною,       За моею спиной.       Твоя долгая жизнь.       Моя долгая жизнь.       Он оборачивается, хватает со стола какую-то бумагу и показывает ей. Видишь? Это протокол, уже оформленный протокол, по которому тебе не глядя дадут вышку. И ничего больше не будет. Пуля в затылок — и все. И больше ничего.       Ей хочется плакать, но она не может. Она смотрит на него, не понимая, почему он пытается ей помочь. Почему на прошлый допрос он принес с собой пакет с бубликами и обронил его ей на колени? Почему он периодически смотрит на нее так, словно хочет что-то сказать и не может? Что ему за дело?       Две любви, две разлуки,       Как любовь палача.       Твои нежные руки       У меня на плечах.       Картинка не меняется, но Таня знает, что это другой день и другая встреча. Теперь ей ясно, почему он пытается ей помочь. В его глазах она видит то, о чем сама думает в тишине и холоде собственной камеры. Думает, получая обед через окошко железной двери, думает, выходя на короткую прогулку в заплеванный узкий дворик. Этот мужчина — он, наверное, раза в два ее старше, у него есть жена, есть дети, а возможно, и внуки есть тоже. Но ей все равно. Она смотрит на него и знает, что его лицо — это самое лучшее лицо в мире, его глаза — зеленые, с радужным ободком — самые красивые на свете. И даже седина на висках, виднеющаяся из-под фуражки, нисколько не портит его.       Он снова пытается ее уговорить, но она отказывается. Нет, она не подпишет. Не станет палачом всех тех, кто плечо к плечу последние два года работал рядом с ней, помогал ей, с кем вместе они строили коммунизм.       И он сдается. Смотрит на нее, скривив губы, и отворачивается к столу. Что-то быстро пишет, согнувшись, прикладывает печать, смотрит на свет, словно не веря в то, что только что сделал, и, больше не глядя на нее, уходит, захлопнув за собой дверь.       Будет мир без участья,       Будет ночь без огня.       Я хочу тебе счастья       И любви без меня.       Проходит час, прежде чем двое бойцов входят внутрь. Она следует за ними, привычно отворачиваясь лицом к стене возле каждой двери, и не верит своим глазам, когда ей отдают вещи, отобранные при аресте и обыске, велят расписаться в длинном списке и распахивают перед ней входную дверь.       Запах свободы ошеломляет ее. Она не верит в то, что это происходит, в бессилии опускается на холодные ступеньки и плачет, понимая, что именно он только что сделал для нее. Нужно вставать, нужно скорее бежать, нужно уезжать из Москвы, ведь скоро все выяснится и ее снова арестуют, но она не может. Она сидит и плачет, с надеждой глядя на каждого выходящего из этого страшного высокого здания, на каждого пробегающего мимо нее по ступенькам.       И только когда темнеет, когда людей на площади становится совсем мало, он наконец выходит наружу. Смотрит на нее — зареванную, прижимающую к груди свой узел, — и силится что-то сказать. Делает ей знак, и она идет за ним, на расстоянии, еще не понимая, что происходит, но с трудом удерживая рвущееся из груди сердце.       Через версты и годы,       Над судьбой и толпой,       Вольным ветром свободы       Я останусь с тобой.       Маленькая комната в коммунальной квартире. Железная кровать в углу, покрытая матрацем и стареньким одеялом, обшарпанный письменный стол, вешалка для одежды, два стула. А в центре комнаты — большой эмалированный таз, в котором плещется вода, обжигая щиколотки и смывая с тела тюремную грязь. Она моется, трет мочалкой кожу и не отрывает взгляда от его бритого затылка, от сильных плеч, от обтянутой гимнастеркой спины. Он смотрит в окно, но она знает: он ничего не видит там, на улице. Он видит и чувствует только ее. Так же, как она видит и чувствует только его.       Она отворачивается и просит дать ей полотенце. И через мгновение ощущает прикосновение его рук к своим плечам. Он больше ничего не делает, только сжимает ее плечи, но ей ничего больше и не нужно. Лишь бы знать, что он действительно есть, что он существует на свете и у них есть время до утра.       Две любви, две разлуки,       Как любовь палача.       Твои нежные руки       У меня на плечах.       Забитый, грязный перрон вокзала. Он держит ее за руку, тащит за собой, а она сопротивляется, пытается что-то говорить ему, возражать. Тщетно. Он закидывает ее фанерный чемодан в вагон, грубо сжимает ее плечи и смотрит в глаза. Он просит ее уехать, просит спасаться, чтобы все это было не зря, чтобы все это было не просто так. И когда она, покорившись, заходит в вагон и поезд трогается, сквозь пелену слез и оконное стекло она успевает увидеть, как подходят к нему двое военных, и предъявляют документы, и скручивают назад его руки.       Она бежит к выходу из вагона, но не успевает — поезд уже мчится на полном ходу, колеса стучат о рельсы, и она рыдает, лежа на заплеванном полу, зная, что это конец и что она больше никогда его не увидит.       Твои нежные руки у меня на плечах…       На его гимнастерке больше нет погон, на нем больше нет ремня, туго обхватывающего его поджарое тело. Он идет вперед, едва передвигая ноги: недельный допрос отнял у него остатки сил, которых и без того было немного. Его вталкивают в темную комнату и швыряют к стене. И, ощутив затылком прикосновение металла, он успевает подумать, что хотя бы один раз в своей дурацкой жизни смог поступить правильно. Хотя бы один раз.       Две любви, две разлуки,       Как любовь палача.       Твои нежные руки       У меня на плечах.       — Таня!       Она открыла глаза и не сразу поняла, где находится. Джулия сидела на краю кровати, полностью одетая, и удивленно смотрела на нее.       — Что случилось? — хриплым ото сна голосом спросила Таня.       — Ты разговаривала во сне. И, по-моему, даже плакала. Что тебе снилось?       Таня закрыла глаза, попыталась вспомнить и не смогла. Сон как будто утекал, ускользал от нее, и то, что еще минуту назад было четким и ярким, теперь расплылось и превратилось в неясный поток образов.       — Не помню, — призналась она с сожалением. Джулия пристально смотрела на нее.       — Ладно, — сказала она холодно. — Одевайся и выходи. Нам пора ехать.       — Куда?       — К Адаму.       Она вышла из комнаты, по-видимому, не желая больше отвечать на вопросы. Таня с сожалением проводила ее взглядом и послушно принялась одеваться. Усмехнулась, увидев: вся ее вчерашняя одежда была собрана, разглажена и лежала на стуле аккуратной стопкой.       Оказалось, что к Адаму они поедут вчетвером. Когда Таня и Джулия подошли к машине, на глаза попалась красная «Мазда», не узнать которую было невозможно. Саша кивнул, Мэрилин отвела глаза.       — Снова будем обсуждать апокалипсис? — спросила Таня, когда Джулия завела мотор и выехала со двора. — Ты говорила, что мы сегодня улетим во Францию.       — Мы и улетим. Рейс через три часа, но его задержат, так что мы успеем.       Таня вздохнула.       — Джули, — медленно сказала она. — Ты забыла про мой паспорт, за которым нужно заехать домой. И, кроме того, мне нужно собрать вещи, если уж мы действительно…       — Твой паспорт со мной. А вещи тебе не понадобятся.       Было очевидно, что она не хочет продолжать разговор. Но на этот раз Таня решила не сдаваться. Посмотрела на ледяной профиль, протянула руку и погладила обтянутое брюками колено.       — Ты же только вчера спрашивала, дома ли мой паспорт. Как он может быть с тобой?       И тут же поняла.       — Ты что, меняешь мою реальность? Ты все же действительно это делаешь?       Джулия рванула руль, перестраиваясь сразу через три полосы, и заслужила тем самым какофонию звуков разнообразных сигналов остальных водителей, впечатленных ее манерой езды. Пролетела на красный и остановила машину возле бара. Повернулась к Тане.       — Я меняю СВОЮ реальность, — холодно сказала она, двумя пальцами убирая Танину руку со своего колена. — Твою я не трогала.       Таня ничего не понимала.       — Почему ты сердишься? — спросила она, упрямо возвращая руку обратно. — Ты все-таки разозлилась из-за вчерашнего, да? Но мне казалось…       — Ларина! — Джулия даже застонала сквозь зубы. — Неужели ты думаешь, что мое настроение может меняться только из-за тебя? Есть еще масса причин, по которым я могу быть злой.       — Назови хоть одну, — попросила Таня.       — Адам, — то ли сказала, то ли выплюнула Джулия. — Не хочу его видеть, не хочу его слышать, не хочу обращаться к нему за помощью. Но, похоже, придется. А я ненавижу делать то, чего я не хочу делать.       Таня вспомнила что-то едва уловимое. Кажется, Джулия говорила ей, что поссорилась с Адамом. Вроде бы он не предупредил ее, что ее планы неосуществимы, или не подсказал решение, или что-то вроде.       Ах да. Рюриковичи, Романовы, Лжедмитрий. И все остальное.       Кто-то постучал в окно. Таня посмотрела: Саша. Надо же, он даже побрился и теперь выглядел просто измотанным, а не измотанным алкоголиком со стажем. Таня выбралась из машины и обняла его за шею.       — Прости за вчерашнее, — шепнула. — Представляю, как тяжело было все это слышать, учитывая…       — Да нет, мне-то ничего, — тоже шепотом ответил Саша, обнимая ее в ответ. — Мэри переживала. Но у нее прощения просить не стоит.       Поблизости громыхнула дверь. Это Мэрилин вошла в бар первой, ни на кого не оглядываясь. Таня ухватила за руку Джулию и двинулась следом.       Когда они вошли внутрь, Адам, как всегда, стоял за стойкой и улыбался им навстречу. Мэрилин уже успела сесть на барный стул и быстрыми глотками пила белое вино. Таня села рядом, не отпуская руки Джулии и ощущая, какой холодной стала вдруг ее кожа.       — Нужно поговорить, — сказал Саша, устраиваясь на соседний стул. — Ты жил во времена Ивана Грозного?       Адам не ответил: он смотрел только на Джулию, а она смотрела на него. Таня видела, что они разговаривают глазами, но на этот раз не хотела прерывать этот безмолвный диалог. Она просто сжимала руку Джулии все сильнее и сильнее и вдруг с удивлением обнаружила, что сквозь тишину начинает различать звуки.       — Я никогда не лгал тебе, и ты хорошо это знаешь. То, что я не могу говорить все, что знаю, не значит, что я твой враг.       — Ты участвовал во всем этом. Ты слушал наши разговоры, споры, планы. Ты знал, что мы заблуждаемся и идем не туда. И продолжал слушать.       — Вы должны были сами понять.       — Чушь! Если бы это было так, ты бы никогда ничего не сказал мне. Но ты сказал. Значит, все-таки было можно? Значит, ты сам выбирал время?       — Нет никакого времени, Юль. Дело не в этом. Вспомнив все, ты впервые сделала иной выбор. Ты выбрала себя, а потом ты выбрала людей. Ты впустила в себя свет и уравновесила баланс. И только благодаря этому я смог сказать тебе.       Джулия усмехнулась. Было видно, какого труда ей стоит не рассмеяться в спокойное лицо Адама.       — Вот как? Порция правды в обмен на капельку света, да? А что я должна сделать, чтобы ты ответил еще на пару вопросов? Постричься в монахини?       — Нет. Ты можешь просто спросить. Если смогу, я отвечу. Я не враг тебе, Юля. Я друг.       — Друг, наблюдающий за мучениями друзей, — хуже недруга.       — Друг, делающий все, что в его силах, чтобы облегчить процесс прозрения, но не подталкивать его при этом, — вот настоящий друг. И я делал именно это.       Джулия посмотрела на Таню, словно приглашая ее вместе подивиться глупости сказанного. И замерла.       — Ты что… Слышишь нас?       Тане ничего не оставалось, кроме как кивнуть. Теперь замер и Адам тоже. Они оба смотрели на нее, как на невиданную диковину, впервые увиденную и пугающую.       — Адам! — сказала Джулия вслух. — Как это возможно?       — Честно говоря, я не знаю.       Он выглядел по-настоящему удивленным. Наморщил лоб, сузил глаза, будто пытаясь что-то рассмотреть в напуганной Тане.       — Вы о чем? — вмешался молчащий до сих пор Саша. — Может, поговорим наконец?       Джулия еще секунду поизучала Таню взглядом и кивнула, словно говоря: «Ладно, с этим мы разберемся позже». И посмотрела на Адама.       — Ты жил во времена Ивана Грозного? — повторила она Сашин вопрос. — Или где-то вокруг этого? Нам нужно знать все о смерти его сына Дмитрия.       Адам вздохнул и отвел глаза.       — Не можешь сказать? — усмехнулась Джулия. — Так я и думала. Таня, идем.       — Подожди.       Он помолчал немного, собираясь с мыслями, и обвел их всех пристальным взглядом.       — Послушайте. Я не могу сказать не оттого, что не хочу, и даже не потому, что мне нельзя. Дело не в этом.       — А в чем? — спросила Мэрилин. — Адам, если ты хоть как-то можешь помочь…       — Дело в нелинейности времени. А еще в том, что все происходящее происходит прямо сейчас. Юля видит варианты и может легко перемещаться между ними. Я же живу во всех вариантах одновременно.       Таня услышала сдавленный вздох, но не поняла, кто был его источником.       — Как одновременно? — спросила Джулия. — Этого не может быть.       Адам пожал плечами.       — Странно слышать от тебя, что чего-то не может быть.       — Ты можешь помочь? — вмешалась Мэрилин. — Если оставить всю эту словесную эквилибристику — ты можешь просто взять и помочь?       — Могу.       Он отвернулся, налил в стакан воды, выпил залпом. И снова посмотрел на них, притихших.       — Вы не до конца правильно понимаете, что есть суть узлы судьбы. Это не только узлы, которые практически невозможно развязать, это не только поворотные точки. Это еще и то, что случается во всех вариантах вселенной, то, что неизменно.       — Но ты сам говорил, что в варианте вселенной Маркса Алексей Петрович выжил, — возмутилась Джулия. — Значит, не так уж это неизменно?       — Ты не понимаешь, — вздохнул Адам. — Эти узлы развязывали и завязывали снова много раз. Маркс сделал так, что Алексей остался жив, но вместо него потом умер Александр.       Таня заметила, каким злобным огнем блеснули глаза Джулии при этих словах.       — Не так важно, кто умирает, — продолжил Адам. — Важно, что это происходит в любом варианте. Если проще, то, спасая одного, ты обрекаешь на смерть другого, чтобы равновесие сохранилось.       — Ну хорошо, — вмешался Саша. — Значит, ты живешь одновременно во всех вариантах. Поэтому легко можешь видеть эти чертовы узлы. Тогда скажи нам, в каком месте все пошло не так? В какой точке человечество свернуло не туда?       Адам разомкнул губы, чтобы ответить, но его опередила Мэрилин.       — Он не скажет. Если я все поняла верно, то эта точка в каждом из вариантов — разная. Это не узел, это всего лишь поворотный момент.       Таня могла бы поклясться, что и она поняла. Адам действительно не сможет помочь, потому что для него этих точек — сотни миллиардов, совершенно разных, абсолютно разных. И получается, что помочь им может только тот, кто прожил жизнь в этом варианте, в том, в котором они находятся сейчас.       Но они ведь не найдут такого человека, верно? Не смогут найти, и никакого апокалипсиса просто не будет, и Джулия останется с ней. Останется навсегда. Верно?       — Нет, — сказала Джулия, и Таня вздрогнула. — Я не верю, что все так просто, Адам. Я не верю, что ты не знаешь, где эта чертова точка.       Адам протянул к ней руки.       — Послушай, — попросил он. — Я никогда тебе не врал. Недоговаривал что-то, такое было, но лжи не было никогда. Я не знаю, где этот мир свернул не туда.       — Тогда я должна найти того, кто знает.       Мэрилин издала странный звук — нечто среднее между приглушенным вскриком и стоном.       — Она собирается встретиться с Катькой, — сказала она быстро. — Адам, скажи хоть ты ей, что это очень плохая идея.       Свет и тьма, еще и Катька какая-то! Новые загадки? Таня поежилась, вспомнив Лилит. Не хотелось бы снова встретиться с чем-то подобным.       — Может, не такая уж и плохая, — задумчиво сказал Адам. — Но я бы советовал тебе оставить встречу с ней на последний день пребывания во Франции.       — Почему? — спросила Джулия. — От этого что-то изменится?       — Возможно, — улыбнулся он. — Возможно, от этого изменится даже очень много.