Без судьбы

      В аэропорт они приехали за несколько минут до окончания регистрации на рейс. Девочка за стойкой с удивлением посмотрела на небольшую сумку в руках Джулии, но ничего не сказала — лишь улыбнулась казенной улыбкой и пожелала счастливого пути.       Всю дорогу до аэропорта Таня не произнесла ни слова. Молчала она и на регистрации, и во время досмотра, и в очереди к окошку паспортного контроля. Лишь когда сели в самолет и пристегнули ремни, заговорила:       — Мы правда летим в Париж? Я до сих пор не могу поверить.       Джулия усмехнулась.       — А я до сих пор не могу поверить, что ты сумела услышать наш с Адамом разговор. Забавно, верно? Нас удивляют абсолютно разные вещи.       Фокус удался: Таня улыбнулась. Джулия взяла ее за руку и принялась поглаживать напряженные пальцы.       — Расслабься, — попросила она. — Мы летим отдыхать. Гулять, дышать осенним французским воздухом и ни о чем не думать.       Командир самолета проговорил свое приветствие вначале на русском, а потом и на французском языке. Еще при посадке Джулия обратила внимание, что этим рейсом летело куда больше французов, чем русских. Они выглядели иначе, иначе пахли и иначе вели себя.       — Летим отдыхать… — задумчиво повторила Таня. — Только тебе еще нужно встретиться с какой-то Катькой, чтобы та помогла тебе устроить апокалипсис. Который разлучит нас раз и навсегда.       Джулия вздохнула. Да, если все произойдет так, как она запланировала, то так и случится. Но это — цена, без которой, как известно, не обходится ни единое решение.       — Ларина, — сказала она, постаравшись, чтобы голос звучал как можно веселее. — У нас впереди шесть дней на отдых и только один на подготовку к апокалипсису. Давай не будем пока думать об этом дне, ладно? Просто притворимся, что его нет, вот и все.       Четыре часа пролетели быстро. Казалось, только приветливые стюардессы разнесли еду и напитки, только выстроилась к туалету очередь несчастных курильщиков, прячущих в кулаках электронные сигареты, только экраны, встроенные в спинки кресел, начали транслировать новости на французском языке, как уже зажглось табло «Пристегните ремни» и капитан объявил о готовности к посадке.       Аэропорт Шарль-де-Голль ошеломил Таню. Джулия смеялась, глядя, как она озирается по сторонам, словно ребенок, и крепко сжимает ее руку, будто боясь потеряться в этой бестолковой суете разномастных людских толп.       На парковке им пришлось подождать несколько минут, прежде чем подали машину: заранее заказанный оранжевого цвета «Пежо». Джулия подписала бумаги, забрала ключи и, сев в машину, немедленно включила радио.       — Что они поют? — спросила Таня, сделав чуть тише.       Джулия перевела:       — Это мгновение, когда срывается дыхание. Поздний летний вечер, и ангелы уже покинули нас. Их лица тронуты белизной, и я думаю, что уже слишком поздно признаться тебе, что мне больно. Больно моему умирающему сердцу, и в моих воспоминаниях — белые пятна.       — Здорово, — оценила Таня. — Как раз подходит для того, чтобы не думать об апокалипсисе.       Джулия засмеялась и переключила радиостанцию. Зазвучала какая-то незнакомая ей мелодия, веселая и немного глупая. За окнами пролетали деревья — то обнаженные, то все еще укрытые желтоватой листвой.       Было немного грустно и одновременно с тем — нежно. Как будто приближающийся Париж уже успел забраться под одежду, разгладить кожу груди и согреть ритмично бьющееся сердце.       — Где мы остановимся? — спросила вдруг Таня, опуская ладонь на бедро Джулии и легонько сжимая его через ткань брюк.       — Смотрела фильм «Амели»? Кафе, в котором его снимал Жан-Пьер, называется «Две мельницы». Мы будем жить рядом с ним.       Она знала, что Таня обрадуется, но не ожидала, что настолько.       — Правда? — спросила она, чуть не подпрыгивая на сиденье. — И мы пойдем туда? И там ничего не изменилось? Все-таки тринадцать лет прошло.       — Ничего, — улыбнулась Джулия. — Единственное, что разрешил добавить владелец после выхода фильма, — это его афишу. Все остальное не менялось годами. Кстати, не удивляйся, когда увидишь наш номер. Все отели Парижа XIX века немного похожи на бордель.       Несмотря на предупреждение, Таня все же не смогла скрыть изумления, когда вошла в номер и увидела тяжелые бордового цвета портьеры, кирпичную кладку стен, мебель красного дерева и украшенный лепниной потолок.       Джулия засмеялась, глядя на нее, и обняла сзади, смыкая ладони на талии.       — Я же говорила. Бордель.       Таня кивнула.       — Не хватает только танцовщиц канкана в пышных юбках.       — Если хочешь, можем сходить в «Мулен Руж», — предложила Джулия. — Там этого добра полно.       Таня развернулась в кольце ее рук и заглянула в глаза.       — Идем гулять, — сказала она просто. — Я не хочу в «Мулен Руж», не хочу в Лувр, я вообще никуда особенно не хочу. Хочу ходить по улицам и держать тебя за руку. И притворяться, что так будет всегда.       Этот вечер они посвятили Монмартру. Прошли мимо знаменитой мельницы «Мулен Руж», поднялись к Rue Lepic, дошли до Стены любви, где Джулия показала Тане признания, написанные более чем на трех сотнях языков мира. Потом была базилика Сакре-Кер, и изумительный вид на укрывающийся в темноте наступающей ночи Париж, и скамейки, на которых так здорово сидеть вдвоем, прижавшись, и молчать, и греться друг о друга через холодную одежду.       — Недалеко отсюда жил Пикассо, — рассказывала Джулия, обнимая Таню за плечи. — Это был период его пробуждения, он, как и ты, начал видеть в людях тьму, и сходил от этого с ума. Он пытался рисовать то, что видел, и бесился от того, что у него не слишком выходило. Дружил с Матиссом, обожал Лермонтова и страшно переживал, когда расстреляли Мейерхольда.       Она покачала головой, вспоминая.       — Он был смешной. И очень грустный, почти всегда или грустный, или злой. Когда началась война, его душа и вовсе погрузилась в депрессию. Он не уехал из Парижа во время оккупации, ненавидел фашизм, всеми силами ненавидел. Успокоить его было невозможно: он кричал, размахивал руками, а потом вдруг погружался в работу и сутками не выходил из мастерской.       — Тебе он нравился? — спросила Таня тихо.       — Конечно. Он говорил, что женщины делятся на два типа: богини и тряпки для вытирания ног. Я была богиней, и он очень много дал мне. Учил, что нет смысла спрашивать «Почему?», есть смысл спрашивать «Что было бы, если бы?». И это действительно так, на этом было основано все его творчество.       Таня улыбнулась и потерлась холодным лбом о подбородок Джулии. Поежилась.       — Ты рассказываешь такие странные вещи. Поверить не могу, что сижу рядом с человеком, который разговаривал с самим Пикассо. Да и не только с ним.       Джулия спрятала усмешку. Знала бы ты, милая, с кем за свои будущие жизни успеешь познакомиться ты…       — В тебе ощущается какая-то вековая мудрость, — продолжила Таня, провожая взглядом проходящих мимо, едва видных в сумерках парижан. — Ты говоришь так просто и так понятно, но за этой простотой — века. Тысячелетия.       — Да. Жаль только, что за эту мудрость приходится дорого платить.       Джулия поднялась, увлекая Таню за собой. Поцеловала легким, воздушным поцелуем и улыбнулась, заглядывая в глаза.       — Как насчет ужина? Устрицы мы будем есть завтра, а сегодня хочу познакомить тебя с одной дамой.       Таня вспыхнула, пугаясь.       — Нет, — засмеялась Джулия. — Она обычный человек. Не пробужденный, не имеющий никакого отношения к апокалипсису. Я познакомилась с ней в этой жизни, когда жила в Париже, и она — одна из немногих людей, которые мне по-настоящему нравятся.       Держась за руки, они спустились вниз по ступенькам, прошли в сторону музея Дали и вскоре остановились у небольшого ресторана с говорящей вывеской «Le Troubadour».       — Как красиво, — улыбнулась Таня, разглядывая укутанную узорами плюща стену, выглядывающие сквозь зелень окошки и крышу с несколькими дымоходами.       Джулия кивнула и повела ее внутрь. Они прошли небольшой зал и оказались во внутреннем дворике, уставленном деревянными столами и стульями, украшенном многочисленными зелеными деревьями в кадках и выложенном затейливой старинной брусчаткой.       — Julie!       — Elias!       Не меньше сотни килограммов живого обаяния обрушились на Джулию, обхватили руками и закружили, приподнимая. За прошедшие годы Эли совсем не изменилась: все те же рыжие кудряшки, беспорядочно торчащие в разные стороны, все те же обтягивающие тело аляповатые наряды и широкая улыбка, от вида которой немедленно захотелось смеяться.       — Эли, прекрати, — засмеялась Джулия, выпутываясь из объятий. — Я тоже рада тебя видеть. Ты, как всегда, прекрасна.       Странное дело: то, что по-русски звучало бы напыщенно и глупо, по-французски получалось очень уместно и красиво.       — И ты тоже, моя дорогая, — заворковала Эли, грассируя. — Но ты окончательно перестала есть! Я помню тебя худышкой, но с тех пор ты стала еще тоньше!       — Вот и накорми нас, — улыбнулась Джулия, притягивая к себе стоящую в стороне Таню. — Знакомься, Эли: это Татьяна. Моя женщина. — И добавила по-русски: — Знакомься, это Элиа — самая прекрасная женщина из живущих в Париже.       Эли восхищенно ахнула, разглядывая Таню с ног до головы, и, удовлетворившись увиденным, заключила ее в свои объятия, что-то быстро тараторя.       — Что она говорит? — спросила Таня, покорно сжимаясь в тисках огромных рук. — Я не понимаю.       Джулия усмехнулась.       — Она говорит: «Я счастлива, что нашелся человек, способный приручить мою девочку и сделать ее счастливой».       После долгих объятий их наконец усадили за столик. Джулия попросила стейк, Таня выбрала тартар из лосося. Эли немедленно принесла им бутылку красного вина, поставила бокалы и, на ходу поцеловав Джулию в макушку, унеслась куда-то, потряхивая кудрями.       — Может быть, нужно пригласить ее поужинать с нами? — предложила Таня, глядя, как Джулия разливает вино по бокалам.       — Она не согласится. Пока в этом ресторане есть хотя бы один посетитель, Эли ни за что не присядет даже на минуту. Она обожает свою работу, хотя я давно ей говорила, что проводить весь день на ногах с таким весом — не очень хорошая идея.       Бокалы соприкоснулись с мелодичным звоном. Вино оказалось легким, терпким, с легким привкусом мяты и каких-то незнакомых цветов. После нескольких глотков Таня раскраснелась, заулыбалась, и Джулия с удовольствием коснулась ее ладони, ласково поглаживая кожу.       — Как ты с ней познакомилась? — спросила Таня.       Джулия пожала плечами.       — Просто однажды зашла сюда пообедать. Нам достаточно было поболтать несколько минут, чтобы я поняла: эта женщина — чудо. Знаешь, у нее было пятеро мужей. И всякий раз развод был ее инициативой: Эли считает, что, когда любовь перестает наполнять ее сердце, дальнейшие отношения — бессмысленны.       Она улыбнулась и добавила:       — Все-таки некоторые фразы по-русски звучат слишком выспренно.       Таня покачала головой, делая еще глоток вина и облизывая губы.       — Мне нравится, как это звучит. Но когда ты говоришь по-французски — у меня просто уносит крышу…       Джулия вспомнила маленький дом и их ночь, в которую она кричала по-французски все эти возбуждающие и такие порочные слова. Похоже, Таня вспомнила то же самое: ее глаза заблестели, взгляд затуманился, на губах появилась загадочная улыбка.       А через мгновение Джулия ощутила прикосновение к щиколотке под столом.       — Прекрати, — засмеялась она, убирая ноги дальше под стул. — Если, конечно, не хочешь, чтобы я трахнула тебя прямо здесь.       Судя по всему, Таня была бы не против, но все же послушалась. Кивнула с некоторым сожалением и долила вина в бокалы.       — Поразительно, — сказала она, делая глоток. — Я никогда никого так не хотела. Даже когда была гораздо моложе. Ты будишь во мне какого-то сексуально озабоченного зверя.       — Кролика?       Теперь засмеялась Таня.       — Нет. Настоящего зверя. Дикого.       Она помолчала, разглядывая вино в бокале.       — Что, если бы никакого апокалипсиса не было? Что, если бы мы просто встретились и полюбили друг друга? Как ты думаешь, у нас могло бы быть общее будущее?       Джулии не понравился этот вопрос. Он как будто задавал тему дальнейшего разговора, и было ясно, что из обсуждения этой темы не выйдет ничего хорошего. К счастью, рядом с ними снова появилась Эли, притащившая огромный поднос с тарелками.       — Стейк для моей любимой девочки и тартар для любимой девочки моей любимой девочки.       Уходя, она пожелала им приятного аппетита и взъерошила волосы на Таниной макушке.       — Я все еще жду ответа, — сказала Таня, принимаясь за еду, и Джулия поняла, что обсуждения не избежать.       — Думаю, это было бы довольно сложно для каждой из нас.       — Сложно?       Стейк оказался таким, как нужно. Сочный, сочащийся кровью, приправленный свежепомолотым черным перцем.       — Да, сложно, конечно. Со мной трудно находиться рядом, да и с тобой не слишком легко. Кроме того, чем старше люди, тем сложнее им строить длительные отношения. Приходится от слишком многого отказываться, а возраст — такая штука, которая с каждым прожитым годом начинает все громче заявлять, что ни от чего отказываться не стоит, потому что все это — выстраданное и приобретенное годами — куда ценнее, чем какие-то там отношения, из которых еще неизвестно, что выйдет.       Она отрезала еще кусочек мяса, понюхала и продолжила:       — Впрочем, при определенной доле усилий с обеих сторон, думаю, у нас получилось бы. В этом плане у нас было бы преимущество перед остальными людьми.       — Какое? — удивилась Таня.       Джулия улыбнулась.       — Мы не просто любим друг друга, но и точно знаем, что это не пройдет.       Она думала, что Таня порадуется, — как и всегда, когда она произносила слово «любовь» применительно к их отношениям, — но вышло иначе. Она помрачнела, опустила голову и принялась есть, быстро управляясь с ножом и вилкой.       — Ларина, — сказала Джулия, подумав. — Мы же договорились не думать об апокалипсисе.       — Я подумала не о нем. Просто вспомнила, что мне снилось этой ночью.       — И что же?       Оказалось, что во сне она увидела одну из жизней, которая для Джулии уже была прошлым, а для Тани — пока будущим. Тридцатые годы, Москва, запретная любовь между чекистом и подследственной. Сколько раз их любовь становилась запретной! Вот и в этой жизни тоже.       Но что означает приход этого сна? Не связано ли это с тем, как сегодня утром Таня с легкостью прочла их разговор с Адамом? Несомненно, она развивается очень быстро и становится сильнее. Но к лучшему ли это? Или однажды все закончится тем, что она сама сумеет понять тщательно скрываемую от нее правду?       Эли принесла кофейник и чашки, забрала грязную посуду. Видя их хмурые лица, вопросов задавать не стала, ушла ненадолго и вернулась с пепельницей и пачкой французских сигарет. Таня немедленно закурила, Джулия молча смотрела на нее.       — Почему ты ничего не говоришь? — спросила Таня. — Я надеялась, ты объяснишь, что значит этот сон.       — А что здесь объяснять? — Джулия старательно выбирала слова, чтобы не солгать, но и не выдать случайно правду. — Сон как сон, чем-то похож на сюжет плохого советского фильма.       Таня хмыкнула, разливая кофе по чашкам.       — Тогда почему мне все больше кажется, что этот мужчина из сна был ужасно похож на тебя? Не внешне, а как-то иначе похож.       Джулия молча пожала плечами. Разговор становился опасным, и ей захотелось увести его в какое-нибудь другое русло.       — Ты спросила меня про общее будущее, и я ответила тебе. Могу я задать тебе похожий вопрос? Если бы все было иначе, если бы мы никогда не встретились, как бы сложилась дальше твоя жизнь?       Таня отпила кофе, затянулась и стряхнула пепел. Потерла кончик носа мизинцем.       — Наверное, я бы продолжала дружить с Наташей, — неуверенно начала она. — Вышла бы замуж за Юлия, возможно, родила бы еще одного ребенка. Работала бы, старалась бы помогать людям. А ночами иногда выла бы от тоски, глядя в окно и представляя, насколько иначе все могло бы сложиться.       Последняя фраза прозвучала у нее с такой тоской, с такой грустью, что Джулия даже поежилась.       — Перестань, — попросила она. — Ты так говоришь, потому что мы уже встретились и все уже изменилось. А если бы не встретились — и тосковать бы было не о чем.       — Я думаю иначе, — Таня наклонилась над столом, погладила пальцами вспотевшую вдруг ладонь. — Может быть, я придумываю, и все это чушь, но сейчас мне кажется, что все годы своей жизни я так или иначе ждала чего-то. Чего-то неосознаваемого, уплывающего, как сон, который только что стоял перед тобой во всей своей ясности, а теперь ты проснулся и не можешь ухватить его, поймать, потому что он ускользает, превращается в неуловимые образы, тает как туман в твоих руках.       Что-то дрогнуло в груди Джулии, разлилось горячим и горьким. А Таня продолжила:       — Я росла, я развивалась, я встречала разных людей, влюблялась, страдала, радовалась и мучилась. Но все время чего-то ждала. И только когда мы встретились, я поняла, что ждать больше нечего. Все уже произошло. Понимаешь?       Она покачала головой, сжимая пальцы Джулии.       — Ты наверняка не помнишь, а я помню так отчетливо, словно это было вчера. Помню, как ты выглядела, помню, как ты пахла, как звучал твой голос. Ты подошла и сказала: «Прикурить не найдется?», а я смотрела на тебя и не могла пошевелиться. Чувствовала себя полной идиоткой, потерявшей дар речи и окончательно растерявшейся маленькой девочкой.       Джулия улыбнулась. Таня была неправа: она тоже помнила эту — самую первую — встречу. И, несмотря на то, что на тот момент она давно привыкла к странной реакции людей на ее появление, реакция этой женщины была, пожалуй, немного чересчур. Немного слишком.       — Даже если бы ты не появилась — думаю, я бы все равно продолжала тебя ждать, — сказала Таня с грустью. — Не понимала бы, чего конкретно жду, но все равно бы ждала.       Она затушила сигарету, а Джулия обхватила пальцами ее ладонь и потянула к себе, заставляя встать, обогнуть стол и остановиться рядом. Продолжила тянуть, пока Таня не наклонилась и их губы не встретились наконец в очень медленном, очень чувственном, напрочь лишенном эротизма, но таком желанном поцелуе.       И было плевать, что люди смотрят на них, что где-то в двух шагах Эли, улыбаясь, хлопает в ладоши, что шея постепенно затекает от неудобного положения, а губы теперь наверняка обветрятся и станут болеть.       Важным было только то, что в этом поцелуе было куда больше, чем просто прикосновение губ друг к другу. В эти мгновения они обменивались куда больше, чем просто теплом. Они обменивались самой настоящей, вечной, живительной и никуда никогда не исчезающей любовью.