Без судьбы

      Три дня, проведенные в Париже, оказались волшебной сказкой, полной красоты, тепла, неторопливых прогулок и блаженного молчания, изредка прерываемого короткими разговорами.       Джулия показала Тане такой Париж, каким она даже не могла его себе представить. Запутанные улочки, уложенные брусчаткой, горшки с цветами, выставленные на подоконниках и переливающиеся всеми оттенками красного, голубое озеро в заброшенном парке, лавочники, предлагающие очищенные и нарезанные на кусочки свежие фрукты. Она показала ей бедный квартал, где сотни молодых художников размещались по двое или даже по трое в одной комнате, лишь бы иметь возможность вечерами выходить на улицу с этюдниками и писать маслом или карандашом окрашивающиеся лучами закатного солнца кирпичные стены старых домов.       Они пили кофе с круассанами, сидя на уютных верандах многочисленных кафе и листая французские газеты. Джулия переводила, а Таня утыкалась в ее плечо и слушала, наслаждаясь каждым звуком ее голоса.       Они часами бродили по блошиному рынку, придумывая каждой вещи свою историю и смеясь, словно школьники, отпущенные наконец на каникулы после трудного учебного года.       Они заходили в Сент-Шапель, вставали прямо под центром купола и долго любовались безумными средневековыми витражами, сквозь которые проникало, извивалось, переламывалось в причудливые осколки хмурое ноябрьское солнце.       Потом наступало время обеда, и Джулия, сжалившись над Таней, соглашалась сесть за руль. Они возвращались на Монмартр и шли, конечно, в ресторан, где улыбающаяся Элиа усаживала их за лучший столик, и приносила изысканные блюда на необычных тарелках, и хохотала, бормоча что-то невнятное по-французски, и называла Джулию «Жу-Жу», и отмахивалась от ее возражений.       Вечерами, когда неутихающий Париж все же замедлял свой темп, они покупали в магазине бутылку вина, остро пахнущий сыр и пластиковую коробку с виноградом, ехали на остров Сите и сидели на скамейке ухоженного сквера, делая короткие глотки прямо из бутылки и заедая вино сыром и солеными поцелуями.       Иногда Джулия принималась напевать что-то негромким, но очень приятным голосом. Пела по-французски, но Таня больше не просила переводить: ей нравилось вслушиваться в незнакомые слова, нравилось, как они перекатываются на языке, как растекаются внутри горячим и терпким.       Джулия была в эти дни очень теплой и очень живой. Таня замечала румянец, то и дело появляющийся на ее бледной коже, и радовалась ему, как старому знакомому, с которым слишком давно не удавалось встретиться. Она согревала замерзшие ладони Джулии своим дыханием, она забиралась к ней под пальто, чтобы согреться, и радовалась тому, как реагирует на ее прикосновения укутанное одеждой тело.       А потом наступала ночь, полная горячих обещаний и ласковых просьб. Ночь, в которой они раз за разом соединялись друг с другом, ночь, наполненная обморочным шепотом, и оставленными на теле следами, и жаркой борьбой за первенство, в которой неважно, кто победит, потому что побеждали все равно обе, и крики рано или поздно все равно становились общими, и стоны сливались в один, но яростный, безумный.       На четвертый день Джулия отвезла ее в Буживаль, показала дачу Тургенева, длинную набережную Сены, обрамленную желтыми деревьями, тихие маленькие улочки, на которых несложно было представить прогуливающихся под руку Моне с женой Камиллой и аккуратно подстриженного, одетого в отглаженный сюртук Ренуара.       Они вернулись в Париж ночью, а утром сели в машину и отправились в Лимож, на окраине которого расположился уютный двухэтажный особняк, похожий на небольшой дворец XIX века.       Ворота у этого дворца оказались вполне современными. Подъехав, Джулия опустила стекло и нажала на кнопку установленного при входе домофона. Сказала несколько слов по-французски, и ворота открылись внутрь, пропуская машину в царство зелени, цветов и фонтанов.       — Здесь живет твой друг? — удивилась Таня, выглядывая из окна. — По-моему, сюда нужно водить экскурсии.       — Бернард не хочет, — улыбнулась Джулия, припарковавшись рядом с роскошным кабриолетом и заглушив мотор. — Он терпеть не может людей, в их абсолютном большинстве, и интересуется только своими виноградниками и сыроварней.       Они вышли из машины, и Таня инстинктивно шагнула, прячась за Джулию. По ступенькам дома к ним спускался мужчина. Да не просто мужчина, а такой мужчина, что при одном взгляде на него Таня немедленно ощутила себя Золушкой, по случайности пропустившей заветную полночь и теперь стоящей посреди наряженной толпы и не знающей, куда деться от стыда.       Бернард, которого Таня представляла себе пожилым смешливым французом, одетым в заляпанную вином цветастую рубашку, оказался молодым мужчиной, высоким, аккуратно подстриженным, широкоплечим и выглядящим так, словно только что сошел с обложки модного журнала.       — Добро пожаловать! — на ломаном русском сказал он, подойдя ближе и поклонившись. — Наконец-то вы здесь!       Джулия засмеялась, обняла его и поцеловала в гладко выбритую щеку.       — Берни, твой русский по-прежнему ужасен, — сказала она весело. — Но, поскольку Таня не знает французского, мне придется потерпеть.       Таня настороженно смотрела, как они обнимаются, как Бернард делает шаг, улыбается ей и целует руку.       — Рад познакомиться, — сообщил он с улыбкой. — Бернард Сен-При.       — Татьяна. Ларина.       Почему-то Танина фамилия привела его в восторг. Он всплеснул руками, оглянулся на смеющуюся Джулию, и снова всплеснул руками.       — Берни — большой фанат Александра Сергеевича, — объяснила Джулия, сжалившись. — Поэтому теперь ты обречена читать с ним по ролям Евгения Онегина и приходить в ужас от его акцента.       В ужас Таня не пришла, а смущение, сжавшее в кулак что-то внутри, постепенно таяло, пока не исчезло вовсе. Бернард оказался милым, забавным и очень веселым мужчиной. Он показал им дом, смешно комментируя предназначение каждой комнаты, показал оставшиеся от предков картины и старинную мебель и, наконец, с гордостью продемонстрировал, где они будут спать в ближайшие несколько дней.       — Здесь жила моя прабабушка, — объяснил он, с трудом открывая тяжелую дверь. — Она была… Забыл, как по-русски. Femme de lettre.       — Писательница, — подсказала Джулия.       — Да! Писательница. Правда, ее произведения никто не хотел читать, но она была упорная и писала, пока не умерла. А случилось это в девяносто два, можете себе представить?       Он продолжал болтать, а Таня замерла на пороге, рассматривая огромную комнату с окнами во всю стену, едва прикрытыми по бокам портьерами, с туалетным столиком, оставшимся, наверное, со времен прабабушки, и кроватью, при взгляде на которую непроизвольно перехватывало дыхание и сжимались бедра.       — Нравится? — шепнула Джулия, быстрым движением погладив Танину спину. — Можем поиграть ночью в королеву и ее фаворитку, если захочешь.       Она явно насмехалась, а вот Тане было не до смеха. Она поспешно отвела взгляд от кровати, подошла к окну и выглянула наружу. Вид был восхитительный: маленький пруд, весь обложенный изящными камнями, небольшой водопад и много-много, бесконечный ковер зеленой травы вокруг.       — Отдыхайте, — услышала она сзади голос Бернарда. — Обед через час, я попрошу накрыть в саду, если вы не против. Кажется, еще не слишком холодно?       — Нет, в саду будет отлично, — ответил ему голос Джулии. — Берни, ты можешь выдать нам какую-нибудь одежду? Я увезла Таню из Москвы без чемодана, и она уже четыре дня ходит в одних и тех же брюках.       Таня обернулась, разозленная, но было поздно: охая и причитая, Бернард заверил, что обязательно что-нибудь подберет, и исчез, успев на прощание напомнить, как сильно он рад встрече.       — Не беспокойся, — сказала Джулия, опережая Танин возмущенный вопрос. — Для Берни ходить четыре дня в одной одежде — это то же самое, что для нас четыре дня не принимать душ. Через пятнадцать минут у тебя будет большой выбор того, что можно надеть к обеду.       Она улыбнулась, и злость испарилась, словно ее и не было.       — Пятнадцать минут? — переспросила Таня, подходя поближе и опуская ладони на талию Джулии. — Это же очень много.       — Тебе кто-нибудь говорил, что ты просто маньяк? — засмеялась Джулия. — Пятнадцать минут — это мало, очень мало. А я хочу еще успеть принять душ.       Душ? В Таниных глазах вспышками пронеслись прекрасные, возбуждающие картинки.       — Даже не думай, — Джулия сделала шаг назад, изображая испуг. — Заниматься сексом в душе — скользко, неудобно, и пятнадцати минут нам все равно не хватит. Ты можешь вымыться первой, если хочешь.       Тане ничего не оставалось, кроме как согласиться. По счастью, ванная оказалась вполне современной, о старине в ней напоминала только кирпичная кладка стен и большое окно, выходящее в парк.       Стоять под струями горячей воды оказалось так приятно, что Таня немного увлеклась. Она то увеличивала, то уменьшала температуру, ощущая, как вода постепенно смывает с кожи усталость длинной дороги и противоречивые впечатления сегодняшнего дня. Опомнилась она, лишь осознав, что Джулия стучит в дверь и стук раз от раза звучит все более недовольно.       Пришлось спешно выключать воду, заматываться в огромное полотенце и, забыв причесать волосы, выскакивать наружу.       Джулия многозначительно показала на часы, а Таня с виноватым видом отправилась к стопке одежды, аккуратно сложенной на старинном стуле.       Свет и тьма, чего там только не было! Изящные коктейльные платья, потрясающей красоты юбки — то ли из шелка, то ли из крепдешина, — две пары брюк с подобранными в тон блузками, шейные платки и даже ремни, обтянутые какой-то невероятной тканью.       Самое поразительное, что все это было новое, ни разу не надетое, и абсолютно подходящего размера.       — Одевайся, — услышала Таня, разглядывая одежду и кутаясь в полотенце. — И не выдумывай себе новых ужасов. Жена Берни — модельер, поэтому в их доме очень много женской одежды любого размера.       Таня оглянулась. Джулия стояла рядом с кроватью совершенно голая, и по ее телу медленно стекали вниз блестящие капли воды. Вода была везде: на изящном изгибе шеи, на пышной груди, на украшающей живот татуировке, на узкой полоске чуть ниже.       — Немедленно оденься, — сквозь зубы прошипела Таня и закрыла глаза. Не помогло: на изнанках век она продолжала видеть это мокрое тело, эти длинные пальцы, эти губы, искривленные в ласковой усмешке.       — Еще чего, — услышала она насмешливое. — Я собираюсь отправиться на обед вот так. Как думаешь, это будет достаточно учтиво?       Таня с каким-то утробным рычанием бросилась вперед, запуталась в полотенце и опрокинула Джулию на кровать, упав на нее сверху. Села, седлая напряженные бедра, прижала к матрасу кисти рук и изобразила злобное выражение лица.       — Я думаю, что если ты отправишься на обед голой, то мне придется вооружиться какой-нибудь тяжелой палкой, чтобы бить по голове каждого, кто осмелится на тебя посмотреть.       Джулия засмеялась, пытаясь вырвать руки, но Таня не дала: сжала еще крепче, наклонилась, обожгла дыханием губы, но поцеловать не дала: отпрянула.       Она видела, как меняется взгляд зеленых глаз, как грудь начинает подниматься и опускаться быстрее, чувствовала, как пытаются шевелиться под ней бедра. Но стоило Джулии шепнуть: «Иди ко мне», как Таня немедленно отпустила руки, скатилась с кровати и, выхватив из стопки первые попавшиеся одежки, скрылась в ванной.       — Ларина, — услышала она через дверь. — Ты же понимаешь, что я отомщу, да?       И счастливо засмеялась.       Обед, который в представлении Тани должен был занять максимум пару часов, затянулся до позднего вечера. Они сидели в саду за красиво накрытым и украшенным цветами столом, завернутые в теплые пледы. Рядом поскрипывали угли камина, пожилой мужчина, представившийся Жизелем, то и дело приносил откуда-то все новые и новые блюда, менял тарелки, подливал в бокалы удивительно вкусное красное вино.       Бернард и Джулия наперебой ухаживали за Таней, рассказывали ей о Франции, о временах Филиппа Красивого и его борьбе с понтификом, о разгроме ордена Тамплиеров и несчастьях, упавших вслед за этим на французскую корону.       Окончательно замерзнув, они переместились в дом, и сбылось еще одно обещание Джулии: Бернард открыл крышку рояля — настоящего рояля, огромного, белого — и принялся наигрывать какую-то грустную мелодию.       — Споем? — предложил он, размяв пальцы и с улыбкой поглядывая на Джулию.       — Ни за что.       — Давай! Уверен, Таня еще ни разу не слышала, как ты поешь.       Его пальцы запорхали по клавишам, и звук полился насыщенный, томный, очень нежный.       — Давай, — попросила Таня, усаживаясь в кресло рядом с роялем. — Я хочу послушать.       Джулия пожала плечами, словно говоря: «Ты не понимаешь, чего просишь», но все же подошла к Бернарду и села рядом.       — Je t’aime, je t’aime. Oh oui je t’aime, — начала она тихонько.       — Moi non plus, — еще тише пропел Бернард, продолжая наигрывать мелодию.       — Oh mon amour.       — Comme la vague irrésolue.       Короткий проигрыш, и они снова начали петь, по очереди, словно разговаривая друг с другом, обмениваясь понимающими улыбками и, казалось, едва удерживаясь от того, чтобы обнять друг друга за плечи и начать покачиваться в такт музыке.       Таня улыбалась, пытаясь представить, о чем они поют. Она понимала «Je t’aime», но больше не могла разобрать ни слова. Наверное, это о вечной любви, о скитаниях, о поисках друг друга в миллионах миров. О том, как тяжело смотреть вечерами на звезды и понимать, что миров действительно слишком много и одна судьба ведает, удастся ли им встретиться снова.       — Je vais, je vais et je viens, — пел Бернард. — Entre tes reins. Je vais et je viens entre tes reins, et je me retiens.       — Tu vas, tu vas et tu viens, — подхватывала Джулия. — Entre mes reins. Tu vas et tu viens entre mes reins. Et je te rejoins.       Свет и тьма, это было так красиво, так нежно и так восхитительно! Таня слушала, представляя себе огромный парусник и бравого капитана в белой рубашке, стоящего у рулевого колеса. Она видела океанские волны, и виднеющуюся вдали полоску земли, и крики «Ура!», и красивую девушку, стоящую на пирсе и вглядывающуюся в показавшиеся на горизонте паруса.       К сожалению, песня кончилась прежде, чем Таня успела намечтать встречу капитана и девушки. Джулия захлопнула крышку рояля, едва не прищемив Бернарду пальцы, и, смеясь, сказала:       — Vulgaire!       — Вовсе нет, — на ломаном русском возразил Бернард. — Просто русские воспринимают все слишком буквально!       Джулия не стала развивать тему. Она подошла к Тане, протянула руку и заставила подняться, привлекая к себе.       — Мы идем спать, — сообщила она Бернарду, и Таня могла бы поклясться, что увидела, как она подмигнула! — Увидимся завтра.       Бернард поклонился и сделал странный жест рукой, то ли приглашающий проследовать в спальню, то ли предлагающий остаться.       — Знаешь, — сказала Таня по пути в комнату. — Кажется, я сыта по горло этими великосветскими манерами. Это же ужас какой-то!       Джулия засмеялась, обнимая ее за плечи.       — Это ты еще его жену не видела. Вот она — яркий образчик настоящих манер. А Бернард так, больше развлекается, чем действительно их соблюдает.       Танино воображение, подогретое вином, немедленно нарисовало картинку, как жена Бернарда приезжает в карете, запряженной тройкой лошадей, спускается по ступенькам, выглядывая из-под краев шляпки, и складывает губы куриной гузкой.       — О чем вы пели? — быстро спросила она, прогоняя видения. — Переведешь?       Джулия распахнула дверь, втолкнула Таню в комнату и выключила свет.       — А о чем ты думала, когда мы пели? — спросила она, прижимая ее к себе и касаясь губами щеки.       Таня немедленно обмякла в ее руках, потянулась к губам и моментально забыла, о чем спрашивала. Насмешливое покашливание заставило ее вспомнить.       — Я думала о любви, конечно, — быстро сказала она, уже жалея, что задала свой вопрос. Сейчас, в темноте комнаты, освещаемой только светом луны, проникающим сквозь огромные окна, ее интересовала отнюдь не песня. — О вечной любви. Бесконечной.       — Тогда тебе лучше не знать перевода этой песни, — сообщила Джулия, подталкивая Таню к кровати и на ходу расстегивая на ней блузку. — Иначе, боюсь, ты немного расстроишься.