Без судьбы

      Джулия потихоньку спустилась по лестнице и пошла на свет, узкой полоской выбивающийся из-под неплотно прикрытой двери. Вместе со светом оттуда лились тихие звуки — как будто кто-то одной рукой наигрывал на рояле, делая иногда беспорядочные паузы.       — Почему ты не спишь? — спросила Джулия, входя внутрь и присаживаясь рядом с Бернардом на стул.       — А ты почему? — он продолжил наигрывать пальцами одной руки мелодию: пальцы второй были заняты, тесно сжимая ножку бокала с вином.       — Духам Хаоса не особенно нужен сон для нормального функционирования.       — Вот именно.       Он передал бокал Джулии и продолжил играть, теперь уже обеими руками. Тихо-тихо, едва касаясь клавиш и покачивая головой в такт мелодии. Вот такой — растрепанный, в полосатой пижаме, но в дорогих туфлях, подошвами которых он то и дело нажимал на педали, — Бернард казался совсем мальчишкой, студентом-второкурсником, обожающим свою Сорбонну и не мыслящим жизни без Парижа и девочек.       — Когда вернется Беатрис? — спросила Джулия, делая глоток вина. Бернард глянул на нее, оскалив зубы в очень детской улыбке. — Никогда? Вы что, снова решили разъехаться?       — Беатрис умерла три года назад, — пальцы Бернарда еще немного ускорили темп, чуть сильнее нажимая на клавиши рояля. — Странно, что ты не слышала.       Джулия опустила глаза. Беатрис умерла? В это невозможно было поверить. Она была слишком молодой, слишком красивой, слишком знаменитой и слишком любила Бернарда.       — А еще она была человеком. Всего лишь человеком, Джул. Хочешь спросить, как я пережил это? Довольно легко, если говорить откровенно. Теперь, после ее смерти, у нас появился шанс встретиться когда-нибудь на равных и суметь то, чего мы не сумели в этой жизни.       Он доиграл свою мелодию, аккуратно закрыл крышку рояля и повернулся к Джулии лицом.       — Итак, она звалась Татьяной… Как полагаешь, Джул, долго ли еще ты сможешь скрывать от нее правду?       — Так долго, как только смогу.       — Это ясно, но меня интересует иное. Что, если из твоей затеи ничего не выйдет? Что, если мир останется прежним и вы обе останетесь в нем? Тогда тебе придется рассказать ей.       В глазах Бернарда плескались смешинки, перемешанные с каким-то ярко-синим безумием. Он улыбался, но лицо его не было веселым, и от этого диссонанса сердце Джулии замирало в тревоге, а кольца на пальцах почему-то начинали впиваться в кожу.       — Налей еще, — попросила она, протягивая бокал. Бернард послушно наклонился, поднял стоящую на полу бутылку без этикетки и налил доверху. Джулия сделала глоток, невольно разливая несколько капель на собственные обнаженные бедра, едва прикрытые длинной футболкой. — Берни, на самом деле вопрос не в том, что будет, если у меня ничего не выйдет. Вопрос в том, как сделать так, чтобы у меня все получилось.       Он усмехнулся и глотнул вина из горла бутылки.       — Здесь я тебе не помощник. Я не хочу никакого апокалипсиса. Мир устраивает меня таким, какой он есть сейчас.       Джулия не сумела скрыть удивления. Вот как? Несмотря на потерю Беатрис? Несмотря на то, что ее больше нет?       — Джул, — Бернард сделал еще глоток и тряхнул головой. — Я же сказал: ее смерть — это единственный шанс для нас однажды встретиться на равных. Я далек от идеи приближать это искусственно, поскольку хорошо знаю, как наказывают тех, кто вмешивается в законы мироздания. Я доживу свою жизнь здесь, умру тогда, когда придет мой час, и буду надеяться встретить ее снова.       — Вот так просто? — усмехнулась Джулия. — Никаких страданий, никаких сомнений?       Он пристально посмотрел на нее, и она поняла, что он хотел ответить. Да, никаких страданий и никаких сомнений. Сомнения, страдания, боль — все это для него давно пройдено, прожито и забыто. Впечатано в память скрижалями опыта и вылущено из сердца, словно лишнее и ненужное, мешающее сделать единственно правильный выбор.       — Помнишь, как ты пыталась отговорить меня? — спросил Бернард, и стало ясно, что Джулия поняла все верно. — Я хорошо помню. Ты тогда считала, что личное благо выше блага общего. Ты и сейчас так думаешь?       Ее передернуло. В его красивом, немного сумасшедшем лице она вдруг увидела другое лицо: не менее красивое, но другое. Коричневые волосы, волевой нос, усы, бороду «клинышком». Вечные сапоги, вечные погоны на широких плечах.       — Если бы ты не отрекся тогда, у этого мира был бы шанс, — со злостью сказала Джулия. — Не у твоей семьи, заметь, а у мира. Так что не надо мне говорить про общее благо.       Бернард наморщил нос, превращая собственное лицо в какую-то уродливую гримасу.       — Они бы все равно казнили и меня, и Алексея. Ничего бы не изменилось. Кроме одного: я сделал все для того, чтобы спасти Россию. Не моя вина, что из этого ничего не вышло.       — Чушь, — возразила Джулия. — Ты поступил красиво, бесспорно, но для России лучшим было бы продолжать борьбу. Без твердой руки, без божьего помазанника — к чему все пришло?       — Я сделал все, что мог. Закончим на этом.       И снова было мгновение, когда она увидела в нем не французского винодела, не аристократа в седьмом поколении, не эксцентричного вдовца, играющего на рояле из-за бессонницы, а сильного, смелого, страстного, волевого мужчину, принявшего однажды самое трудное решение в своей жизни.       — Как дела у Адама? — спросил Бернард, улыбаясь. — Старый крот по-прежнему никуда не выходит из своего бара?       — По-прежнему, — подтвердила Джулия. И вдруг вспомнила: — Кстати, он просил передать тебе, что за тобой должок.       — Вот как? Интересно…       Он в несколько глотков допил вино из бутылки, рассмотрел сквозь стекло — может, что-то еще осталось. Аккуратно поставил пустую бутылку на пол.       — Ладно, — сказал, посмотрев на Джулию. — Раз Адам велел тебе передать это, значит, я должен теперь не ему. Тебе. Можешь воспользоваться, если хочешь.       Чего-то подобного Джулия и ожидала: слишком уж дернулся Бернард после упоминания о долге, слишком не понравились ему эти слова. Значит, Адам все-таки нашел способ ей помочь. Таким вот странным образом, но все же…       — Будем играть в дебильную игру «Я отвечу на один твой вопрос»? — усмехнулась Джулия, лихорадочно обдумывая варианты. — Или просто поговорим?       Бернард засмеялся.       — Ну, я же не джинн из железной лампы, а ты не дотягиваешь до Аладдина, так что, пожалуй, в игру играть не будем. Ты хочешь спросить, что именно ты должна изменить, набрав нужное количество энергии и проделав все необходимые ритуалы? Здесь ответ прост: я не знаю.       Джулия улыбнулась, покачала головой. Я тебе не верю.       — Правда не знаю, — повторил Бернард. — Тебя интересует, был ли Лжедмитрий законным сыном Ивана Грозного? Это неважно, поверь. С точки зрения престолонаследия, он все равно не имел никаких прав на трон.       — Потому что брак Ивана с его матерью не был признан церковью?       — И поэтому тоже. А кроме того, посуди сама: ну, был, допустим, убит этот несчастный Дмитрий. И сына его, допустим, повесили. И что?       Бернард так весело смотрел на нее, что, казалось, вот-вот рассмеется.       — И до того, и после таких историй было — хоть пруд пруди. Одним больше, одним меньше…       Джулия поежилась и аккуратно коснулась его руки.       — Берни, ты нормально себя чувствуешь? Что ты такое говоришь?       — А что? — засмеялся он. — Если вспомнить всех неправедно убиенных, получится очень длинный список, Джул. Те семеро, о которых ты так беспокоишься, должны быть объединены еще какой-то логикой. И, повторяю, Дмитрий тут вообще ни при чем.       — А кто тогда при чем? — быстро спросила Джулия. — Что вы все мне голову морочите? Адам ясно сказал: дело в Романовых. Алексей, Иоанн, Петр, Павел, Александр…       — И мы с Алексеем, — перебил Бернард. — Верно.       — Зачем мне искать какую-то еще логику? Мне неважно, чем именно объединены эти жертвы, мне важно понять, в каком месте история исказилась до такой степени, что эти жертвы стали возможны!       — Правильно. Я об этом и говорю. Жертвы были всегда, их было очень много. Почему именно эти убийства вызвали наложение печатей? Вот что тебе нужно понять.       Джулия покачала головой. Она злилась. Ясно: Бернард просто морочит ей голову. Если верить Адаму и старой суке, получается, что не имеет значения, кого именно из Романовых убили: в какой-то версии убили этих семерых, в другой версии — других. И зачем искать в этом логику? Нужно всего лишь понять, как этого не допустить, вот и все.       — Духовность, — задумчиво сказал Бернард, снова открывая крышку рояля и опуская пальцы на клавиши. — Во времена моего царствования люди верили в бога. Конечно, это можно называть мракобесием, но лучше какая-то вера, чем никакой, верно?       Он заиграл Ave Maria, и полились торжественные, полные какой-то вечной тоски и благородства звуки.       — Семь звезд суть Ангелы семи церквей, а семь светильников, которые ты видел, суть семь церквей.       Джулия слушала, не прерывая. Она не понимала, к чему все это, но чувствовала: Бернард хочет сказать ей что-то важное, что-то по-настоящему важное.       — Не поклоняться золотому тельцу, но поклониться богу. А что есть бог в общем смысле? Седой старец, святой дух или просто поток энергии, скрученный в едином вихре Энтропии?       Музыка становилась все громче, голос Бернарда звучал все торжественнее.       — Когда приходит человек, заканчивается духовность. Духовность истинная, не ложная — это лишь умение заглянуть внутрь, отринуть внешнее и познать истину во всем ее великолепии. Мы рождаемся сюда раз за разом с единой целью — однажды прервать цикл и осознать, что нам больше нечего здесь делать. Так сделал твой любимый, так сделали многие до него и сделают многие после. Он сумел понять, что человеческая любовь, человеческая боль, человеческие желания — это разрушительная сила, препятствующая осознанию. Он поставил себя выше безликого человеческого мусора, он увидел четко и ясно, что сменяющиеся эпохи — это лишь миг, мгновение, не имеющее никакого значения в бесконечном цикле вселенной.       Музыка вдруг закончилась, и Бернард замолчал. Джулия смотрела на него, открыв рот.       — Что тебе все эти люди, Джул? Ты хочешь дать им великое благо? Они найдут способ избежать его, как делали это уже не раз. Вспомни свою любимую «Матрицу»: побег из матрицы — это часть матрицы. В этом и есть весь смысл. Они не смогут по-другому. Ты разрушишь их церкви — они построят новые. Ты избавишь их от страданий — они станут страдать от того, что страданий больше нет. Ты покажешь им истину, а они отправят тебя на костер, назвав еретиком и ведьмой. Они никогда не смогут пойти дальше. Никогда.       Джулия судорожно сделала вдох и поняла, что все это время не могла дышать. Никакого кислорода в легких, никакого воздуха, никакой жизни.       — Берни, — прошипела она сквозь зубы. — Что такое ты говоришь? Это не так! Ты тоже когда-то был человеком, и я тоже. Мы вышли из людей! Как ты можешь мести всех под одну гребенку? Это неверно! Это порочно!       Бернард рассмеялся, и Джулия поняла, что не ошиблась: похоже, смерть Беатрис куда сильнее повлияла на него, чем он сам готов был признать. В нем и правда появилось что-то безумное, сумасшедшее.       — Порочно — надеяться на то, что троица людей и один Дух Хаоса смогут переломить земную сущность людской породы. Они найдут способ остановить тебя, Джул. Женщина, которая спит сейчас в твоей постели, даже она, зная все, понимая все, хочет тебя остановить. Вот за кого ты борешься. Вот кого хочешь спасти!       Он протянул руку, чтобы дотронуться, но Джулия оттолкнула его, едва не упав на пол. Ее била дрожь. Берни-Берни… Что же произошло с тобой? Ты же не был таким, никогда не был.       — Ты забыл, что такое любовь, — грустно сказала она, глядя в его смеющееся лицо. — Забыл, что такое истинная любовь, которая не требует, чтобы объект твоей любви был таким, каким ты хочешь его видеть. В этом разница между нами.       — Нет, Джул. Не в этом. Разница между нами в том, что я смирился. А ты до сих пор не можешь.       Он встал, запустил пальцы в волосы, пригладил их, на глазах превращаясь в прежнего Бернарда — аккуратного, ухоженного, невозмутимого. Застегнул пижамную куртку, расправил брюки. Посмотрел на Джулию. И улыбка его стала прежней — обычной, без сумасшедшинки в искривленных губах, — и глаза смотрели спокойно и ласково, но все это больше не могло ее обмануть.       — Так значит, Ангелы семи церквей? — улыбнулась Джулия, тоже поднимаясь на ноги. — Это подсказка, да? Это и есть та самая логика, которую мне нужно понять.       Бернард молча пожал плечами. Понимай, мол, как хочешь. А Джулия подумала, что, несмотря на предупреждение Адама, разговор с Катькой должен состояться не в последний день в Париже. Он должен состояться как можно скорее.       — Когда Таня проснется — скажи ей, что я вернусь к вечеру, — попросила она. — Мне нужно съездить в Париж.       — Не стоит, — улыбнулся Бернард. — В этой поездке ты потеряешь больше, чем найдешь.       Джулия улыбнулась в ответ.       — Прости, Берни. Но я так не думаю.       Через час она уже неслась по ночному автобану в сторону Парижа. В приоткрытое окно залетал ветер, ерошащий растрепавшиеся волосы, из динамиков на полную громкость вырывался голос Лары Фабиан, и решение, которое продолжало зреть где-то в межреберье, казалось самым верным и правильным.       Бернард не хочет апокалипсиса. Все, что он сказал, было направлено не на то, чтобы ей помочь, а на то, чтобы помешать. Ему не нужен конец света, он не верит в него, не верит в то, что люди могут проснуться, что мир может измениться. Он и тогда не верил, именно поэтому и подписал отречение: спасал не людей, но Россию.       А Катька… Какой бы тварью она ни была, у нее будет свой интерес в том, чтобы все наконец закончилось. За тысячелетия она наверняка устала от людей, от их ограниченности и тупости. Она захочет уйти. И значит, сможет помочь.       Единственная проблема — как быть, если руки при виде нее сами собой потянутся к горлу? Как быть, если желание убить ее перевесит желание найти подсказку? Как быть, если Мэрилин окажется права?       В Париж она въехала рано утром. Пролетела по бульвару Периферик, миновала проспект Домениль, свернула на бульвар Шарон и остановилась на улице Репо, рядом с высокой каменной оградой, о которой не так давно мечтала в Москве.       Père Lachaise. Огромное, тихое, полное воспоминаний и застарелой боли. Сегодня оно не вызывало никаких эмоций. Джулия просто шла по тропинке, кутаясь от холода в просторный плащ, и равнодушно рассматривала надгробия.       У могилы Мольера, огороженной черным металлическим забором, она увидела женщину. Очень высокую — ростом, пожалуй, с нее саму, одетую в аляповатой расцветки пальто и держащую в правой руке кружевной зонтик.       Она остановилась и прикрыла глаза. Ярость, мгновенно поднявшаяся в груди, кусалась, царапалась и рвалась наружу. Руки сжались в кулаки, а зубы скрипнули от сдерживаемого гнева.       «Остановись, — призвала Джулия остатки здравого смысла. — Убьешь ее потом, если захочешь. Остановись».       Женщина обернулась к ней и улыбнулась — ехидно, насмешливо.       — Или не убьешь, — сказала она, томно помахивая зонтиком. — Да, Жу-Жу?       Ну конечно. Держи друзей близко, а врагов еще ближе?       — Элиа, — Джулия сделала шаг вперед, но остановила себя немыслимым усилием воли. — Мне нужно было догадаться раньше.       — Что поделать, дорогая? Я всегда была сильнее, а ты всегда это знала.       Тошнота узлом спазмов подступила к горлу. Значит, все эти годы, когда Джулия считала Элию своим другом, единственным человеческим другом, все эти годы под ее личиной скрывалась… эта.       — Не распаляйся, — услышала она насмешливое. — А то и правда убьешь меня ненароком, а от трупа какая польза? Труп тебе ничего не сможет поведать.       — А тебе есть что поведать?       — Конечно, девочка моя. Конечно есть.       Она подошла к Джулии и взяла ее под руку, повесив на сгиб локтя свой идиотский зонтик. Джулия скрипнула зубами, но возражать не стала. Подумала только: как забавно приближается апокалипсис. Вначале она потеряла Мэрилин, потом Адама, а теперь и Элию. Кто будет следующим?       — Итак, — экс-императрица пошла по тропинке, увлекая Джулию за собой. Она была сейчас похожа на себя саму образца царской России: грузная, неповоротливая, но одновременно с этим величественная. — Ты хочешь узнать, что именно ты должна сделать в грядущую ночь апокалипсиса. Скажи, разве твои видения не дали тебе ответ на этот вопрос?       — Не дали, — прошипела Джулия, сосредоточившись на том, чтобы не откусить к чертям лежащую на сгибе ее локтя ладонь. — Мои видения очень расплывчаты, в них было мало конкретики.       — Вот как? Тогда придется начать с самого начала, по-видимому.       Джулия остановилась и посмотрела на нее. Серьезно?       — Ты действительно собираешься мне помочь?       Екатерина засмеялась, довольная.       — Ты же моя любимая девочка, помнишь? Конечно, я помогу тебе, Жу-Жу.       Это было так мерзко, так отвратительно. То, что вызывало умиление в Элии, в этой женщине бесило и сводило с ума. И Джулия вновь приказала себе: терпи.       — Семь Ангелов семи церквей, — сказала Екатерина. — Семь посланий, по одному на каждого. Все началось с них.       Она вновь пошла по тропинке, но руку Джулии выпустила.       — Все в этом мире стремится к равновесию, Жу-Жу. Не бывает так, чтобы кто-то обрел просветление и на этом все закончилось. Один просветляется — другой погрязает в материи. Один рождается — другой умирает. Так было всегда, и так всегда будет. Но было несколько раз, когда этот закон нарушался.       Джулия шла рядом, едва дыша. Она слушала.       — Ангелу Ефесской церкви напиши: имею против тебя то, что ты оставил первую любовь свою. Евдокия Лопухина — единственная законная жена Петра, последняя русская царица. Он отправил ее в монастырь и незаконно женился на Екатерине I. Именно Петька разрушил логику истории и был наказан смертью сына, Алексея. С него все началось.       Налетел ветер, вырвал зонтик из ее рук, но она не обратила на это внимания.       — И Ангелу Смирнской церкви напиши: знаю твои дела, и скорбь, и злословие от тех, которые говорят о себе, что они иудеи, а они не таковы, но сборище сатанинское. Не бойся ничего, что тебе надобно будет претерпеть.       — А это про твоего муженька, да? — не выдержала Джулия. — Которого ты выставила на весь мир дурачком?       Екатерина пожала плечами.       — Нет, Жу-Жу, это про мальчика Иоанна, которого убил твой драгоценный возлюбленный.       Джулия не поняла, как это произошло, но в следующую секунду Екатерина уже лежала спиной на холодной земле, а она сидела сверху и изо всех сил сжимала ее горло.       — Мразь, — шипела она прямо в это знакомое с юности лицо. — Тварь! Это ты! Ты заставила его! А потом уничтожила!       Екатерина хрипела, мотая головой, но Джулия не могла остановиться. Знала, что должна, и не могла. У нее перед глазами стоял Василий — чистый, искренний, верящий Василий, которого она потеряла тогда.       — Он знал… — прохрипела Екатерина, и Джулия ослабила хватку.       — Что знал? — спросила она, не убирая пальцы с горла.       — Он знал, что, если он попытается освободить Иоанна, тот умрет. Он знал это.       — Ты лжешь!       Она схватила ее за волосы и приподняла, вынуждая посмотреть в глаза.       — Говори правду! Не смей врать мне!       — Я не лгу, милая, — выдавила улыбку Екатерина. — Иоанн должен был стать новой путеводной звездой для заблудших людей. Он родился пробужденным и мог изменить путь России, он повел бы людей к просвещению, к просветлению, если хочешь. Я это знала, Петька это знал, и Вася твой знал это тоже. Он убил Иоанна. Не я. Он.       Нет. Джулия осела на землю, обхватив колени ладонями. Неправда. Этого не может быть. Он не мог знать! Он не мог так поступить!       Или… Или уже тогда тьма владела его сердцем? Могла ли она не заметить этого, ослепленная любовью? Могла. Мог ли он не желать пути просветления для людей? Мог. Еще как мог.       — Вася наложил печать? Убийством Иоанна… Это он сделал?       — Да. Узел судьбы был завязан именно им, и благодаря ему мир пошел по пути материи дальше. Духовности становилось все меньше, а лжи и перверсии — все больше.       Екатерина потерла красное горло и улыбнулась Джулии.       — И Ангелу Пергамской церкви напиши: знаю твои дела, и что живешь ты там, где престол сатаны, и что содержишь имя мое, и не отрекся от веры моей, даже в те дни, в которые у вас, где живет сатана, умерщвлен верный свидетель мой Антипа.       Джулию передернуло.       — Антипа Пергамский, да? Он был воплощен в убитом Иоанне?       — Что, начинаешь понимать, Жу-Жу? Да, именно так. Антипа был суть Иоанн, и Иоанн был суть Антипа. Он действительно мог все изменить, но сложилось иначе.       — Как будто ты не хотела его смерти! — возмутилась Джулия.       — Хотела, — согласилась Екатерина. — Трон государства Российского стал престолом сатаны, когда я села на него. Я шла к этому очень долго и добилась своего.       Они сидели на земле, рядом друг с другом, и беседа их теперь напоминала приятельский, почти дружеский разговор. Вот только друзьями они не были.       — Ты убила мужа, чтобы получить трон. Что было бы, если бы он остался жив?       Екатерина развела руками.       — Было бы примерно то же, что при живом Иоанне. Просветление, пробуждение и все тому подобное. Правда, у Иоанна это получилось бы быстрее, но…       Джулия больше не могла сдерживаться.       — Тогда какого же черта? — закричала она. — Какого черта ты во все это полезла? Зачем тебе понадобился этот трон? Поцарствовать захотела? Никогда не поверю! Ты же не дура. Тогда зачем?       Ее трясло от возмущения. Черт возьми! Оказывается, все было еще проще. Если бы не эта тварь, мир давно бы изменился! Люди уже давно бы выбрали другой путь, и сейчас все не было бы настолько сложно!       — Да потому что я с самого начала сказала тебе: нельзя нарушать равновесие. Нельзя! Что было бы, если бы в России появилось множество пробужденных? Что было бы, если бы критическая масса проснувшихся оказалась больше, чем масса спящих?       — И что бы было? — усмехнулась Джулия. — Апокалипсис, только и всего.       — Нет! — Екатерина вскочила на ноги и замахала руками. — Нет, Жу-Жу, не так просто! Ты читала «Откровение» до конца? Видела там хоть что-то хорошее? Да черт с ним, с хорошим, не так важно. Важно другое: там же хорошо описано то, что будет после апокалипсиса не только с Землей, но и с Бездной. Помнишь? Низвержен был великий дракон, древний змий, называемый диаволом и сатаной…       — Это про моего отца! — Джулия тоже подскочила и начала кричать. — Это его низвергли! И что? Я это знаю!       — А то, что твой отец сейчас — это ты, дура! Ты уже на земле, ты уже низвергнута, и тебя отправляют сюда снова и снова!       — И именно поэтому я хочу уйти дальше!       — Господи, ну какая же ты идиотка! — в сердцах закричала Екатерина. — Ты не пойдешь дальше. Нет никакого «дальше». Это кольцо, замкнутый круг, как ты не понимаешь! Равновесие всегда сохранится, всегда будет свет и будет тьма, всегда будут пробужденные и стадо баранов, которых они пытаются спасти. Архангел Михаил с ангелами всегда будут одерживать победу, а Иоанн всегда будет вещать свое послание церквям. Ты ничего не изменишь своим апокалипсисом, ты только начнешь очередной круг, вот и все!       Джулия опешила. Она поняла, что больше не кричит, но из ее горла по-прежнему выходят какие-то звуки. Кажется, вой?       — Нет, — сказала она быстро. — Ты лжешь.       Да, но Адам говорил что-то похожее. Сняв одну печать, ты накладываешь новую. Бесконечно. Раз за разом.       — И выхода нет? Это никогда не кончится?       Екатерина махнула рукой.       — Как знать. Все это — печати, откровение, свет и тьма… Это же игра, Жу-Жу. Игра для нас, для высших. Люди играют в любовь, страдания, дружбу. Мы играем по-крупному. По сути, только в этом и есть разница между нами и ими.       Она отвернулась, ища взглядом улетевший зонтик, а Джулия вдруг схватила ее за руку и дернула на себя.       — Подожди, — сказала она, ошеломленная пришедшей в голову мыслью. — Так ты… Ты всего лишь боишься лишиться своих игрушек, так? Поэтому ты мне все это рассказала? Без людей тебе просто не во что будет играть.       По изменившемуся лицу Екатерины она поняла, что угадала. Но было что-то еще. Что-то еще читалось на этом лице, что-то, чего она никак не могла понять.       — Бернард, — осенило ее. — Что-то с Бернардом… Нет, до Бернарда. Значит, Иоанн, Петр и все прочие… Не просто печати, но те, кто мог все изменить. Чистые и светлые, так? Такие, как…       Такие, как Таня.       Она почувствовала, как по позвоночнику пробежал холод.       Светлая, кристально светлая, живущая свою первую жизнь. Пробуждающаяся на глазах, обретающая мудрость очень быстро, слишком быстро.       — Что ты с ней сделала? — прорычала Джулия, вцепляясь в Екатерину обеими руками и едва удерживаясь, чтобы не сломать ей шею. — Что ты с ней сделала, тварь?       Громкий хохот был ей ответом.       — Я? Я ничего с ней не сделала, милая моя девочка. Ты все сделала сама. Ты помогла ей принять свет в себе, ты внушила ей ненависть к апокалипсису, ты помогла ей примириться с тьмой в людях, и ты, именно ты привезла ее к Бернарду.       Джулия не двигалась. Она боялась спросить, боялась задать последний вопрос.       — Мы ничего не могли сделать, пока вы были в Петербурге, мы ничего не могли сделать, пока вы были в Москве. Ты почти все время была поблизости, почти всегда рядом. Адам ведь предупреждал тебя, дурочку, что со мной нужно встречаться в последний день пребывания во Франции. Зря ты его не послушалась.       Поздно. Слишком поздно. Поздно бежать, поздно звонить, поздно пытаться все исправить. Екатерина права: она все это сделала сама.       — Ну что ты, Жу-Жу? Это же всего лишь человек, верно? Она пока еще даже не Темный герцог, она всего лишь глупая девочка, из которой могло бы получиться нечто большее. Но теперь не получится. Ты всегда знала, что именно ты станешь причиной тьмы в ней. Вот только ты не знала, как именно.       Джулия сделала шаг назад. Ее качало, земля как будто уходила из-под ног, а старые могилы, памятники, обелиски надвигались со всех сторон, сдавливали грудь, плечи, спину.       — Что ты сделала? — прохрипела она. — Что?       Екатерина улыбнулась.       — Я всего лишь разговаривала с тобой, моя девочка. А в это время Бернард и Лилит показывали твоей малышке правду. Правду о том, как ты лгала ей, и правду о том, кем она станет в будущем.       Она протянула руку и коснулась ладонью щеки Джулии. А у той даже не нашлось сил, чтобы сбросить эту мерзкую, отвратительную, холодную руку.       — А теперь иди, твори свой апокалипсис, Жу-Жу. Освободи людей, запусти все заново. Вот только станешь ли ты делать это теперь, зная, что апокалипсис не поможет сохранить в этой девочке свет? Узел завязан. Теперь она — темная. И ты никогда не сможешь этого изменить.