Без судьбы

      В бизнес-классе летели всего трое: пожилой бизнесмен, молодая девушка с явной аэрофобией и она, Таня. Кресло было широким и удобным, а шампанское, которое стюардесса подала в высоком бокале, — наверное, очень вкусным. Но Таня попросила виски. Потом попросила еще. И еще.       Алкоголь не брал. Хотелось плакать, но слез тоже не было — внутри как будто все высохло, сжалось, стало пустым и гулким. И неважным. С момента, когда мир в очередной раз сделал кульбит, прежде чем рассыпаться на осколки, прошло всего несколько часов. Таня закрыла глаза, вспоминая, как улыбающийся Бернард разбудил ее, пригласил спуститься вниз и ждал там — внизу — вместе с красивой, страшной, прячущей глаза Лилит.       Все, что было потом, слилось для нее в один настойчивый протяжный гул, полный страха, неизвестности и ужаса.       «Я — это он, — в тысячный раз за этот день повторила про себя Таня. — Я — это он».       В это невозможно было поверить, это невозможно было принять, но это было правдой, и с этой правдой ей теперь предстояло жить.       «Все это — я. Разрушенные города, изнасилованные женщины, убитые дети — это я. Распятая Джулия, Джулия, от которой остались лишь кровавые обрывки, Джулия, которую терзают и мучают, — все это я. Люди, сотни тысяч убитых людей — я».       Джулия… Любимая, единственная, самая важная. И оказавшаяся хуже всех, кто лгал. Хуже всех, кто пытался управлять. Хуже их всех, вместе взятых.       «Почему? — снова и снова спрашивала Таня. — Почему ты не сказала мне? Почему лгала, что он — прошлое? Зная, что это не так, зная, что он прошлое для тебя, но не для меня. Почему ты взялась решать за меня? Почему не оставила мне возможность выбора? Почему?»       Ответа не было. Была боль, был страх, были сомнения. А вот ответов — нет. Не было.       Лилит и Бернард показали ей все. Она видела разрушенные дома, реки крови, обрывки человеческих тел. Видела эпохи, одна за другой сменяющиеся под ее ногами. И она не пила чай на вершине горы, нет. Она была там. Насиловала, жгла, убивала.       Вот и весь свет. Таня поняла, что он закончился, едва войдя в аэропорт. Бернарду пришлось поддержать ее, иначе она бы просто упала, ослепленная потоками, исходящими из людей вокруг. Они сверкали, они сияли, они переливались всеми оттенками белого, если, конечно, у белого могут быть оттенки, — но они были, Таня могла бы поклясться: были!       — Почему так? — спросила она у Бернарда. — Почему я вижу в них свет?       И легко прочла ответ в его глазах. Потому что она сама — тьма. Истинная тьма, первозданная, какой еще не видывал этот мир.       Бернард проводил ее до окна регистрации, Бернард дал ей билет, Бернард помахал ей рукой. А она шла, словно зомби, и прятала глаза от исходящих из людей потоков. Потоков, которые ей самой были теперь недоступны.       «Я — зло, — думала Таня, делая очередной глоток из принесенного стюардессой бокала. — Я — зло во плоти. Я — дьявол».       Но в это почему-то никак не получалось поверить. Она рассматривала свои руки: обычные женские руки, обычные ногти, обычные фаланги пальцев. Что изменилось за сегодняшний день? Почему теперь эти руки — злые? Только потому, что они станут злыми потом? В будущем?       Самолет приземлился в аэропорту «Домодедово», и Таню с остальными двумя пассажирами бизнес-класса на автомобиле доставили в здание. Конечно, ее никто не встречал, но, оглядывая людей, толпящихся в зоне прилета, она подумала: как здорово было бы увидеть сейчас кого-то из прошлой жизни. Из жизни, которая была у нее раньше, до шоу, до всего этого кошмара.       На аэроэкспрессе она доехала до Москвы. Спустилась в метро, проехала несколько остановок, пешком дошла до бара. Не задумываясь толкнула дверь и вошла внутрь.       — Я — зло, — сказала вслух, подходя к барной стойке и исподлобья глядя на Адама. — Я — дьявол.       — Не думаю, — Адам покачал головой и сделал приглашающий жест. Таня пожала плечами и забралась на стул. Потерла лицо ладонями. — Возможно, ты станешь злом. Но сейчас — нет. Ты не зло.       — Почему она не сказала мне? — спросила Таня глухо. — Почему ты мне не сказал?       Адам вздохнул и, протянув руку, коснулся ладонью Таниной макушки.       — Спроси у нее, — посоветовал он тихо. — Пусть она скажет.       Теперь вздохнула Таня. Она прилегла на стойку, пряча лицо в сомкнутых ладонях. И вздохнула снова.       Она знала, что не станет спрашивать у Джулии. Более того — она больше никогда с ней не заговорит, никогда не посмотрит на нее, никогда ее не коснется. После всего, что она видела, после всего, что сделает она в будущем…       — Но ведь это еще не произошло, — услышала она тихий голос Адама. — Ничего этого еще не было.       — Для нее — было.       — Но для тебя — нет.       А какая разница? Сколько раз все вокруг повторяли, что время нелинейно, что все происходит прямо сейчас. Значит, прямо сейчас она собственными руками убивает Джулию, прямо сейчас она отдает команду растерзать ее на куски, прямо сейчас она…       — Тань.       Она с трудом подняла голову и посмотрела на Адама. На милого, доброго, очень теплого и очень встревоженного Адама. Адама, который был ей другом. Адама, который — как и Джулия — не сказал ей правды.       — Знать собственное будущее — это проклятие, правда? — спросила она глухо. — Мне было лучше, пока я не знала. Поэтому вы не сказали мне?       Он кивнул, и Таня кивнула в ответ, принимая.       — Но разве тем самым вы не лишили меня права выбора? Права самой определять свою судьбу?       Адам секунду смотрел на нее, а потом перемахнул через стойку и оказался рядом. Обнял, прижал к себе.       — Судьбы нет, Тань, — сказал он ласково. — Когда же ты, наконец, это поймешь? Никакой судьбы просто нет.       — Тогда почему? — спросила Таня, утыкаясь лицом в его колючий свитер и безуспешно пытаясь заплакать. — Почему тогда?       — Почему что? Почему ты стала темной теперь? Потому что сама это выбрала. Почему ты будешь темной в следующих жизнях? Потому что сама это выберешь. Всегда, во всем, выбор делаешь только ты. Ты сама.       Таня вздохнула, обнимая Адама и прижимаясь к нему еще крепче. Она чувствовала, как он гладит ее спину, чувствовала, как его губы касаются ее волос на макушке.       Выбор. Теперь она понимала, о чем говорила Джулия, когда они только познакомились. Ее привели к развилке нескольких дорог и предложили выбрать одну. «Только люди могут тешить себя возможностью выбора в этой ситуации», — сказала тогда Джулия. А она, Таня, ответила, что это и есть выбор. Тогда она действительно так думала. А сейчас поняла: нет. Это — не выбор. Карма, судьба, рок, все что угодно, но только не выбор.       Она не хотела на эту развилку. Она не хотела выбирать. Ее вынудили.       — Адам, — сказала она, отстраняясь и заглядывая в его лицо. — Ответь мне — кого она любит? Меня или того, кем я должна стать?       — Я не знаю, Тань. Почему бы тебе не задать ей этот вопрос?       Почему? Потому что она лгала. Потому что умалчивала. Потому что пришла и сказала, что любит, не до того, как узнала, кем Таня станет в будущем, а после.       «Я выбрала тебя».       «Я любила память о нем».       «Ты — не он. Он — мое прошлое, ты — настоящее. Я выбираю тебя».       Что из всего этого было правдой? Наверное, все, но это было лишь частью правды. Остальную часть она решила скрыть, не показывать. Во благо? Да, наверное, во благо, но кому, свет и тьма, от этого легче? Кому?       — Я стала темной сегодня, — сказала Таня в ответ на вопросительный взгляд Адама. — Я сама так выбрала? Или это все же судьба?       Адам открыл рот, чтобы ответить, но Таня не дала:       — Я помню, судьбы нет. Значит, это я так выбрала. Что ж, почему нет? Если потом я все равно должна стать темной, так почему бы не сейчас?       Она спрыгнула со стула и прошлась туда-сюда, оглядывая полумрак бара.       — Может, ты дашь мне нож? Или пистолет? Я возьму и пойду на улицу, чтобы убивать, чтобы мучить, чтобы оставлять детей сиротами, а родителей — вдовцами. Ведь именно так должны поступать темные?       — Таня, остановись.       — Нет, почему? Я же — зло. Я буду убивать, буду насиловать… Правда, я никогда этого не делала, но все когда-то начинали, верно? Или мне лучше сразу пойти в полицию и сдаться? Но они не поверят, если я расскажу им все, что я должна буду сделать в следующих жизнях.       — Таня, остановись, пожалуйста.       — И я не буду помнить, да? Конечно не буду, я же не Дух Хаоса, я просто человек, и я буду творить все это, умирать и начинать сначала. Не помня, что все это я уже делала. Адам, а это точно моя первая жизнь? Может быть, Джулия ошиблась? Может быть, я уже все это делала?       — Таня!       Он схватил ее и прижал к себе, не давая больше сказать ни слова. Она дергалась, вырывалась, но он держал крепко. И в какую-то секунду нагромождение лжи внутри нее треснуло, прорвалось, и пролилось наконец слезами.       — Я устала, — рыдала она, вжимаясь в свитер Адама и цепляясь за него пальцами. — Боже мой, как же я устала…       Она вспоминала все, что прошла за эти месяцы. Съемки, знакомство с Джулией, видения, попытки разобраться, Наташа, Юлий, смутные подозрения, странные чувства. Мэрилин, Саша, апокалипсис, отвержение, любовь, и снова отвержение. Свет, тьма, ужас, страх. Восторг, счастье, отчаяние, боль, и снова восторг и счастье. И вот теперь — это.       — Сколько можно, Адам? Ответь мне — сколько еще можно? Я же не железная, я не каменная. Сколько еще должно упасть на мою голову? Сколько еще я должна вынести?       Адам не отвечал. Он только прижимал ее сильнее и сильнее, и гладил по голове, и укачивал, будто маленькую девочку, словно дочку.       И постепенно Таня успокаивалась. На месте вылитой из груди боли образовывались воздушные ямы, и они саднили, но эту боль уже можно было вынести.       — Она будет меня искать? — спросила Таня, когда слезы высохли и она смогла посмотреть на Адама. — Ответь честно. Будет?       Адам вздохнул.       — Думаю, да. Но в случае с Юлей никогда нельзя быть уверенным полностью.       Таня кивнула. И правда, никогда.       — Что мне сделать для того, чтобы она меня не нашла?       — Ничего. Если она захочет, то все равно найдет. И, если ты хочешь знать мое мнение, я бы советовал тебе поговорить с ней.       Поговорить? А зачем? Что нового она сможет сказать?       — Например, что она любит тебя, а не его.       — Это больше не имеет значения.       Адам пожал плечами, то ли соглашаясь, то ли не находя аргументов для возражений. Таня обняла его за шею, поцеловала в щеку.       — Спасибо тебе за все, — улыбнулась она сквозь слезы, снова подступившие к глазам. — Ты сделал для меня за это время столько, сколько не сделал бы даже родной отец. И я благодарна тебе за это. Очень.       Адам выдавил улыбку.       — Не рано ли ты начинаешь прощаться? — спросил он, с грустью глядя на Таню.       Она покачала головой.       — Нет, не рано. Как бы там ни сложилось дальше, я больше никогда не приду сюда. И больше никогда тебя не увижу.       Она знала, что это правда. И он знал это тоже. Обнял ее, коснулся губами холодного лба.       — Я желаю тебе счастья, — шепнул на ухо, очень ласково и очень нежно. — Помни: нет никакой судьбы. И никогда не было. Есть только решения — легкие и сложные, и чаще, конечно, вторые, чем первые. Но, что бы ни происходило с тобой, это — не судьба. Это — решения.       Таня кивнула, и Адам убрал руки.       Она вышла из бара, не оглядываясь. Знала: даже проходя мимо, даже оказываясь поблизости, никогда больше она не войдет в эту дверь, а Адам не встретит ее улыбкой, не предложит присесть и не подаст бокал вкусного красного вина.       Еще одна часть ее жизни закончилась.       И началась какая-то совсем другая.