Без судьбы

      Петербург встретил Джулию серым небом и проливным дождем. Пока шла от здания аэропорта к такси, успела промокнуть, но не обратила на это никакого внимания.       — На Невский, — сквозь зубы велела таксисту, убирая с лица мокрые пряди.       Машина тронулась, раздвигая дворниками струи воды на лобовом стекле. Водитель включил радио, и Джулия выключилась, вслушиваясь в громыхающую мелодию и глядя в окно.       Она ни о чем не думала, ничего не вспоминала. С момента, когда Париж остался далеко внизу, под крыльями самолета, все ощущения словно выключились, а мысли ушли. Осталась только пустота — мерзкая, сосущая пустота под ложечкой, вытягивающая остатки сил, но помогающая двигаться дальше.       В твоей смерти больше нет смысла.       Слова твоей жизни уже не в почете.       Твои молитвы попадают в оглохшие уши,       Твоя вера потеряна в наших слезах и крови.       В сумке зазвонил телефон. Джулии не нужно было смотреть на экран для того, чтобы увидеть: Мэрилин. Милая, добрая девочка Мэрилин.       Она моргнула, и телефон перестал звонить.       Свет, который ты ищешь…       Ты не найдешь его здесь.       Твой бог — это просто ложь,       Лишенная всякого смысла.       Вера — твой шрам, истекающий кровью.       Твой бог — это просто ложь.       Машина неслась по проспекту, музыка била в уши фанфарами, и Петербург за окном укрывался дождем, как будто отделяя себя от всего остального мира. От прошлого, от будущего и даже от настоящего.       Люди… Множество, бесчисленное множество людей — бегущих по тротуарам, перепрыгивающих через лужи, торопящихся по своим людским делам и заботам. Кто поможет вам? Сможет ли хоть кто-нибудь когда-нибудь вам помочь?       Лжепророки и обещания.       Я знаю, что ничего этого не существует.       Я не знаю, кто такой бог,       Но точно знаю, чем он не является.       Он не спасет тебя.       Он больше тебя не спасет.       — Приехали, — машина остановилась у обочины, Джулия отдала водителю несколько купюр и вышла наружу, под дождь. Постояла секунду, вглядываясь в покрытое серыми тучами небо, и шагнула к двери.       Лилит нашлась в зале ресторана: она стояла возле барной стойки, улыбалась официанту и кокетливо грозила ему пальцем. Джулия подошла к ней со спины, ухватила за волосы и потащила за собой, едва слыша возмущенные крики.       Она выволокла ее на улицу, под дождь, и оттолкнула от себя, брезгливо отряхивая руки. Лилит упала, лицо ее немедленно потекло расплывающейся косметикой, губы и нос скривились в ужасающей гримасе.       Джулия молча смотрела на нее. Сверху вниз, наблюдая, как ее лицо продолжает искажаться, как рот сводит судорогой крика, как пальцы скручиваются в невероятные узлы, становясь старушечьими, страшными.       — Я не хотела! — сквозь шум дождя до Джулии долетели обрывки крика. — Это Бернард! Это все он! Я не хотела!       Энергии было столько, что не было никакой нужды в формулах, рунах, заговорах. Джулия сама была в эти секунды энергией, безудержным потоком Хаоса, его руками и его сознанием.       Лилит извивалась, лежа на мокром асфальте Невского. От ее одежды остались только обрывки, и вместе с этими обрывками с тела сползала человеческая кожа, обнажая под собой что-то черновато-зеленое, покрытое кровью.       — Ты пожале…       Еще секунда — и черное расплылось лужей, оставив на асфальте только нечто, бывшее когда-то длинными темными волосами, которые теперь были похожи на свернувшийся клубок змей.       Джулия бросила последний взгляд, и змеи исчезли. И ничего не осталось.       Она прикрыла глаза, призывая туман на изнанки век, а когда открыла — время сместилось, и вокруг был уже не Петербург, но Москва. Холодная, неприветливая Москва, и серое здание, и обшарпанная дверь подъезда.       Ступеньки — одна за другой. Подошвы туфель скрипят, кольца на холодных пальцах раскалились и жгут кожу, причиняя почти невыносимую боль. Но Джулия не ощущает эту боль, она видит ее, она знает, что она есть, но не чувствует. Ничего не чувствует.       Телефон снова звонит, и Джулия роняет сумку, оставляя ее далеко за спиной. Она подходит к двери и снова прикрывает глаза, мгновенно оказываясь по ту сторону железной преграды.       Таня стоит, обхватив плечи руками, и смотрит на нее. Вокруг ее волос, ее глаз, ее тела вьется клубами тьма. Много тьмы, очень много, так много, что хватило бы на десяток людей, вот только она больше — не человек. Она теперь — нечто большее.       — Зачем ты пришла? — слова проникают в грудь, минуя уши, минуя все остальное. Джулии сейчас не нужны звуки, чтобы слышать.       — Они показали тебе не все, — говорит она взглядом и закрывает глаза. — Я пришла, чтобы показать остальное.       Тьма расступается перед ее напором, открывает проход, и в этот проход из Джулии вливается память. Она не выбирает, у нее нет возможности выбирать, да она и не хочет выбирать, конечно, нет. Она отдает все, что все эти тысячелетия жило в ней, все, что помнила, и все, что пыталась забыть. Все — до последней капли.       Она отдает первый поцелуй. Несколько тысяч поцелуев, каждый из которых — первый. Отдает первое прикосновение, от которого голова идет кругом и дрожь покрывает тело от макушки до пят. Отдает первое «я люблю тебя», произнесенное шепотом, выкрикнутое в порыве злости, сказанное в последнюю секунду перед смертью.       Время растворяется и исчезает, потому что памяти больше нет, и все, что выливается сейчас из ее сердца, все, что, минуя тьму, входит в Таню, — все это сейчас, прямо сейчас, ведь ничего этого не было и ничего не будет. Это просто есть, и она отдает это полностью.       Запах воды и хлеба, вонь горящей земли, шелест камышей у реки, скрип седла под уставшими бедрами. Раскаленный металл, вонзающийся в грудь, и последний взгляд — тысячи последних взглядов, в которых нет ничего кроме любви. Любви живой, дышащей, любви, безразличной к оттенкам света и тьмы, любви, обещающей искусанными губами: «Я найду тебя. Я найду тебя, чего бы мне это ни стоило».       Она отдает ад и рай, сплетенные между собой так тесно, что больше не разобрать, где заканчивается один и начинается другой. Она отдает жизнь и смерть, которых всегда было слишком мало и которые так тяжело начинались и так горько заканчивались. Она отдает столетия борьбы, борьбы с демонами, с внутренними демонами, которых с каждым веком становилось все больше и больше, но которые всегда сдавались, всегда поднимали руки перед самым важным и самым сильным — их любовью.       Шум воды и стрекот цикад, горящее в небе солнце, которое — они знают — обязательно закатится к вечеру, и это станет последним закатом, отданным им на этой земле. И грудь, разрывающаяся на части, и тысячи слов, ни одно из которых не будет произнесено, потому что тысяча — это очень мало, этого не хватит, чтобы объяснить, чтобы выразить, а, возможно, хватит всего нескольких: «Несмотря ни на что». Вопреки всему.       Вопреки боли и вопреки смерти. Вопреки свету и тьме. Вопреки тому, что каждый раз тьмы становится все больше и больше, вопреки тому, что чем светлее снаружи — тем темнее внутри. Вопреки проклятию видеть, во что превращается мир кругом, вопреки ужасу знать, что тьмы становится больше и больше, и ее уже не остановишь, и ничего с ней не сделаешь. Вопреки всему. Всегда.       Скрип весел в уключинах и плеск воды под ногами. Последний раз. Тысячи раз — последний, и губы к губам, и ладони в ладонях, и «Я найду тебя», и «Однажды все будет иначе». Вот только «однажды» уже происходит, и иначе не будет никогда.       Обреченность и боль. Обреченность знать, что все будет повторяться снова и снова: за секундами счастья последуют века отчаяния, за мгновениями рая — тысячелетия ада. И знать, что, несмотря на это, они всегда выберут друг друга. Зная, понимая, чувствуя, расплачиваясь снова и снова, они всегда выберут друг друга.       — Вот и все, — говорит Джулия, открывая глаза. Тьма снова сгущается вокруг Тани, вокруг плачущей навзрыд, кричащей что-то Тани. — Вот и все.       Она выходит из квартиры, захлопнув за собой дверь. Спускается вниз, выходит на улицу. Поднимает лицо к небу. Силится что-то сказать и не может. И долго-долго идет по улице, жмуря глаза от слез и сжимая зубы.       Саша встречает ее в подъезде, обнимает за плечи, проводит внутрь квартиры. Помогает снять с плеч мокрый плащ, накидывает полотенце.       — Кончилось счастье? — спрашивает устало, усаживая ее на диван и присаживаясь рядом.       — Кончилось.