Без судьбы

      — Да плевать, на самом деле. Финал — не финал, какая разница? Нам нужно заранее продумать костюмы для награждения — вот это важнее. Тань, ты меня слушаешь вообще?       Таня отдернула руку, которой вот уже несколько минут неосознанно гладила покрывало. Опять не уследила за собой: в этой чертовой спальне все так сильно напоминало о прошедшем счастье, что она невольно выключалась, и уходила в себя, и вспоминала…       — Таня!       — Да, — она заставила себя посмотреть на Юлия. — Прости, Юлик. Что ты говорил?       Он вздохнул и отвел взгляд. Тяжело ему пришлось, бедняге, последние дни.       — Послушай, — сказал он, глядя в пол. — Может, мы зря все это затеяли? Дураку же ясно, что замуж за меня ты не пойдешь, что любишь ты вовсе не меня и думаешь не обо мне.       Таня молчала, ожидая продолжения. Ну давай, скажи это. Скажи, что тебе надоело любоваться на мои вечные слезы, что ты устал быть то ли другом, то ли любимым — уже и не разберешь. Устал вытаскивать меня из помойки сомнений, устал обнимать ночами, когда мне снятся кошмары. Давай, скажи.       — Может, тебе просто позвонить ей и извиниться?       Это было так неожиданно, что Таня вздрогнула. Что? Позвонить?       — Послушай, — Юлий повернулся к ней и взял за руки. — Ну невозможно же так долго себя мучить, правда? Кому это нужно? Я действительно люблю тебя, Танюш, но я же не идиот. Не здесь ты хочешь сейчас быть, не со мной. И я не понимаю, почему…       Он не договорил, отвернулся. Таня смотрела на его профиль, держала в ладонях его руку и ощущала такое чувство вины, которого до сих пор никогда не испытывала.       Вот до чего все дошло. Вот как все запуталось. Мужчина — хороший, без сомнения, хороший! — который любит ее, который все эти дни был рядом, вытаскивал ее из кошмаров, заставлял есть, заставлял гулять, отбирал сигареты и алкоголь, — этот прекрасный мужчина отпускает ее туда, где, как ему кажется, ей будет лучше. К той, с кем ей будет лучше. Вот только будет ли?       — Юлик…       — Нет, правда, Тань! Я же вижу, как ты мучаешься, и не понимаю — зачем? Уверен, что и она сейчас точно так же думает о тебе и боится сделать первый шаг навстречу. Может быть, к чертову дьяволу гордость, а?       Гордость… Если бы могла, она бы засмеялась — настолько глупо и нелепо звучало это слово применительно ко всему, что произошло. Нет, милый, гордость здесь совсем ни при чем. Если бы все дело было в ней — она бы давно позвонила, да что там позвонила, поехала бы, и валялась в ногах, и умоляла простить. Но дело было не в гордости. Совсем нет.       Бернард и Лилит действительно показали ей не все. И теперь то, что они не стали показывать, каждую ночь прорывалось тяжелыми, наполненными запахами и звуками, снами.       Это было бы похоже на возвращающуюся память, если бы было чуть менее болезненным, чуть менее острым. Таня смотрела эти сны словно кино, кино о чьей-то чужой жизни, очень перекликающейся с ее собственной, но все же — чужой.       В этих снах было много Франции и много старой доброй Англии. В этих снах она была мужчиной — почти всегда мужчиной! — иногда красивым, иногда уродливым, иногда добрым, а иногда — злым.       И в каждом, каждом из этих снов, в каждом из этих чертовых снов была она…       Разная. Свет и тьма, настолько разная, что можно было бы решить: это сны не об одной женщине, о многих! Но Таня знала, чувствовала, каждый раз чувствовала, что это не так. Не о многих. Об одной.       Она видела старую мансарду на окраине Лондона: полумрак, стены, измазанные масляными красками, мольберт, посеревший от месяцами не смахиваемой пыли. Вино — очень много вина, кипящий порошок в алюминиевой ложке, белая рубашка с оторванными пуговицами и следами ярко-красной помады на воротнике. И она — обнаженная, очень худая, позвонки и ребра можно пересчитать даже взглядом, скулы заострились, глаза на высохшем лице — яркие, слишком яркие, слишком большие. Она говорит: «Знаешь, когда-нибудь я напишу твой портрет. Ты будешь трахать меня сзади, а я буду писать твое лицо. И это будет мое самое честное полотно».       Она видела телегу, кренящуюся на поворотах от тяжести нагруженного на нее сена: осенняя ночь, очень теплая, очень много звезд. Лошадь сама знает дорогу, ее даже не нужно понукать, можно лежать вдвоем поверх колющегося в спину, остро пахнущего травами сена, и пересчитывать звезды, и держаться за руки, и знать, что целовать нельзя, хоть и хочется, ужасно хочется, но нет, нельзя, потому что ее отец против, потому что он никогда не позволит им обвенчаться, но это не так важно, пока они могут просто лежать рядом, и ловить губами осенний ветер, и молчать об одном и том же, о том, что никогда не будет произнесено вслух.       Она видела партийное собрание в самом сердце Берлина: холодные стулья, прямые спины, аккуратно выбритые лица, лающий кашель фюрера. И — он: невысокий, чернявый, худой. Лицо как будто плотно обтянуто кожей, губы постоянно сложены в узкую полоску. На него хочется смотреть не отрываясь, и непонятно — что это? Отчего так сжимается в груди сердце? Почему при виде него хочется петь? Ирония судьбы: попасться в сети ими же самими созданных законов, возжелать того, что они сами — со всей страстью! — запретили, над чем они сами насмехались. Как глупо. Нелепо. Безвыходно.       Много, слишком много снов — каждую ночь новых, как будто судьба решила за оставшиеся недели успеть показать ей все кинофильмы, которые для Джулии уже стали прошлым, а для нее, Тани, пока еще оставались будущим.       И вот это, пожалуй, было самым ужасным. Знать, что все это — будет, и одновременно с этим знать, что все это — уже было.       Эта фатальность, эта неизбежность, — она сводила с ума, она мешала мыслить внятно, она врывалась в сердце болью и не давала спокойно дышать. Легко Джулии говорить о том, что судьбы нет, но ведь вот же она, вот эта чертова судьба — разве нет? Разве то, что предстоит им пройти, еще не случилось? Разве все то, что каждую ночь она видит во сне, не подтверждает — уверенно, ясно! — что судьба есть, она существует и именно она управляет их жизнью?       — Тань…       Она посмотрела на Юлия и поняла, что пауза слишком затянулась. О чем он говорил? Ах да, о гордости, конечно, о гордости.       — Юлик, — сказала она ласково. — Нет здесь никакой гордости, поверь. Дело совсем не в ней.       — Тогда в чем? Ответь, если можешь, потому что я хотел бы понять.       — Все дело в том, что ты был прав, когда говорил, что страсть пройдет и я пойму, что, кроме нее, в этих отношениях ничего не было. Вернее, не совсем так…       Таня помолчала, пытаясь сформулировать. Ей не хотелось обесценивать, не хотелось низвергать с пьедестала то, что она чувствовала, но при этом хотелось быть честной.       — Это ужасно — то, что я сейчас скажу, но, кажется, я начинаю думать, что любовь — это не самое главное в отношениях. Что любовь имеет смысл, только когда у этой любви есть будущее. Если будущего нет, то любовь не имеет значения.       Юлий долго смотрел на нее, прежде чем ответить.       — Мне кажется, ты говоришь глупости, — сказал он, нахмурившись. — Какая разница, есть будущее или нет? От того, что будущего нет, любить ты не перестанешь.       — Любить не перестану, — согласилась Таня. — Но и продолжать отношения не буду.       Это «отношения» звучало так странно, так инородно применительно к Джулии, что Тане даже стало смешно. Отношения — это что-то устоявшееся, что-то очень понятное и простое, что-то светлое и ясное, а то, что у них, — было чем угодно, но только не отношениями.       — Что ты говорил про награждение? — спросила она, стремясь поскорее закончить неприятную тему. — Выбрать наряды?       — Да, — если Юлий и расстроился, то вида не показал. — Мне кажется, раз уж ты хочешь, чтобы все было красиво, — хотя я до сих пор не понимаю, зачем тебе это, — мы должны подготовиться.       Таня пожала плечами. Она не была уверена, что вообще хочет все это продолжать. Дураку ясно: победу она не одержит, и зрительской любви, отобранной ею у Джулии, будет недостаточно для того, чтобы остановить ее. Но что-то мешало отказаться от задуманного плана. Может, надежда?       — Наташины люди договорились с фанатами, — продолжил Юлий. — Твой выход будет оформлен красиво: шары, плакаты, речевки, — все как полагается. Но нужно продумать платье, прическу и все прочее.       — Почему я не могу прийти в своей обычной одежде? Люди привыкли видеть меня в черном.       — Вот именно поэтому в черном нельзя, — усмехнулся Юлий. — Нужен контраст. Например, белое красивое платье. Чтобы все ахнули.       Ахнули… Разве это имеет значение? Разве во всем этом до сих пор остался хоть какой-то смысл?       — И ты сделаешь мне предложение? — уточнила Таня. — Зная, что никакой свадьбы не будет? Зная, что все это — лишь игра на публику?       Она видела, как дернулась кожа на щеке Юлия, и поняла, что, несмотря на внешнее спокойствие, все это ему очень непросто дается. Кто знает, любит ли он ее, но что-то он совершенно точно чувствует. И честно ли поступать с ним вот так?       — Сделаю, — сказал Юлий, потянувшись к ней, чтобы обнять. И она откликнулась, спряталась в его руках, потерлась щекой о щетину. — Но ты должна знать: для меня все это — не игра. Я совершил немало ошибок, но… Это не игра, Тань. Для меня — нет.       Он обнимал ее нежно и аккуратно, как старший брат, как отец, как самый лучший на свете друг. А она вспоминала его слова, произнесенные однажды: «Я смогу дать ей семью, поддержку, опору. Уверенность в завтрашнем дне. Любимых детей и добрый, полный тепла и нежности дом». Как это было понятно ей, как близко!       Блины на завтрак, «Тань, где мои ключи от машины?», «Мам, ты не видела мой рюкзак?», поездки на выходные загород — с термосом и яблоками, завернутыми в бумагу. Детское радио, и «Сыграем в города?», и беготня по опавшим осенним листьям, и синее небо над головой, и теплые пальцы в ладони.       Никакого апокалипсиса, никаких прошлых жизней, никакого надрыва и боли. Только тишина и покой. И жизнь. Обычная человеческая жизнь.       — Знаешь, — прошептала она, утыкаясь лицом в его шею и втягивая в себя приятный мужской запах. — Я не говорила еще, но ты должен знать: я так благодарна тебе за то, что ты рядом. Очень.       Юлий не стал отвечать, он только чуть сильнее прижал Таню к себе и поцеловал в лоб — аккуратно, едва коснувшись губами. И дернулся, услышав резкий в тишине звонок телефона.       Таня выбралась из его объятий и посмотрела на экран. Подумала секунду и нажала «Ответить».       — Мы не договорили, — услышала она холодный голос Мэрилин. — Мне нужно сказать тебе еще кое-что, если ты готова выслушать меня.       Юлий сделал знак рукой, означающий «буду на кухне», и вышел, прикрыв за собой дверь. Таня легла поверх покрывала и прикрыла глаза.       — Говори, — решилась она. — Я готова.       Мэрилин помолчала немного: то ли не ожидала, что Таня так легко согласится, то ли рассчитывала на личную встречу.       — Прежде всего, ответь мне на один вопрос. Как тебе живется темной?       Как живется? Таня усмехнулась, не открывая глаз. По большому счету, точно так же, как и светлой. Баба Катя была права: цвет оказался всего лишь цветом, влияющим только на то, каким видится мир вокруг.       — Почему ты спрашиваешь? Разве это важно?       — Важно.       — Мне трудно, Маш. Но не из-за перемены цвета. Я больше не понимаю, где правда, а где ложь, где реальность, а где иллюзия. Это сложно, очень.       Из мембраны телефона послышался смешок.       — Ну конечно, — согласилась Мэрилин ехидно. — Темная герцогиня страдает от фатальности происходящего. Подумать при этом о Юле ты так и не собралась, верно?       — Нет, не верно. Я думаю о ней. Если бы не думала, я… Я была бы не здесь сейчас. Я была бы с ней.       Это простое «я была бы с ней» почему-то вызвало вспышку боли в груди. Таня даже не ожидала, что сказать это вслух будет так трудно.       — Не понимаю, — сказала Мэрилин со злостью. — Хоть убей, не понимаю — какая связь?       — Какая связь? — кусочек злости, похоже, передался и Тане. Она села на кровати, открыла глаза. — Связь самая простая, Маш. Я пытаюсь сделать свой собственный выбор, вот и все. Не тот выбор, который она даст мне, не тот, которого она хочет. А свой собственный.       — И в этом ты видишь заботу о ней? — удивилась Мэрилин. — В этом?       — Да. Потому что знаю: окажись я снова рядом, она бы немедленно принялась помогать. Спасать, защищать, поддерживать. Без надежды на то, что из этого получится что-то путное. И знаешь, Маш. Я понимаю теперь: иногда любовь — это отпустить. Отпустить и перестать держать за волосы своими проблемами, болью и страхами. Если я смогу справиться сама, если смогу сделать свой выбор — тогда я приду к ней. Но не раньше.       Она не сразу заметила, как начала повышать голос. А когда заметила, тряхнула головой и добавила уже спокойнее:       — А теперь говори, что хотела сказать, и будем прощаться.       — Хорошо, — помолчав, согласилась Мэрилин. — Я скажу. Ей сейчас очень больно и очень тяжело. Она скучает, и не просто скучает, а как будто каждый день выдирает из себя очередной кусок и растаптывает ногами. И единственное, что ты можешь сделать для нее в этой ситуации, — никогда больше не приближаться к ней. Никогда.       Таня пожала плечами.       — Ты знаешь, что это невозможно. Даже если бы я хотела, мы все равно встретимся на съемках.       — Нет, — возразила Мэрилин. — Не обязательно. Зачем тебе эти съемки? Ты знаешь, что победа будет за ней. В твоих силах просто больше туда не ходить, вот и все.       Это было неожиданно и странно. Что это? Забота о Джулии? Или ревность? Или что-то другое?       — Я не пытаюсь устранить соперницу, — усмехнулась Мэрилин. — Я не настолько глупа. Я просто хочу, чтобы Юлина боль стала меньше. А причина ее боли — как ни крути — ты. Всегда ты.       Невероятно. Просто невероятно. Получается, тот разговор на детской площадке был вовсе не для того, чтобы убедить ее вернуться? А для того, чтобы заставить уйти?       — И еще кое-что, — добавила Мэрилин. — Она знает, что ты снова начала спать с темным мальчиком. Я вижу это в ее глазах и точно знаю, что это так. Мой тебе совет: раз уж решилась делать свой собственный выбор, позаботься о том, чтобы этот выбор действительно был твоим. А не его.       Таня не успела ответить: из телефона донеслись быстрые гудки.       Как в тумане, она нажала «отбой» и покачала головой.       Может быть, Мэрилин права? Может быть, ей действительно нужно просто уйти? Позвонить Кате, расторгнуть договор, выплатить — черт бы с ней! — неустойку и просто уехать домой? И никогда больше сюда не вернуться.