Без судьбы

      — Ну и наряд у тебя нынче. Слишком провокационно, даже для тебя, не находишь?       — Не нахожу, — сквозь зубы ответила Джулия, пытаясь просочиться мимо Екатерины, которая, похоже, всерьез вознамерилась поговорить с ней перед съемками.       — Может быть, хватит уже злиться? Я же ничего не делала, я всего лишь предсказывала.       Джулия скривила губы. Взять бы тебя за идиотские бусы, которые ты нацепила, да швырнуть об стену — так, чтобы кровь фонтаном, сопли брызгами и рот закрылся наконец.       Екатерина, похоже, легко прочитала по лицу все об ее желаниях: изобразила испуг и наконец посторонилась, позволяя Джулии пройти в зал.       Все уже собрались. Операторы заняли свои места по углам, звукорежиссер колдовал над пультом, ведущий листал сценарий и обменивался шуточками с девочкой-администратором. А Таня обнималась с темным мальчиком.       Вспышка, которую ощутила Джулия, была яркой, но короткой. Мгновение ярости, а после — привычная уже пустота, с легким оттенком горечи.       — А ты что здесь делаешь? — спросила она, подходя ближе. — Ты же не прошел в финал.       Темный мальчик изобразил нечто похожее на смех и крепче прижал к себе Таню, будто показывая: играли-играли, а выиграл-то все равно я.       — Пришел поддержать невесту, — сказал он, закончив хихикать. — А что? Ты против?       Джулия пожала плечами и отвернулась. Против — не против. Какая теперь разница?       — Господа экстрасенсы, начинаем!       Темный мальчик поцеловал Таню долгим поцелуем и вышел из зала. Ведущий занял свое место, жестом велев Тане встать рядом с Джулией. Она послушалась, но — Джулия видела — постаралась отодвинуться как можно дальше.       В своем длинном черном балахоне, с ярким макияжем, с венком на голове она была не похожа сама на себя. Как будто над ней кто-то старательно поработал, пытаясь стереть самое дорогое и важное, что было в ней раньше, и вылепить другого человека — чужого.       Ведущий говорил что-то, улыбаясь, старательно играя лицом. Джулия не слушала, разобрала только нечто похожее на «Скажите спасибо тем, кто за вас голосовал».       Сказать спасибо? Что ж, почему нет.       Но раньше нее спасибо должна была сказать Таня.       — Для Арсения все это — опыт, — проговорила она. — Для Екатерины — экстрим для души рокерши. Для Ванг… — Джулия вздрогнула. — Для Ванг это победа всей ее жизни. А для меня это и есть жизнь.       Вот так — легко и просто. Что ж, она сделала свой выбор. Если это — ее жизнь, значит, так тому и быть.       — Джулия, — ведущий напомнил о себе. — Ваша очередь.       Она вдруг поняла, что нервничает.       — Я хотела прочесть стихи, но у меня очень плохо с памятью.       — Но они у вас есть с собой? В телефоне?       Минута ушла на то, чтобы принести из гримерки сумку, достать телефон, найти в заметках нужное. Еще несколько секунд — на то, чтобы заставить себя не смотреть на Таню.       — Приготовились, — раздался голос администратора. — Снимаем!       Джулия сделала глубокий вдох и прочла, стараясь, чтобы голос не срывался дрожью:       Зная, что я ухожу,       На останках сей земли,       Обернувшись, я скажу:       Мы старались как могли.       Мы сгорали на кострах       И пылали от любви.       Танцевали на углях       И старались как могли.       Умирали насовсем,       Возвращались из могил.       Мы хотели счастья всем.       Мы старались как могли.       Утопали мы в слезах,       И смеялись, и цвели.       Но развеян ветром прах,       Мы старались как могли.       Она чувствовала на себе Танин взгляд и ощущала в этом взгляде затаенную боль с примесью страха, но ей было все равно. Как бы там ни было, они действительно старались. Кто знает — возможно, у других это получилось бы лучше. Возможно, все вообще нужно было делать иначе. Но они хотя бы попытались. А это уже дорогого стоило.       Объявили перерыв, и Джулия первой вышла из зала. Таня догнала ее в коридоре, остановила прикосновением ладони к плечу.       — Джули, — сказала она и замерла, не зная, что говорить дальше.       Джулия не оборачивалась. Она чувствовала взгляд на затылке, чувствовала Танины сомнения, Танино отчаяние, Танин страх. Но оборачиваться не хотела.       — Я просто хочу, чтобы ты знала, — услышала она тихое. — Мне жаль, что все вышло вот так. Мне правда жаль.       — Я знаю.       Ей нужно было уйти, нужно было сделать еще несколько шагов и просто выйти на улицу. Позвонить Волкову, с которым они договорились встретиться после съемок, или просто включить музыку, или закурить, или сделать еще что-то из важных и срочных дел.       Но она продолжала стоять.       Это дыхание на шее, этот запах, который стал вдруг острым, резким, насыщенным. Эта ладонь, по-прежнему лежащая на ее плече и обжигающая кожу сквозь тонкую бретель платья. И память. Очень много памяти.       — Ты не хочешь поговорить? — спросила Таня, и Джулии все же пришлось обернуться и посмотреть. Она смотрела снизу вверх, широко раскрытыми глазами, и на лице ее было написано такое страдание, такая мука…       — Ларина, — сказала Джулия сквозь зубы. — Нам не о чем говорить. Ты приняла свое решение, я приняла свое.       — Ты пойдешь до конца?       — Да.       Таня кивнула, как будто и не ожидала услышать другого ответа. Но уходить не спешила: продолжала смотреть, будто пытаясь что-то сказать.       — Джулия!       К ним подошла девочка-администратор. Она странно выглядела: лицо было напуганным и серым. Джулия подняла брови.       — Вас обеих просят подняться на четвертый этаж и подписать согласие на монтаж и показ того, что мы снимали у каждой из вас дома. Можете сделать это прямо сейчас? Хорошо бы успеть за время перерыва.       Таню она погладила по плечу, а в сторону Джулии даже выдавила улыбку.       Странно. Разве они не подписали все согласия еще до начала участия в шоу? Впрочем, какая разница?       Джулия повернулась и пошла к лифту, не обращая внимания, идет Таня следом или нет. Оказалось, идет: вошла, нажала кнопку четвертого этажа и отвернулась к дверям.       Секунда, вторая, третья. В тесной кабине старого лифта было нечем дышать, температура росла с каждым мгновением, и Джулии вдруг показалось, что все это — какая-то нелепая шутка и сейчас что-то должно произойти.       Стоило ей подумать об этом, как лифт дернулся каким-то припадочным рывком и остановился. А в следующую секунду погас свет.       — Какого черта? — услышала Джулия в темноте. — Это ты сделала?       Джулия фыркнула. Ну конечно. Застрять в тесном пространстве с женщиной, от которой до сих пор мурашки бегают по коже, — это скорее в стиле дешевой комедии или слюнявой мелодрамы, а вовсе не того хардкора, в который в последнее время превратилась ее жизнь.       — Не ты? — уточнила Таня, не дождавшись ответа. — Может быть, ты можешь его… запустить?       Ну конечно. Сначала «как ты смеешь вмешиваться в мою жизнь», а теперь, когда приперло, — давай, милая, меняй нити реальности, сделай так, чтобы лифт заработал или чтобы мы здесь вовсе не застряли. Очень по-женски. И очень глупо.       Глаза привыкли к темноте, и Джулия стала различать какие-то очертания. Таня, похоже, тоже: она шагнула к кнопкам, попутно отдавив Джулии ногу, и принялась нажимать на все подряд.       — Прекрати, — холодно сказала Джулия. — Этому лифту сто лет. От того, что ты делаешь, он может сломаться окончательно.       — Да? — Таня повернулась к ней, ее лица не было видно, но Джулия знала: оно искажено от ярости. — Что же тогда делать? Просто сидеть и ждать, пока нас спасут?       — Сидеть здесь я бы не стала, а вот стоять — да. Почему бы и нет.       Таня фыркнула и отвернулась. Джулия смотрела на контуры ее тела и старалась не дышать. Здесь, в такой опасной близости, втянуть в себя ее запах было бы слишком рискованно.       Тяжелое молчание укутало обеих и сделало воздух насыщенным и едким. Как будто молекулы решили прижаться поближе друг к другу, сокращая и без того небольшое пространство.       — Как думаешь, кто это сделал? — спросила Таня, и Джулия удивилась такой проницательности.       — Я думала, ты снова будешь обвинять меня. В последнее время это стало традицией.       Она увидела, как Таня поворачивается к ней лицом и замирает, словно пытаясь рассмотреть.       — Нет, я не буду тебя обвинять. Я знаю, что это не ты. Ответь на вопрос, пожалуйста: как ты думаешь, кто это сделал?       Джулия пожала плечами. Какая разница, кто? Может быть, старая сучка, может, девочка-администратор, а может, еще кто. Она бы подумала на Лилит, но ее здесь не было. Не в лифте, а вообще — здесь. В этом мире.       — Знаешь, — Таня все-таки присела, прижавшись спиной к металлической стене лифта. — А у судьбы все же есть чувство юмора. Я хотела с тобой поговорить, и вот результат: нас свели вместе там, откуда ни одна из нас сбежать не сможет.       — Если ты хочешь снова рассказывать мне про судьбу-злодейку, то давай лучше помолчим, — предложила Джулия. — Я достаточно про это наслушалась.       — Брось, — тихо сказала Таня. — Снова будешь говорить мне о выборе? Разве ты выбирала… оказаться здесь?       Джулия усмехнулась, прислоняясь плечом к стене. Стоять было трудно, но опускаться вниз она не хотела.       — Конечно выбирала. Меня никто не заталкивал в лифт насильно. Я сама в него вошла.       — Но ты не знала, что будет потом! Не знала, что мы здесь застрянем.       — Конечно не знала. В этом и проблема выбора: ты почти никогда не знаешь, что за ним последует. Но это не значит, что у тебя его нет.       Было ясно, что Таня хочет поговорить о другом. Слова, которые, Джулия знала, крутились в ее голове, были вовсе не о выборе и даже не о судьбе. Но, похоже, ей было просто страшно начать.       — Я не сказала тебе, потому что знала, как тяжело тебе будет это пережить, — проговорила Джулия вслух. Таня в темноте дернулась, словно пытаясь подняться на ноги, и осталась на месте. — Был, конечно, риск, что ты все равно узнаешь и обвинишь меня в том, что я скрывала это от тебя. Но был и шанс, что не узнаешь. Я поставила на шанс.       — И проиграла.       — Да. Проиграла.       Она скорее ощутила, нежели услышала Танин вздох. И решилась продолжить:       — Мы обе с самого начала знали, что у нашей любви нет будущего. И шли на это с открытыми глазами, разве нет? И все, что происходит сейчас, — это просто конец, финал, назови как хочешь. Какая разница, произошло это сейчас или произошло бы через неделю?       — Для меня была разница, — тихо возразила Таня. — Каждая лишняя секунда, проведенная рядом с тобой, имела для меня значение.       Джулия усмехнулась. Ну да.       — Вот только ты сама решила иначе.       Таня ничего не ответила, лишь снова вздохнула в темноте и притихла, обняв колени руками. Джулия старалась не смотреть на нее, но взгляд сам собой то и дело возвращался к ее фигуре — поникшей, полной какой-то ужасной обреченности.       — Знаешь, — сказала она, пытаясь прогнать возникшее вдруг в груди ощущение щемящей нежности. — Несмотря на весь ужас, который ты видела, о котором теперь узнала… Несмотря на все это. Мы были счастливы вместе. В тех жизнях, которых, я надеюсь, у тебя не будет вовсе, мы, несмотря ни на что, были счастливы.       — Да? — Таня подняла голову и сняла венок, выпутывая из шипов пряди волос. — Когда мы были счастливы? Когда я убивала тебя? Когда ты умоляла меня оставить пленных в живых, а я шла и перерезала каждому из них горло?       — Да. И тогда тоже. Потому что ты убивала меня и не могла ни секунды жить после этого. Потому что, когда я валялась в твоих ногах, когда я просила тебя пощадить этих людей, ты делала свой выбор, но все равно, что бы ты ни делала, ты любила меня. А я любила тебя.       Венок упал на пол с тонким металлическим звуком. Таня всхлипнула, не сумев сдержать слез, а Джулия прикрыла глаза.       — Мы были счастливы, стоя у алтаря, принося друг другу клятвы вечной любви. Мы были счастливы, когда я рожала тебе детей, а ты каждую ночь благодарила меня за наших сыновей. Мы были счастливы, когда умирали плечо к плечу на поле битвы, и, знаешь, мы никогда не боялись смерти. Не потому, что знали, что смерть — это лишь начало, нет. А потому, что наша любовь была выше, чем смерть. Выше, чем что бы то ни было в этом мире.       Она улыбнулась, вспоминая и замирая от тихой и нежной хрупкости, наполняющей ее тело.       — Я преклонялась перед твоей отвагой и силой. Можешь не верить, но ты всегда была сильнее, чем я. Да, порой это оборачивалось во вред, а не во благо, но есть ли смысл подсчитывать великие дела и дела ужасные? Разве одно перекрывает другое? Нет. Они идут рядом, рука об руку, всегда так было и всегда так будет.       — Что было между нами в Лондоне? — спросила Таня. — Я видела во сне тебя, художницу…       Джулия засмеялась.       — Художницу. А еще — наркоманку, неврастеничку и просто чокнутую. Впрочем, кто-то называл это гениальностью, но я-то всегда знала: никакой гениальности, одно сплошное безумие.       Она поежилась, вспоминая.       — Ты была моим мужем в той жизни. Фактически ты подобрала меня на помойке, отмыла и заставила начать рисовать. С тебя все началось: если бы не ты, я бы погибла еще до двадцати.       — И ты любила… меня? — спросила Таня.       — Всегда. В той жизни тоже, конечно. Ты была скучная, занудная, самоуверенная, а я — чокнутая, ветреная, постоянно озабоченная то красотой человеческих тел, то уродливостью окружающей действительности. Я могла на две недели исчезнуть в трущобах, чтобы рисовать лица проституток, но ты всегда находила меня, и увозила домой, и лечила мои многочисленные болячки, и целовала мои покрытые нарывами губы.       Удивительно: она так хорошо это помнила, будто все происходило только вчера. Их скандалы, ссоры, крики, даже драки, в которых она не пыталась сдерживать себя. И — творчество, кисти, мольберт, вечный, впитавшийся во все вокруг запах краски. Запах самой жизни.       — Я сделала два аборта, и после каждого на твоей голове появлялись новые пряди седых волос. Ты не дала мне сделать третий. Тебе было плевать, что я не знаю точно, твой ли это ребенок, тебе было достаточно того, что он мой. И дочь, которая родилась у нас, до самой смерти была нашим ангелом-хранителем. Иногда мне казалось, что ты любишь ее даже больше, чем меня.       Что-то скрипнуло наверху. Джулия посмотрела: может быть, это за ними пришли спасатели? Но звук исчез, словно его и не было.       А Таня, похоже, больше не хотела, чтобы их освободили. Она по-прежнему сидела, обняв колени руками, и смотрела на Джулию снизу вверх.       — Чем все закончилось? — хрипло спросила она. — В той жизни.       — Смертью, конечно, — усмехнулась Джулия. — Сначала ушла ты, а через несколько дней — я. Я не видела смысла оставаться в мире, где тебя нет, я хотела поскорее уйти туда, где снова смогу тебя найти и начать все заново.       — Но я не понимаю, Джули! Ты же видела, не могла не видеть, в какое чудовище я превращаюсь. И все равно продолжала любить?       Так глупо. Она хочет за несколько минут понять то, что Мэрилин не смогла понять за тысячи лет. Да и никто бы не смог, пожалуй.       — Ты не была чудовищем, — сказала Джулия горько. — Ты была разной, это верно, но чудовищем ты не была никогда.       — Но я творила ужасные вещи…       — Да. Я не говорю, что ты была ангелом. Я всего лишь говорю, что ты не была дьяволом. Понимаешь?       Таня протянула руку, и Джулия, помедлив, взяла ее ладонь и присела рядом. Запах меда и яблок наполнил ноздри, проник в грудь и разлился по телу ласковым теплом.       — В тебе были и свет, и тьма. Ты создавала, ты строила, ты спасала, согревала своим теплом. И — да, ты убивала, и мучила, и разрушала. Все это было в тебе одной, но это не было дьявольским. Это просто была ты. И я любила тебя такой.       — Но как? — прошептала Таня, опуская голову на ее плечо. — Как ты могла любить… такое?       Джулия усмехнулась, поеживаясь от прикосновения щеки к обнаженной коже плеча.       — Знаешь, — сказала она задумчиво. — Любовь ведь не бывает почему-то или за что-то. Она просто есть, и она не зависит от того, темная ты, или светлая, или еще какая. Тогда это действительно любовь.       Было странно говорить об этом вот так, в темноте, сидя рядом в тесном старом лифте. Было странно говорить об этом вслух, после всех принятых решений никогда это не обсуждать. Было странно чувствовать Таню рядом после всего, что произошло, и всего, что их разделило.       — Ты едва ли сможешь понять, — добавила Джулия. — Ты можешь чувствовать, можешь ощущать, но понять — нет. На это действительно нужны тысячелетия. Которых, я надеюсь, у тебя не будет вовсе.       Она почувствовала, как Таня касается ее колена, как сжимает его холодными пальцами. И услышала тихое:       — Если мы были… будем так счастливы… Почему тогда ты хочешь, чтобы этого не было? Почему хочешь защитить меня от этого?       Вот это был правильный вопрос. Даже странно, почему она не задала его раньше. Скорее всего, потому что боялась: боялась спрашивать, боялась услышать ответ.       — Потому что ты так и не сумеешь принять в себе тьму, — сказала Джулия, решившись. — Свет — да, сумеешь, а тьму — нет. И та боль, которую ты испытаешь из-за этого, то отчаяние, которое придет к тебе, когда ты поймешь, что натворила… Я не хочу для тебя этого. Я не допущу, чтобы так было.       Ей хотелось добавить другое. Хотелось сказать, что дело не только в этом, а еще и в том, какое решение придется принять ей самой, когда точка прозрения настанет, когда невозможно будет спрятаться от огромной, всепроникающей тьмы, и когда глаза, любимые, родные, самые дорогие глаза попросят: «Помоги мне уйти».       Все будет завязано в один узел: их любовь, и их память, и вся череда смертей, через которые они успеют пройти к тому времени. И это будет тот выбор, в котором нет и не может быть выбора.       — Ты готова изменить будущее ради того, чтобы мне не было больно? — спросила Таня ошеломленно. — Только ради этого?       Джулия пожала плечами и поднялась на ноги.       — Я покажу тебе кое-что, — сказала она, прикрывая глаза. — Если и после этого ты не поймешь, значит… Значит, в этом мире еще не придумали слов, которыми я смогла бы тебе объяснить.