Без судьбы

      В тесном пространстве стало вдруг нечем дышать. Туман проникал сквозь узкие отверстия вокруг кнопок, сквозь щель между дверьми, сквозь невидимые мембраны потолка, пола и стен. Он был белым, этот туман, и его хорошо было видно даже в темноте, укутывающей лифт.       — Иди и смотри, — услышала Таня и, на секунду закрыв глаза, открыла их снова и не поверила тому, что увидела.       Это было иначе, чем раньше, когда к ней приходили видения. Тогда она видела все со стороны, она знала, что это — морок, иллюзия. Сейчас же мрамор под ее ногами был вполне реален: он холодил ступни, он слепил глаза отражениями солнечного света.       Таня опустила голову и осмотрела себя — настолько, насколько могла. Смешно: она снова была мужчиной. Высоким, очень худым, с длинными сильными руками и ногами. Завернутым в белую ткань — то ли шелк, то ли нечто похожее, струящееся, гладкое.       — Мой господин, — услышала она издалека. Посмотрела: по длинному коридору к ней навстречу шла группа женщин, среди которых — Таня ахнула, осознав, — была Джулия.       Но, свет и тьма, она была не похожа сама на себя! Золотистые локоны ее волос опускались шелком на обнаженные плечи, черты лица были мягкими и очень женственными, а на пальцах и руках не было ни одного кольца, ни единой татуировки. Белоснежная, гладкая кожа, прикрытая от пояса вниз тканью.       Они подошли и опустились на колени перед Таней: Джулия, а за ней — еще пять женщин. Все они были обнажены выше талии, все — золотоволосы и зеленоглазы.       — Что происходит? — хотела спросить Таня, но с ужасом поняла, что говорит совсем другое: — Все прочь отсюда. Эвридика, останься.       Женщины поклонились и ушли, а Джулия еще ниже склонила голову.       — Душа моя, — произнесла Таня, опускаясь перед ней на колени и ладонью заставляя посмотреть на себя. — Войска Олинфа взяли Пеллу. Ты должна покинуть Македонию немедля.       Вспышки, пронзившей змеиные зрачки, было бы достаточно, чтобы осветить собой половину земного шара. Все кругом залило светом — ярким, выжигающим глаза.       — Мое место рядом с тобой, мой господин. Я не уйду.       Таня не понимала, что происходит. Джулия перенесла ее в прошлое? Но это же невозможно! Даже с ее способностями. Но тогда почему ее сознание раздваивается? Почему она видит все из этого тела, но думает как будто за двоих людей одновременно?       — Ты не понимаешь, — сказала Таня, разглядывая сильные мужские ладони, забравшие в свой плен женские, тонкие. — Было пророчество. Никомах сказал, что в этой битве не будет победителей, одни лишь побежденные. Тела усеют Македонию от Пидны до Пеллы, и никому не будет спасения.       — Мы будем сражаться вместе, — прошептала Джулия, опустив голову. — И, если потребуется, я умру рядом с тобой, мой господин.       — Нет.       Таня ощутила невероятную силу, разливающуюся по ее телу. Она встала на ноги — уверенно, твердо, и сделала знак рукой. Голос ее — мужской, властный — зазвучал требовательно и жестко:       — Я повелеваю твоей жизнью, твоя жизнь принадлежит мне. Ты возьмешь детей и уйдешь немедля.       — Моя жизнь в твоих руках, мой господин. Я сделаю, как ты сказал.       Таня развернулась и вышла, ступая босыми ногами по холодному мрамору. В соседнем зале уже собрались военачальники, готовые выслушать приказ.       — Гоплон и сариссу мне, — велела Таня, отдав первоочередные указания. — Выступаем немедленно.       Верный Археллай задержал ее на мгновение, почтительно склонив голову.       — Ты должен позаботиться об Эвридике и детях, — тихо приказала Таня. — Отведи их в безопасное место и сделай так, чтобы она не последовала за мной.       Ее душа была спокойна. Археллай скорее умрет, чем нарушит указание, и сделает все для того, чтобы спасти жену и детей. А ее место не с ними, ее место — с народом.       Битва началась в полдень. Таня стояла во главе фаланги, презрев просьбы военачальников опомниться и уйти назад. Если предстоит погибнуть — она погибнет не как трус, а как царь.       Жаркое солнце, доспехи натирают кожу, песок, встревоженный ветром, забирается в ноздри и волосы. Рядом — плечо к плечу — храбрые воины, каждый из которых не задумываясь отдаст жизнь за нее и Македонию.       И вдруг что-то происходит позади. Она оборачивается и не верит своим глазам.       — Как ты посмела! — ревет она, вне себя от ярости. — Как посмела ослушаться!       В Джулии больше нет ничего женского. Она словно худенький мальчик, облаченный в отцовские доспехи. Волосы спрятаны под шлемом, грудь распласталась под нагрудником, а слабые женские руки едва удерживают тяжелое копье.       Она подходит и становится рядом, глядя на Таню блестящими от слез глазами.       — Мое место — рядом с тобой, мой господин. В миру и бою. В аду и на небесах. Всегда.       Танино сердце отчаянно бьется в груди. Она не может дышать, не может вымолвить ни слова. Если это не любовь — значит, любви не существует вовсе, значит, любовь — это лишь слово, слово, придуманное людьми и ничего за собой не несущее.       Любовь и смерть, счастье и ненависть, гордость и нежность — все это сливается для нее в один яростный рев воинов, в шум от топота тысяч ног, в поднявшийся вихрем песок перед ними.       Они бегут вперед рядом, плечо к плечу. И Джулия — откуда только взялись силы? — держит копье прямо, и кричит, и не сбавляет темпа. И, когда наконечник ее копья пробивает первого противника насквозь, когда ее лицо забрызгивает кровью, когда тяжелый запах смерти укрывает собой все, она не отступает, нет, она с гордостью смотрит на Таню, и в глазах ее — только любовь и восхищение.       Воины дерутся яростно и стойко, но врагов больше, гораздо больше, в несколько раз больше. Вот уже упал верный Павсаний, пронзенный стрелой, вот затоптан в песок Диодор, и Аргей больше не кричит — лежит, зажав руками рваную рану, и булькает кровью из разбитых губ.       Трубы ревут, слоны наступают с флангов, конница теснит к холмам, и ясно, что сражение проиграно, что пророчество сбывается, и ничего уже не исправить.       — Любовь моя! — кричит Таня, вонзая копье в конника. — Помни! Всегда помни!       Она видит, как бегут к ней сразу трое, с обнаженными клинками кинжалов, и ощеривается им навстречу, пригнувшись, готовясь к смерти, но не желая дешево отдавать свою жизнь.       Но золотоволосая тень, метнувшаяся наперерез, заставляет мир замереть на мгновение. Одно маленькое мгновение, после которого кинжал вонзается в белую шею и загорелая рука отбрасывает прочь мертвое тело.       Все плывет перед глазами, ничего не видно, ничего не слышно. Одна только ярость, ярость безумия, ярость потери, ярость самого громкого в мире воя, застилает собой все.       Таня бьет копьем, вонзает кинжал, кричит, перерезая горло каждому из этих троих. Ее не остановить, в ней сейчас — самая великая сила, которая только могла появиться на этой земле, в ее крови — первобытная боль, в ее руках, обагренных кровью, — первобытная ярость.       Она бросает копье и кинжал, она снимает доспехи и смотрит в синее небо. Она ждет смерти, ждет ее покорно и с предвкушением.       Но вместо смерти приходят они. Тысячи, сотни тысяч стрел, летящих с флангов серой, суровой тучей. Тысячи спартанских гоплитов, атакующих слева.       Крови становится все больше и больше. Воины ревут, бегут по спинам павших, догоняют и отсекают головы. А Таня стоит, по щиколотку в крови, и смотрит на золотые кудри, рассыпавшиеся по песку и почти смешавшиеся с ним цветом.       Ее жена, ее любовь, ее счастье. Зачем нужен мир, в котором больше не будет блеска ее глаз? Зачем нужен мир, в котором больше не будет ее запаха? Зачем?       Звуки возвращаются полностью, рев застилает собой все, но сквозь него можно различить тихий, странный шепот — то ли мальчика, то ли юной девы:       — Багряное солнце падет на землю, вернешь то, что утратил, но потеряешь больше, чем приобрел. Вороны выклюют твои глаза, в песке истлеют твои кости, и вы вновь будете вместе.       Она озирается по сторонам, но не видит, кто сказал это, кому принадлежит этот шепот. Туман укутывает собой поле битвы, и все исчезает.       Таня открыла глаза. Ее трясло, по щекам текли слезы: этих слез было очень много, они залили лицо, они сделали мокрой грудь и шею. В темноте лифта видно было контуры тела Джулии, лежавшей на полу клубком.       Таня закашлялась, подползла, потрогала. Стук сердца был едва слышен, но все же он был, свет и тьма, был!       — Джули, — прохрипела она незнакомым голосом, склоняясь над ее лицом и силясь разглядеть. — Джули…       Глаза, открывшиеся вдруг, стали единственным ярким пятном в темноте. Таня смотрела, как змеиные зрачки округляются, расширяются, становятся человеческими. Смотрела, как размыкаются губы, слышала, что они шепчут что-то, но невозможно было разобрать, что.       — Зачем? Зачем, Джули? Господи, зачем?       — Потому что так всегда было и всегда будет. Каким бы ни был мой выбор, я всегда выберу тебя.       Она садится — медленно, осторожно, словно боясь рассыпаться на части. Трясет головой, отчего волосы ее рассыпаются по плечам. И в этих волосах Таня почему-то видит золотые локоны, ярко сияющие в темноте.       — Сколько раз ты спасала меня ценой своей жизни? — спрашивает она горько, догадываясь, практически зная ответ.       Но Джулия не отвечает. Она берет Таню за руку, и туман снова укутывает собой все.       Очень холодно, кругом завывает ветер и ничего не видно из-за снежных вихрей, взметающихся то слева, то справа, а то и наверху. Ледоруб вонзается в ледяную твердь, нога скользит, но все же находит опору.       — Тяни! — слышит Таня истошный крик и, хватаясь за веревку, тянет ее изо всех сил.       Через минуту Джулия оказывается рядом. Она дрожит, лицо, прикрытое маской, сливается с белоснежным снегом, с инеем, прикрывающим ткань и посеребрившим челку волос.       — Еще немного, — говорит она весело, и Таня знает, что под маской она улыбается. — Теперь я полезу первым, а ты дальше.       Они смотрят друг на друга, и Таня думает о том, что, когда они доберутся до вершины, там будут друзья, и костер, и палатка с печкой-буржуйкой, и полный чайник горячего чая, и спальник — один на двоих, как всегда.       И они долго будут греть руки друг другу, покрывать поцелуями обветренную кожу, а потом заснут, прижавшись и замерев от невообразимого счастья.       Джулия почему-то медлит, и Таня сердито смотрит на нее: ну что же ты теряешь силы зря? Но в следующую секунду злость уходит, уступив место удивлению и такому острому счастью, которого еще не видывал свет.       — Выйдешь за меня? — спрашивает Джулия, зубами стягивая перчатку с мужской ладони и показывая маленькое колечко, надетое на фалангу мизинца. — Учти, что если нет — я выброшу его прямо сейчас, и тебе будет очень жаль потраченных зря денег.       Таня смеется, пытаясь подползти ближе, но это трудно, очень трудно: снегопад усиливается, опора под ногами слишком ненадежна, а ледоруб надо бы переместить повыше.       — Я люблю тебя, — говорит она, протягивая руку, чтобы забрать кольцо. — Но если ты еще хоть раз сделаешь нечто подобное…       Она не успевает договорить. Что-то с ужасным гулом трещит под ногами, и в следующее мгновение опора теряется, ледоруб остается где-то наверху, а они летят вниз, в последнем рывке соединив руки.       Время замедляет свой ход, становится резиновым, вязким. Таня видит лицо Джулии, искаженное от страха, чувствует, как она в полете притягивает ее к себе и обнимает руками и ногами, крепко и сильно.       Нет. Так не может быть. Так не должно быть.       И в последнее мгновение перед концом Таня выворачивается, оказывается снизу и принимает на себя первый, но ставший для нее последним удар.       Все кругом затряслось, глаза залил яркий свет, и лифт, дернувшись еще раз, поехал. Таня вскочила на ноги, подала руку Джулии, помогла ей подняться. Посмотрела — с ужасом, с вопросом в глазах.       — Все верно, — кивнула Джулия, отдергивая руку назад. — Я спасала тебя. Ты спасала меня. И почти всегда — ценой своей жизни.       Лифт остановился, двери открылись, и Таня тут же оказалась в объятиях напуганного Юлия. Он отстранил ее на секунду, ощупал с головы до ног, и снова обнял.       — Я так испугался, — зашептал на ухо. — Эти лифты… В них же даже страховочного троса нет. Ты могла, могла…       Таня прижалась щекой к его плечу и смотрела. Смотрела, как Джулия аккуратно собирает волосы на затылке, как делает первый шаг, второй. Как уходит прочь по коридору — прямая, уверенная, с расправленными плечами. Уходит, ни разу не оглянувшись.       И пришла в голову песня, которую Джулия напевала ей однажды, в Париже. Эта песня играла по радио, когда они ехали из аэропорта Шарль-де-Голль, и эта же песня — только почему-то другая ее часть — звучала сейчас в Таниных ушах и сердце.       Если ты потеряешь меня,       Знай, что я только твоя.       Смерть успокоит нас в своих руках.       И? если ты потеряешь меня,       Это только для того, чтобы я осталась твоей.       Смерть убаюкает нас в своих руках.       Дождь сливается по моим вискам,       Молния снисходительно поет,       Ворвавшись вспышкой в мою жизнь.       Твой смех звучит, но вдруг исчезает.       Я думаю, слишком поздно признаться тебе,       Что это всегда было слишком больно.       Мое сердце больше не такое, как было,       Потому что оно засыпает.       И, если ты потеряешь меня,       Знай, что я только твоя.       И, если ты потеряешь меня,       Это лишь для того, чтобы я осталась твоей.