Без судьбы

      Дни, оставшиеся до съемок объявления победителя шоу, таяли на глазах. Каждое утро Джулия и Саша выходили из дома и шли в ближайшее кафе, где их уже ждали Мэрилин и Волков. По общему молчаливому согласию, к Адаму они больше не ходили. Заказывали кофе и чай и долго сидели, скучно обсуждая предстоящее.       Как и раньше, единственной и основной темой разговора был предстоящий апокалипсис. Мэрилин склонялась к тому, что поворотной точкой было убийство царевича Дмитрия в юности, Саша считал, что менять надо убийство Лжедмитрия первого, Волкову традиционно было все равно, а Джулия… С Джулией было куда сложнее.       После разговора в лифте система ее координат дала трещину, и с каждым днем эта трещина становилась все больше и больше. Память, которая теперь стала у них с Таней общей, не давала покоя и привносила в голову пугающие и странные мысли.       «Что, если действительно просто ничего не делать? — думала Джулия, допивая пятую за сегодняшний день чашку кофе и исподлобья глядя на грустного Сашу. — Что, если просто остановиться и дожить эту жизнь до конца? Что, если предпочесть себя людям и испытать еще несколько десятилетий огромного, всепоглощающего, ничем не замутненного счастья?»       Да, но тогда ее жизнь снова сведется лишь к любви, любви к одному-единственному человеку, а разве она не поклялась, что так больше не должно быть? Разве не дала себе слово изменить это? И разве от ее решения не будет зависеть Танино будущее не только в этой, но и в следующих жизнях?       Ах, как же хотелось, чтобы этот выбор не стоял перед ней. Все чаще Джулия задумывалась о том, что она не так уж сильно хочет победы в шоу. Поражение для нее означало бы, что энергии будет собрано мало, и никакого апокалипсиса просто не будет, и выбор будет сделан за нее.       — Ты стала какая-то замороженная, — говорил ей Волков в те редкие минуты, когда они оставались одни. — Из тебя будто выкачали всю жизнь, оставив только немного, чтобы ты могла говорить и двигаться. А остальное забрали.       Что ж, возможно, он был прав. Возможно, жизнь действительно вытекала из нее куда быстрее, чем можно было бы предположить.       — Каждый из нас идет на это по разным причинам, — сказал однажды Саша в минуту откровенности. — Но у тебя одной этих причин слишком много.       Да, так и было, и в этом заключалась главная беда. Джулия никак не могла понять, какая из причин важнее других, на какой нужно остановить внимание, на какой сосредоточиться. Все они, каждая из них, были слишком важны, все они были слишком сильными и острыми.       И может, права была Таня, когда спрашивала: «Если мы будем так счастливы, почему же ты хочешь, чтобы этого не было?» А может, права была сама Джулия, когда думала: «Даже самое большое счастье мира не стоит той боли, которой ей… ему… предстоит вынести».       Весь день, предшествующий последним съемкам, Джулия и Саша мастерили оленьи рога. Мэрилин вначале помогала, но после остроты про то, что с возвращением Далецкого в Танину жизнь этот аксессуар стал очень актуальным, Джулия просто выгнала ее, и они продолжили вдвоем.       — А все же: почему рога? — спросил Саша, когда Мэрилин ушла. — Какой-то символ?       — Да. Рога северного оленя — символ Йоля, ночи всех ночей, — улыбнулась Джулия. — В эти ночи все миры сходятся в Мидгарде, боги сходят на землю, мертвые выходят из нижних миров. А Духи Хаоса присоединяются к наездникам Асгарда.       — Скандинавская мифология? — уточнил Саша, обтягивая заготовку фиолетовой тканью и пытаясь закрепить. — Асгард — мир богов, Мидгард — мир людей, Вальхалла — мир павших воинов… Мы поэтому будем проводить ритуал завтра? Из-за Йоля?       Джулия кивнула. И поэтому тоже. В самую длинную ночь Йоля властителями земли становятся духи, они вступают в свои права и устраивают собственный праздник. А следующий за этим день считается днем судьбы: все, что будет сделано или сказано до захода солнца, определит события наступающего года.       — В день, следующий за ночью солнцестояния, все становится сильнее: и слова, и мысли, и ритуалы.       Саша закончил обматывать рога, и Джулия принялась крепить их на уже готовый ободок. Она видела, что Саша хочет спросить еще что-то, но не хотела его торопить. Из всех них он был самым несчастным, самым ранимым сейчас.       — Ты знаешь, что Мэрилин начала с кем-то спать? — решившись, спросил он. Джулия заколебалась, стоит ли отвечать, но все же кивнула: конечно, она узнала. В ту же секунду, когда это произошло в первый раз. А Саша продолжил: — Я понимаю, что это ничего не значит, что ей просто нужно тепло, но…       — Но это все равно больно, — усмехнулась Джулия. — Я знаю.       Она подумала о Тане и темном мальчике. Когда это произошло у них в первый раз, она была лишь в шаге от того, чтобы наплевать на контроль, выйти на улицу и уничтожить этот мир к чертовой матери. Или не весь мир, а хотя бы Москву. Или Россию. Или Евразию.       Но, сумев удержать себя, она поняла: это ничего не изменит, совсем ничего. Будут другие миры, и другие жизни, и все пойдет так, как должно пойти.       В этом было много бессилия, но и силы немало. Как будто, отдавая другому возможность выбирать и принимая его выбор, она сама становилась немного свободнее. Самую малость, но все же…       — Волков предлагал мне сделать то же самое, — сказала она вслух. Саша удивленно посмотрел на нее, и она решила объяснить: — Переспать. Согреться. Или, как он выразился, заняться горячим сексом на обломках будущей империи. Я отказалась.       — Почему?       Джулия пожала плечами.       — Сложно сказать. Я бы и рада была получить толику тепла перед концом, или, по крайней мере, слегка отвлечься, но… Я бы каждую минуту знала, что это — не то. Он — не она. А размениваться на эрзац, даже не имея возможности получить оригинал… Глупо. И ненужно.       Саша не стал ничего говорить. Показал Джулии готовые рога и надел ей на голову, поправляя волосы.       — Вроде ничего получилось.       Джулия подошла к зеркалу и посмотрела. Действительно, неплохо. Поверх ткани нужно будет еще пройтись лаком, и будет то, что нужно.       — Мне звонили из администрации, — сказал Саша, тоже подходя к зеркалу и останавливаясь рядом. Джулия улыбнулась: они забавно смотрелись вместе. Она — вся в белом, и он — в черном. — Пригласили прийти на объявление победителя. Ты хочешь, чтобы я был там?       Она повернулась и посмотрела в его уставшие глаза.       — Хочу, — сказала честно. — При любом исходе, это будет непросто для меня, и я бы хотела, чтобы ты был там.       — Хорошо. Я приду.       Неизвестно, кто потянулся первым, но через мгновение они обнялись, тесно прижавшись друг к другу. Джулия обнимала Сашу за плечи, он гладил ее спину, оба молчали, но в этом молчании было куда больше слов, чем в самом оживленном разговоре. Пожалуй, никогда до этого они не понимали друг друга так хорошо, как теперь.       — Ты решила, какую точку мы будем менять? — спросил Саша через несколько минут, размыкая объятия. — Раз мы с Мэри считаем по-разному, решать, получается, тебе.       Джулия покачала головой. Решения у нее не было.       Вечер и ночь они провели вместе. Долго гуляли по зимней Москве, пили глинтвейн в маленьких барах, курили, пряча сигареты от холодного ветра, изредка разговаривали, но больше — молчали. Джулия с благодарностью смотрела на Сашу, который, несмотря на собственную боль, решил в эту ночь разделить ее одиночество и остаться рядом.       А когда настало утро, они молча кивнули друг другу и разошлись в разные стороны: она — домой, готовиться к съемкам, а он — к Мэрилин, забрать забытый при разъезде пиджак. ***       День не задался с самого утра. Юлий разбудил Таню очень рано, еще до рассвета. Заставил сходить в душ, почти насильно влил в нее три чашки кофе. Таня подчинялась ему вяло, отрешенно. Послушно выпила кофе, послушно оделась, послушно села в машину.       Все эти дни она никак не могла прийти в себя. Разговор с Джулией в лифте что-то изменил в ней, подорвал какие-то вериги в душе и заставил сомневаться, как будто сомнений и без того было мало!       Увиденное потрясло ее. Это было не то, что смотреть со стороны во снах, это было совсем по-другому. Быть там, вдыхать этот запах, чувствовать телом все, что происходит, а главное — ощущать внутри себя эту любовь, эту безумную, бешеную, яростную любовь… Таня не готова была признаться себе в этом, но она начала понимать: она — это действительно он. И эта любовь, которую предстоит ей испытать, именно эта любовь однажды лишит ее права выбора.       Слишком сильно. Слишком остро. Слишком яростно. Любовь не отдающая, а разрывающая на части, любовь не берущая, но захватывающая в плен, лишающая рассудка, выворачивающая тело и душу наизнанку.       Хотела ли она такой любви? Готова ли была ее испытать?       Юлий отвез ее к модельеру, заставил раздеться, примерить в последний раз пышное белое платье. Таня равнодушно смотрела, как портниха суетится вокруг нее, подкалывает ткань булавками, что-то поправляет, что-то очерчивает черным мелком.       Теперь, когда ее душа выбрала тьму, в людях она действительно видела свет. Вот и эта женщина: добрая, хорошая мать, заботливая жена, умница и широкой души человек. Но что бы увидела она в ней месяцем раньше? Измены мужу? Подлость и жадность? Или что-то еще?       — Постарайтесь не двигаться, пожалуйста.       О да, это было бы прекрасно: просто перестать двигаться. Уехать в Питер, запереться в холодном доме, лечь на кровать, которая до сих пор дышит запахом Джулии, и больше никогда не шевелиться. Никогда.       Примерка была окончена, и Юлий отвез Таню в ресторан, где сам сделал заказ. Он говорил что-то о выборе победителя, что-то о том, как она должна будет себя вести, о том, что она должна взять себя в руки. А потом сказал:       — Танюш, если ты сейчас не очнешься, мне придется просто тебя ударить.       И она очнулась. Посмотрела на него словно бы другими глазами: свет и тьма, а почему она так его слушается? Почему он снова стал для нее хорош? Не потому ли, что, став темной, она и в нем начала видеть только свет?       Прозрение было таким простым и ясным, что Таня даже застыла от изумления. Почему это раньше не приходило ей в голову? Ведь свет и тьма — это не просто цвета, нет. Это точка зрения. И, выбирая одну, она лишила себя объективности, обрекла на узость восприятия.       — Юлик, — сказала она, улыбаясь. — Помнишь, как однажды ты сильно избил меня?       Он вздрогнул, роняя вилку. И в его чертах вдруг начало проступать что-то отвратительное, что-то мерзкое и подлое. Что-то очень темное.       — Помнишь, как запрещал мне общаться с друзьями? Помнишь, как обманывал меня вместе с Наташей?       Тьма все сгущалась и сгущалась вокруг него, искажая черты лица, искривляя губы. Нет, свет тоже был, он никуда не исчез, но проступившей тьмы было куда больше, и она была куда ярче.       — Танюш…       Она шутливо погрозила ему пальцем.       — Не надо. Я всего лишь хочу сказать, что, если ты еще хоть один раз осмелишься поднять на меня руку, я убью тебя. Без метафор и преувеличений, ладно? Просто убью, и все.       Он не нашелся, что ответить. Забрал принесенную официанткой чистую вилку и принялся есть, низко опустив голову. Таня смотрела на него не шевелясь.       Забавно. Получается, баба Катя была отчасти права: если расширить горизонты, если не сосредотачиваться лишь на одном цвете, люди становятся видны как на ладони. Вот Юлий: преданный, добрый, поддерживающий. Но при этом — во всем полагающийся на свои интересы, идущий до конца в своих целях и желаниях и не считающийся в их достижении ни с чем.       Что же все-таки ему нужно? Во имя чего он был рядом все эти дни? Чтобы показать, какой он хороший? Нет, едва ли ему это нужно. Что-то еще. Есть здесь что-то еще…       — Наташа приедет сегодня? — спросила Таня, и Юлий с удивлением посмотрел на нее.       Что такое, мой золотой? Ждал, что я начну швыряться посудой и истерично кричать? Нет уж, так не будет, в этом нет никакого смысла.       — Приедет, — медленно ответил Юлий. — Она и ребята из ковена… А что?       Таня улыбнулась. Хорошо. Наташа и «ребята из ковена» приедут поддержать экс-ведьму. Очень мило. Очень хорошо.       — Знаешь, — сказала она, не отвечая на вопрос. — Я хочу побыть одна до вечера, ладно? Встретимся на съемках.       И, не дожидаясь его возражений, встала из-за стола и вышла к гардеробу за шубой.       На улице было холодно и ветрено. Таня плотнее завязала шарф на шее, накинула капюшон и, сунув в уши пластиковые подушечки наушников, пошла по Ордынке, медленно печатая шаги и пряча лицо от холодных снежных порывов.       Времена меняются так быстро,       Интересно, как долго это продлится?       Часы тикают, время убегает,       Ненависть наполняет Землю,       И какова цена?       Все закончится прежде, чем мы это узнаем.       В течение многих лет       Я изо всех сил пытался найти ответ,       Которого никогда не знал.       Он поразил меня с силой миллиона молний,       И вот я говорю тебе:       Каждую секунду дня начинается твой путь,       Тайное будущее должно остаться здесь.       Открой разум,       Или будешь введен в заблуждение.       Есть время жить       И время умереть,       Но никто не может изменить свою судьбу.       Взгляни: все это мы сделали сами       Под палящим солнцем.       Думаешь, это был способ выжить?       Тогда посмотри на себя       И скажи мне, что ты видишь, —       Волка в овечьей шкуре?       Повсюду.       Каждое мгновение.       Да, все было именно так. Теперь она видела кругом только волков в овечьей шкуре, только тьму, старательно спрятанную под искрами света. Видела так ясно, как никогда до этого.       Шла по мокрому асфальту, прятала лицо от ветра и понимала: это — просто люди. В них очень много, слишком много всего: и тьма, и свет, и добро, и зло. Но они были и останутся просто людьми.       А она? Каким будет ее путь теперь?       Джулия устала и хочет уйти. Кто знает: возможно, это действительно в ее власти — избавить мир от боли иллюзорности, освободить всех этих людей и сделать их счастливыми. Но, возможно, дело и правда не только в этом? А еще и в том, что она не хочет идти дальше. Она хочет покоя. И кто она, Таня, такая, чтобы мешать ей?       И, если уж говорить совсем честно, разве все ее попытки помешать, остановить не были направлены лишь на то, чтобы заставить ее задержаться в этом мире? Лишь на то, чтобы удержать ее рядом с собой — сейчас и в следующих жизнях?       Да. Все было именно так. Потому что, осознав себе и свет, и тьму, только теперь Таня поняла услышанное в лифте: «Любить, несмотря ни на что. Вопреки всему».       Несмотря на то, что будущее будет наполнено кровью и болью, вопреки тому, что в будущем за каждую секунду счастья им придется расплачиваться веками ненависти. Несмотря на все это, она была готова идти дальше. Выбрать будущее. Пусть такое, но будущее.       А Джулия выбирала другое. Она снова выбирала шанс — шанс на то, что всего этого просто не будет, шанс на то, что мир станет хоть чуточку лучше — пусть даже в этом мире не будет ни одной из них.       «Я так сильно люблю ее, — подумала Таня, останавливаясь от внезапности пришедшей в голову мысли. — Так сильно люблю, что готова наплевать на то, чего хочет она, и поставить свои желания выше ее желаний. Я хочу, чтобы она осталась. Она хочет уйти. И кто я такая, чтобы мешать ей?»       Она пошла дальше, и музыка, как прежде, звучала в ее ушах, наполняя душу тоской, а сердце — решимостью.       Может быть, в этом и заключается следующий шаг? Может быть, в этом и есть любовь? Выбрать самой, но оставить право выбора той, кого любишь всем сердцем.