Без судьбы

      Юлий настоял на том, чтобы проводить ее домой. Не было сил спорить или сопротивляться, поэтому Таня кивнула Наташе и быстрыми шагами вошла в подъезд, не обращая внимания, идет он следом или нет.       Оказалось: шел. Прошел за ней в квартиру, зажег свет, скрылся на кухне, из которой вскоре послышался свист закипающего чайника.       Тане не было до всего этого дела. Она лежала на кровати, сминая платье, прижавшись щекой к покрывалу, и плакала, втягивая в себя любимый запах.       — Тань, — позвал Юлий, присаживаясь рядом, на самый краешек. — Посмотри на меня.       Смотреть не хотелось. Таня поглубже зарылась лицом в покрывало, надеясь, что Юлий поймет и оставит ее одну. Но он не ушел. Лег рядом, обнял за плечи, задышал в затылок.       — Тань, — повторил он еще мягче. — Посмотри на меня, пожалуйста.       Застонав, она повернула голову и открыла глаза. Его лицо оказалось очень близко, глаза смотрели грустно и печально, а брови были чуть подняты.       Она думала, что он полезет целоваться, но он, наоборот, отодвинулся, не отрывая от нее взгляда.       — Послушай, — сказал тихо и внушительно. — Я долго смотрел на то, как ты мучаешь себя, но сейчас… Ты совершаешь большую ошибку.       Таня молчала, ожидая продолжения.       — Ты говорила, что любовь без будущего не имеет смысла, и я готов отчасти с тобой согласиться. Но, Тань, если бы моя любимая готовилась уйти в другой мир, если бы я знал, что осталась одна ночь, после которой я больше ее никогда не увижу, я каждую секунду был бы рядом с ней.       Что?       Свет и тьма, что?!       Она села на кровати, потрясла головой. Может быть, послышалось?       — Что ты сказал?       — Ты слышала, что я сказал.       Да, но… Откуда он знает? Как он может знать?       Таня посмотрела: Юлий лег на спину, закинув ладони на затылок, и его лицо на глазах становилось каким-то другим, незнакомым. Нет, это по-прежнему был он, но какой-то другой.       — Тебе не все равно, откуда я знаю? — спросил он сквозь зубы. — Ты теряешь время. Подумай сама: до завтрашнего утра осталось всего несколько часов, по прошествии которых ты потеряешь ее навсегда. Неужели ты действительно хочешь потратить оставшееся время на дурацкие вопросы и ответы?       Юлий был точно прав в одном: времени на выяснения не было. Таня закрыла глаза. Вот и выбор — пришел, когда она совсем его не ждала и надеялась, что без него удастся обойтись.       Выбор простой и ясный: где она хочет быть на пороге конца времен? И разве каждая секунда ее жизни — это не конец? Пусть не времен, но времени? Времени — уходящего, улетающего сквозь пальцы, растворяющегося в миллиардах миров и вселенных?       Разве каждая новая секунда — это не конец предыдущей?       Она вскочила с кровати, ругаясь сквозь зубы и путаясь в широкой юбке. Бросила последний взгляд на Юлия и рванулась в прихожую. Накинула шубу, сунула ноги в сапоги и выскочила в подъезд.       Как остро и сильно бьется сердце от бега, как тяжело дышать, сидя в прокуренном салоне такси, как сильно холодят ягодицы ледяные ступеньки подъезда, но каким немыслимым счастьем взрывается все внутри, когда внизу становится видно дурацкие рожки, когда вслед за ними доступным взгляду становится любимое лицо — очень удивленное, белое, с синяками под уставшими от боли глазами.       И как сладко подняться навстречу, ухватиться за стену, чтобы не упасть, и сказать то, что уже который день билось на подкорке мозга, но так и не было ни разу произнесено вслух:       — Если до конца света осталась одна ночь, я хочу провести эту ночь с тобой.       Джулия проходит мимо, открывает дверь квартиры и закрывает ее снова, оставляя Таню в подъезде. Но Таня знает, чувствует, понимает: каждая из них сейчас опускается на холодный пол по обе стороны металлической двери, каждая прижимается к этой двери спиной и закрывает глаза.       Они не говорят вслух, но слышат друг друга так, будто лежат в одной постели, обнявшись, тесно прижавшись друг к другу щеками.       — Я не хочу жить в мире, в котором больше не будет тебя.       — Знаю. Ты всегда так говорила. А если не говорила, то думала.       — Я люблю тебя так, что…       — Мое сердце не в состоянии осознать эту любовь, вместить ее в себя, понять ее и сделать простой и ясной.       — Мне так жаль, что…       — Мы не встретились раньше и у нас было так мало времени. Но, знаешь, его в любом случае было бы…       — Мало. Сколько бы нам ни дали — этого всегда будет недостаточно.       — Я так хотела, чтобы у нас было будущее. Но…       — Но придется довольствоваться общим прошлым. Любовь моя, ты же знаешь: я найду тебя в любом мире. Это не будет легко и…       — И принесет еще очень много боли. Но мы всегда будем находить друг друга. Где бы ни оказались. Куда бы ни попали.       — В моей душе нет и не будет места ни для кого, кроме тебя. Никогда. И если…       — Если передо мной встанет выбор — я всегда выберу тебя. Одну тебя. Открой дверь. Прошу тебя, просто открой дверь и не говори больше ни слова.       Таня поднялась на ноги и взялась за ручку двери. Шагнула внутрь, в темноту, и вскрикнула, оказавшись в объятиях сильных рук, втянув в себя наконец знакомый запах.       И полетело, закружилось, понеслось.       Пальцы расстегивают молнию на спине, путаясь в длинных белых волосах, освобождая ничем не прикрытое, укутанное запахами тело. Губы скользят по позвоночнику вниз, язык собирает капли пота, каждую из них, вбирая в себя упоительную нежность кожи.       Прочь все тряпки, прочь — косметику, прочь — прическу. Таня до боли трет пальцами глаза, стирая с них краску, она не хочет сейчас ничего лишнего, ей нужно живое, теплое, настоящее.       Голова кружится, сознание не поспевает за реальностью, ворвавшейся внутрь хаотическими скачками. Вот они в ванной, поливают друг друга из лейки душа, смывая запах духов, смывая тени вокруг глаз, смывая все то, что не имеет отношения к ним самим, к настоящим.       — Этой ночью ты придешь в мои сны, — шепчет Таня в приоткрытые губы. — Этой ночью я позволю тебе все, что ты захочешь.       Она не видит лица, она не слышит голоса, все ее чувства исчезают, оставляя лишь самые главные — те, которыми она ощущает сейчас прикосновения рук, яркость поцелуев и холод ничем не прикрытого пола на позвоночнике.       Любовь с привкусом боли. Любовь с призраком отчаяния. Последняя любовь на этой земле, последняя — в этом мире.       В ней, в этой любви, нет и не может быть возбуждения. Но оно почему-то приходит, приходит лавиной, сметая остатки мыслей, превращая их в пыль, туман и застилая глаза желанием.       Таня лежит на полу, руками и ногами обняв лежащую сверху Джулию, кусая ее щеку, ухо, касаясь губами рассыпавшихся прядей волос.       — Забери меня себе, — просит она шепотом. — Возьми меня себе и сделай так, чтобы я забыла, что это — последний раз.       Она чувствует, как слезы стекают по ее щекам, чувствует, как дрожит все ее тело от того, с какой нежностью, с какой лаской касается его Джулия. Чувствует влажность кожи на своих бедрах, чувствует привкус боли на губах, чувствует, как кружится голова, как сознание уводит ее куда-то далеко: то ли в будущее, то ли в прошлое.       Они в дремучем лесу, среди мрачных деревьев. Солнце почти село, и кругом только пугающие тени и мрак. Таня стоит, упираясь ладонями в жесткую кору и широко раздвинув ноги. Она обнажена, и от движений Джулии позади нее грудь иногда касается дерева, отзываясь болью в сосках и на коже.       — Еще, — просит она, подаваясь бедрами назад, подстраиваясь под настойчивые, на грани грубости, толчки. — Еще!       Они в парадном зале Летнего дворца. Джулия лежит на полу, ее юбка задрана до пояса, а бедра лежат на Таниных плечах. Она кричит, извивается под медленными ласками ее языка и губ, она впивается пальцами в Танины волосы, причиняет ей боль и не замечает этого.       Они в светлой мансарде на окраине старого Лондона. На грязном полу — тонкий матрас, сквозь который колени все равно трутся об пол, а на коже появляются красноватые следы. Джулия стонет, кисточка в ее руке дрожит, искажая черты создаваемого портрета, но Тане плевать. Она видит только белую спину перед собой, только беззащитно торчащие позвонки, только ягодицы, которые с каждым движением все с большей силой подаются ей навстречу, требуя большего, требуя еще и еще.       Они в королевской ложе театра. Сидят рядом, у каждой в одной руке — театральный бинокль, а вторая рука — под пышной юбкой, минуя разрез панталон, уже добралась до гладкого, мягкого, волшебного, стекающего в ладонь нежностью и сладостью желания. На сцене — Гамлет, «Презренных душ презрение к заслугам, когда кинжала лишь один удар — и он свободен». А пальцы погружаются глубоко и быстро, и стоны, срывающиеся с губ, все громче, и — «Так робкими творит всегда нас совесть», и — движение бедер навстречу, и между ног — так горячо и упоительно, и мир сверкает звездами, и бинокль падает из ослабевшей руки на пол.       Высокая гора — то ли в Индонезии, то ли в Тибете. Восход солнца, окрашивающий розовым их обнаженные, сплетенные вместе тела. Они ласкают друг друга так осторожно, так медленно, что в голове и между бедер закипает, становится раскаленным, бьется ударами тока старательно сдерживаемое, скрываемое, яркое, почти невыносимое. Пальцы скользят во влажной тесноте, ощупывают раскаленные складки, на мгновение выходят наружу, чтобы снова толчком ворваться внутрь, ощутить кончиками самую нежную на теле кожу, ощутить ее вибрации, ее маленькие судороги, предвещающие что-то большее. Джулия прячет лицо между Таниных бедер, ее язык медленно ласкает, причиняя боль, остро смешанную с наслаждением. Погружая в нее пальцы, Таня ощупывает взглядом полоску волос на лобке, напряженные, распахнутые для нее широко бедра, и почти теряет сознание от того, как мало в этом физического и как много в этом любви.       Ведь это любовь вместе с пальцами входит внутрь, это любовь вместе с языком гладит воспаленную кожу, это любовь каплями пота выступает на телах, травинками впивается в бока, рождает яростный крик где-то в глубине горла.       Эта любовь, любовь вечная, любовь наполненная, любовь чистая и пылающая, укутывает их собой, их — лежащих без сил на холодном полу темной квартиры. Эта любовь их губами шепчет бессмысленные, глупые слова, которых все равно не хватит, чтобы объяснить, что происходит сейчас в каждой клеточке тела, в каждой мысли, в каждом оттенке сознания. Эта любовь дает обещания, которым никогда не суждено сбыться, и эта любовь — пусть на секунду — отбирает память, становясь на эту секунду самой настоящей, чистой, бесконечной вечностью.       Рассвет проникает в квартиру, заливая все прозрачным, тусклым светом. Джулия встает первой и, не говоря ни слова, идет в ванную. Таня слышит, как она включает воду, как долго стоит под душем, как шум затихает, как хлопает дверь спальни. И тогда она идет следом. И тоже включает воду, и закрывает глаза, ловя губами холодные капли.       Они одеваются молча, пряча глаза друг от друга. Потому что все, что можно было сказать, уже сказано, а то, что просится на язык, — ненужное, пустое, не имеющее значения.       Утренняя Москва встречает их порывами мокрого снега и завыванием ветра в верхушках деревьев. Они идут к машине, держась за руки: Таня в белом, практически подвенечном платье, и Джулия — с ног до головы в черном, даже волосы убраны под черную шапку, и только белая кожа блестит в пьянящем утреннем солнце.       Таня не заходит в бар, она ждет на улице. Ведь попрощалась уже, и ни к чему нарушать обещания, даже если это обещание дано лишь себе самой. Джулия на несколько минут скрывается внутри, а затем выходит, выходит вместе с хмурым Сашей, с подавленной Мэрилин, с улыбающимся Волковым.       — Прости, — говорит Таня, беря его за руку. — Но это не ты. Это должна быть я. С самого начала это должна была быть я.       Волков не спорит, он кивает, бросает последний взгляд на Джулию и уходит, засунув руки в карманы джинсов. А все остальные садятся в машину: Таня и Джулия вперед, Саша и Мэрилин — назад.       Никто не разговаривает, и динамики приемника молчат, слышно только шум мотора и редкие сигналы мелькающих мимо автомобилей.       А солнце встает все выше и выше, и ветер становится сильнее, и Москва за окном смотрит хмуро, ощерившись погасшими окнами домов и едва заметно покачивающимися от ветра фонарными столбами.       Джулия выезжает на трассу М11, и Таня не удивляется этому, потому что знала, чувствовала, что так все и будет, точно так же, как почувствовала этой ночью, что не позволит Джулии уйти одной. Если так сложилось, если таков ее выбор — они уйдут вместе.       Вместо обычных семи часов дорога занимает несколько минут. Таня не вдумывается почему, она знает: это Джулия снова изменила что-то в их реальности, снова что-то исправила, но возмущения нет, нет злости, одна только любовь вперемешку с отчаянием.       Они останавливаются возле Петропавловской крепости, и бросают машину незапертой, и идут пешком. Джулия крепко держит Танину руку, и чувствуется, с какой решимостью, неуклонной решимостью отмеряет она свои последние шаги в этом мире.       В императорской усыпальнице никого нет: ни туристов, ни администрации. Возле захоронения Николая II и его семьи не горит свет, в темноте не разглядеть надписей на настенных плитах, но их и не нужно видеть, все равно ясно, что там написано.       Император Николай II, императрица Александра Федоровна, великие княжны Ольга Николаевна, Татьяна Николаевна и Анастасия Николаевна.       — Прости меня за то, что я не сумела тебя остановить, — тихо сказала Джулия, не отпуская Таниной руки. — Похоже, это моя самая большая беда: я всегда пытаюсь, но не всегда получается.       Саша подошел слева и взял Таню за вторую руку. Теперь они стояли вчетвером — в одну линию, суровые и мрачные.       — К двенадцати я взываю, — услышала Таня страшный, незнакомый голос. Ей показалось, что сами стены собора заговорили с ними и все тайны, спрятанные в этих стенах, обрели возможность сказать. — Двенадцать темных, двенадцать светлых. Один отец всего светлого, одна мать всего темного. Отвори врата, освободи души, сделай живое мертвым, а мертвое — живым.       Звук голоса захлебнулся в протяжном вое проникшего внутрь ветра. Ветер разметал волосы, ветер поднял пыль, от ветра закачались люстры и погас последний тусклый свет.       Таня покосилась и увидела, как изменилось лицо Джулии. Оно было и темным и светлым, и черным и белым одновременно, оно стало гладким, словно высеченным из куска белого дерева, и в глазах на этом лице больше не было зрачков. Только пустота, белесая, пугающая пустота.       «Не делай этого, — пронеслось у Тани в голове. — Пожалуйста, не надо».       — И вот конь белый, и на нем всадник, имеющий лук, и дан был ему венец, и вышел он как победоносный, и чтобы победить.       Джулия договорила, и Таня ахнула, увидев за ее спиной возникшие из ниоткуда крылья. Одно белое, одно черное — огромные, трепещущие на ветру, они выросли и заслонили собой все.       А слева послышался страшный, искаженный голос Саши:       — И вышел другой конь, рыжий, и сидящему на нем дано взять мир с земли, и чтобы убивали друг друга, и дан ему был большой меч.       Он изогнулся, крича от боли, и крылья — черные, иссиня черные крылья выросли за его спиной.       — Я взглянул, и вот, конь вороной, и на нем всадник, имеющий меру в руке своей. — Крылья Мэрилин были, конечно, белыми, и Таня сжалась от ужаса, понимая, что будет дальше.       Ее губы сжались в полоску, а потом разомкнулись, и голос полился из груди, не используя связок, как будто рождаясь из самой глубины сердца:       — И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, имя которому «Смерть», и ад следовал за ним, и дана была ему власть над четвертою частью земли — умерщвлять мечом и голодом, и мором и зверями лесными.       Собор затрясся, что-то со страшным стуком посыпалось на пол, а имена Николая, Александры и их детей, написанные на стенах, стали вдруг красными, кровавыми, и кровь потекла с них вниз, заливая собой все.       — И когда снял он пятую печать, я увидел под жертвенником души убиенных за слово Божие, и за свидетельство, которое они имели, — голос Джулии звучал торжественно и громко, а стены продолжали трястись, и земля начала уходить из-под ног. — И цари земные, и вельможи, и богатые, и тысяченачальники, и сильные, и всякий раб, и всякий свободный скрылись в пещеры и в ущелья гор, и говорят камням и горам: падите на нас и сокройте нас от лица Сидящего на престоле и от гнева Агнца, ибо пришел великий день гнева Его, и кто может устоять?       Вой ветра превратился в многоголосый крик, кровь, стекающая вниз из имен членов царской семьи, заливала ноги, ее запах забивался в ноздри и мешал дышать. Таня все крепче сжимала руку Джулии, замирая от ужаса.       «Прошу тебя, — молилась она про себя. — Если ты есть, если ты существуешь — останови ее. Не дай ей этого сделать».       Земля ушла из-под ее ног, и все залила тьма.       А когда она развеялась, вокруг был уже не Петропавловский собор, а что-то другое. Темный зал, заполненный шкафами, каждый из которых — пронумерован, каждый из которых — Таня знала — заперт на ключ.       Крыльев больше не было, рядом с Таней стояли обычные Джулия, и Саша, и Мэрилин. Стояли и, как и она, озирались по сторонам.       — Что это значит? — спросил Саша. — Получилось?       — Нет, — покачала головой Джулия, снова хватаясь за Танину руку. — Пока нет.