Без судьбы

      — Где мы? — тихо спросила Мэрилин, подходя к Джулии и заглядывая ей в глаза. На ее лице глубокими шрамами залегли тени, сами глаза были напуганными и тусклыми.       — В Государственном архиве Российской Федерации, — ответила Джулия, притягивая Таню ближе и обнимая ее холодные плечи. — Здесь лежат останки Алексея и Марии, оставшихся детей Николая.       — Но почему? — Саша тоже шагнул к ней ближе. — Почему здесь? Ведь смертью Николая ничего не началось, ею все закончилось!       Джулия покачала головой. То, что она поняла этой ночью, было очень сложно объяснить. Адам, и старая сука, и Катька — каждый из них по-своему пытался дать ей понять, но она отказывалась верить в то, что слышала.       Смертью Николая все закончилось, да, наверное. Но ею же и все началось, ведь все происходит прямо сейчас, и все смерти, закрывшие печати, были одновременно, и снять их действительно невозможно, потому что не нужно снимать все, нужно снимать только одну, с которой все началось и которой все закончилось.       — Первой жертвой был Алексей, сын Петра I, — сказала Джулия вслух. — Последней — Алексей, сын Николая II. С него все началось, и им все закончилось.       Правой рукой она обнимала Таню, левой притянула к себе Сашу. Кивнула Мэрилин, и та встала между Сашей и Таней, обняв их за плечи.       Теперь они образовывали собой тесный круг, заполненный напуганными взглядами, сплетенными руками и неуклонной решимостью.       — Еще не поздно остановиться, — сказала Джулия, по очереди заглядывая каждому в лицо и остановившись на Танином. — Если кто-то из вас передумал — еще не поздно.       Мэрилин покачала головой, Саша, увидев это, покачал головой тоже. Таня молчала, глядя на Джулию.       — Ты уверена? — спрашивала она глазами. — Уверена, что именно этого ты хочешь?       Джулия не знала, что ответить. Нет, она не была уверена. На одной чаше весов перед ней было освобождение миллионов, миллиардов людей. И на той же чаше — отсутствие будущего для них с Таней. Никаких жизней вместе, никаких жизней врозь. Вообще — ничего. На другой же чаше оставалась надежда. Надежда на то, что все еще можно исправить. Что в тех, других жизнях Таня сможет принять в себе тьму раньше, чем тьма завладеет ею полностью. Что в тех, других жизнях ей не придется с ужасом осознать, ЧТО она сделала во имя своей любви.       — Я уверена, — сказала Джулия вслух. — Я выбираю их. Я выбираю тебя.       Она последний раз заглянула в Танины глаза. Последний раз улыбнулась ей тихой, теплой улыбкой, и мир кругом померк, растворился в смешении тьмы и света.       Ей больше не нужны были слова, ей не нужно было призывать темных, и светлых ей не нужно было призывать тоже. Ее тело обратилось в поток энергии, ее мысли слились с этим потоком, став с ним одним целым.       Она видела тысячелетия, пролетающие перед ее глазами. Видела, как сменяются эпохи, как рождаются и умирают цари, как восходит солнце над горой Арарат и как падает оно в ущелья Тибета.       Она видела людей, ползающих по планете, отравляющих ее своим существованием, вливающих в землю все свои страхи, сомнения, страдания и не умеющих с этим справляться.       А потом она увидела отца.       Он не пришел к ней, переливаясь светом, как в прошлый раз. Он пришел тихим ветром, разметавшим в стороны ее атомы и электроны, он пришел легким запахом, впитавшимся в ее оболочку.       — Ты нарушаешь законы, не тобой созданные и не тобой принятые. Второй раз ты идешь поперек устройства вселенной, поставив себя выше Творца. И ради чего? Ради того, чтобы горстка людей превратилась в прах?       Интонаций не было. Голос звучал спокойно и ровно, словно зачитывал что-то с бумаги, словно ему было все равно, что говорить. Впрочем, в каком-то смысле так оно и было. И Джулия ответила так же ровно:       — Нет, ради того, чтобы у горстки людей появился выбор. Я хочу показать им истину, какой бы тяжелой она для них ни была.       Атомы и электроны сплелись в немыслимый вихрь, сея вокруг первобытный Хаос. Джулия ощущала, как смешивается она с отцом, видит его глазами, слышит его ушами.       — Ты будешь наказана за то решение, которое приняла. И те, кто пошел на это с тобой, будут наказаны тоже.       Вихрь ускорился, стал полупрозрачным, и Джулия вдруг увидела — не своими, а его глазами, — увидела будущее, увидела то, что последует за ее решением.       Саша и Мэрилин. Бесконечный цикл перерождений, бесконечный цикл смертей, и боли, и поисков — бессмысленных поисков, потому что ни в одном из новых рождений они не смогут, не сумеют найти друг друга.       Проклятия, сыплющиеся на их головы одно за другим: они проходят мимо друг друга, но не узнают, не могут узнать, не могут увидеть. Они светлы, они живы, они не испытывают боли, но какая-то червоточина прорезает их сердца каждую секунду из тысячелетий, которые им предстоит прожить. Бесконечная пытка не знать, что ищешь, и при этом продолжать искать. Бесконечный ад снова и снова рождаться на землю в поисках того самого, чего ты никогда не сможешь найти.       — Почему? — спросила Джулия, когда вихрь снова стал густым и темным. — Почему так?       — Они лишатся того, что подарят людям. И это будет их жертва.       Хаос снова расступился, разметался на атомы и осколки, побелел до прозрачности. И Джулия закричала от ужаса. Не вслух, нет, ведь у нее не было здесь голоса, но она кричала каждой своей частичкой, каждой мыслью, каждым чувством.       Таня. Чистая, светлая, любимая. Раз за разом возрождающаяся на землю. И раз за разом впитывающая в себя все больше тьмы.       Таня, впервые поднимающая на нее руку. Таня, впервые вонзающая нож в живое человеческое сердце. Таня, одним движением руки разрушающая города и страны, одним жестом отправляющая на смерть тысячи, миллионы людей.       Таня, сердце которой никогда не найдет покоя. Никогда.       — Я не понимаю, — если бы Джулия могла кричать, она бы выкрикнула это во всю силу сжавшихся от ужаса легких. — Все это уже было! И в новом мире этого не должно произойти с ней!       — Произойдет, — ответил отец, по-прежнему ровно и сухо. — Она станет такой благодаря твоему решению. Она придет сеять смерть и ужас в этот мир, и такой будет ее жертва.       — Но это невозможно! Как такое может быть? Ведь это УЖЕ случилось.       — Это случилось в том варианте, который ты выбрала сегодня. Каждый из вас пошел наперекор мирозданию, каждый из вас поставил себя выше Творца. И каждый будет наказан.       Хаос вдруг заволновался, затрясся. Мысли, совсем недавно слившиеся с телом, теперь словно отделились от него, стремясь унестись прочь. Жутким усилием Джулия не дала им этого сделать.       — Каким будет мое наказание? — спросила она. — Ты сказал обо всех, кроме меня!       Отец долго молчал, прежде чем ответить. А когда голос зазвучал вновь, в нем впервые прорезался призрак эмоций.       — Твое наказание останется прежним. Ты будешь помнить. Каждый раз рождаясь на землю, ты будешь помнить все, что было до этого. Будешь находить ее и пытаться остановить, пытаться помочь. И не сможешь. Потому что ты будешь помнить. А она нет.       Крик, звучащий теперь в каждой молекуле, в каждом сгустке энергии, вышел на уровень ультразвука и острой иглой ворвался в Хаос, делая его еще более беспорядочным, еще более немым.       — Иди и решай. На этот раз ты будешь знать, что последует за твоим решением.       Она открыла глаза и замерла. Оказалось, что она лежит на полу, скрюченная в странную позу, от которой адски болели руки, и ноги, и все тело. Таня плачет, склонившись над ее головой, Саша давит ладонями ей на грудь, а Мэрилин почему-то касается ее губами.       — Искусственное дыхание? — спросила Джулия, отталкивая Мэрилин и обхватывая упавшую на нее с диким криком Таню рукой. — Смешно.       — Умереть можно от смеха, — согласился Саша, тяжело дыша. — Твое сердце не билось двадцать минут. Мы думали, что ты…       Мэрилин истерически всхлипнула, а Таня, вырвавшись из объятий Джулии, изо всех сил ударила ее по лицу.       — Что это было? — закричала она. — Зачем ты это сделала?       Джулия на лету перехватила ее руку, не дав ударить снова. Обняла, прижала к себе. Сделала глубокий вдох.       В ее ушах до сих пор звучало холодное «иди и решай», и в глубине души она знала: решать нужно быстро. Очень быстро.       Если она сделает то, что собирается, исход для каждого из них ясен. Говоря, что они не всадники апокалипсиса, а его жертвы, она оказалась куда ближе к истине, чем могла предположить. Конечно, она понимала, что их накажут. Но даже в страшном сне не могла представить, что их накажут ТАК.       Саша и Мэрилин — молодые, родные, любящие. Сколько счастья могли бы принести они друг другу, если бы она не вмешалась в их жизнь, если бы не убедила их пойти войной за освобождение человечества. И на что она собирается их обречь? На бесконечный ужас веками искать друг друга, веками жить, зная, что чего-то недостает, что дыру в груди невозможно заполнить, невозможно зашить.       — Джули, — услышала она тихое и посмотрела на Таню.       Она сжалась в клубок в ее объятиях, лицо залито слезами, губы искусаны в кровь и дрожат, дрожат.       Значит, тьма завладеет ею не из-за ревности. Все это — ревность, боль, разрушения, — все это будет лишь следствием. Следствием того, что она, Джулия, сделает сегодня. Следствием того решения, которое она примет.       Так глупо. В этом будущем не будет всеобщего счастья, не будет всеобщего просветления. Духов Хаоса на земле останется ровно столько же, сколько и было до этого. Потому что прав отец, говоря, что нельзя вмешиваться в законы вселенной, и, по-видимому, права была Таня, однажды сказав, что жизнь каждого человека — в его руках. И пытаться принести всем счастье, не спросив, нужно ли оно им, — это то же самое, что принести им самое великое в мире зло.       Но разве возможность увидеть истину не перекрывает всего этого? Разве возможность открытыми глазами посмотреть на мир и принять решения, зная, что последует за этим, не выше их любви? Не выше их дружбы? Не выше их — каждого из них! — счастья?       И пришел ответ, такой, от которого еще вчера она отмахнулась бы, не приняв его на веру. Который отпихнула бы ногой как неверный, как глупый, как смешной.       Нет. Не выше.       Она усмехнулась, касаясь губами Таниного лба и глядя на замерших Сашу и Мэрилин.       Так много раз я ходила рядом и не могла разглядеть очевидного. Так много раз ответ был перед моими глазами, но я отмахивалась от него, не желая принимать истину в ее простоте. Я — куда больший слепец, чем те, кого хотела сделать зрячими.       Правда в том, что невозможно принести счастья ценой несчастья. Невозможно освободить ценой заточения. Невозможно дать зрение одним, выколов глаза другим. Так не бывает, и было иллюзией верить в то, что так может быть.       И неверным было представление о весах, потому что на самом деле на одной из чаш весов — одни жизни, а на другой — другие, и ни одна чаша не может перевесить другую. Потому что у каждого человека есть вокруг очень много людей, на которых влияет его жизнь. Потому что цена каждой человеческой жизни — выше, чем цена сотен жизней. И тысяч. И миллионов.       А если добавить к этому дружбу, если добавить на чашу любовь, если добавить чистоту, и свет, и добро, и зло, и все то, что делает из нас людей, — что останется? Останется то, что невозможно взвесить, и невозможно измерить, и из чего невозможно выбирать.       — Знаете, — сказала Джулия, улыбаясь и по очереди вглядываясь в застывшие лица. — Я, кажется, поняла сегодня то, что никак не могла понять до этого.       — И что же это? — быстро спросила Мэрилин, хватая Джулию за одну руку, а Сашу — за другую.       — Что единственное, чем можно и должно жертвовать во имя спасения чужих жизней, — это моя собственная. Только ее я могу предложить как плату. И только ее могу положить на весы.       Она улыбалась, прикрывая глаза и чувствуя, как истончается, истлевает, становится почти невидимым окружающий мир. Она знала, что Таня кричит, собирая последний вдох с ее губ, знала, что Мэрилин замерла от ужаса, глядя на исчезающую из ее руки ладонь. Знала, что в Сашиных глазах испуг и облегчение шли рука об руку, совсем рядом.       — Я люблю тебя, — прошептала она, зная, что эти слова найдут свою дорогу в Танино сердце. — Я люблю тебя больше, чем саму себя. И я хочу, чтобы ты знала. Я всегда выберу тебя. Всегда.       Мир исчез, растворившись в воронке Хаоса. Остатками зрительных нервов Джулия увидела нити. Миллионы, миллиарды светящихся нитей, собранных в причудливые узоры, переплетенных между собой в тесных узлах.       И впервые за все времена она подумала: а ведь все это — человеческие жизни. Каждая из этих нитей, каждый из узлов — это первая встреча, и последний поцелуй, и мимолетный разговор, и теплые объятия. И пощечина, и смех, и смертельный удар в грудь. Все это — люди. Просто люди.       Она улыбалась, нащупывая нужную нить. Скользила по ней, пока под пальцами не оказался узел — маленький, очень маленький узелок, собравший в себя сразу несколько нитей, собравший в себя сразу несколько судеб.       — Нет никакой судьбы, — прошептала Джулия, продолжая улыбаться. — Вы можете изменить все.       Она последний раз прикрыла глаза, вспоминая Танино лицо, последний раз втянула в себя призрак ее запаха, последний раз ощутила ладонями тепло ее кожи.       И развязала узел.