Чёрная метка

      Она близко. Говорят, что друг познаётся в беде. Что друг в огонь и воду за того, кто ему дорог. И каждый раз жертвы разные, но помысел один. Кто-то на пули бежит, прикрывая друга, кто-то берёт вину на себя, а Александр ничего не делал, считая дружбу сплошным предательством и ложью, ибо обязательно в дружбе кто-то будет доминировать. Помогать нужно только семье, верить можно только себе. И пока Брагинский знал, что семья в безопасности, он был спокоен. Софья, Николай, Наташа, Гюнтер. Он всех их защитит. Но для начала нужно найти Ивана и вернуть его домой, пока с ним ничего не случилось. Приблизительно три часа ночи, сегодняшняя игра в нарды затянулась. Приходилось объяснять Джонсу правила, некоторые сказанные Александром слова. А уже после поиграть и выиграть партию. Александр приглашал Гюнтера, но тот отказался. Брагинский не мог понять такой резкий холод со стороны Мейера. Что Александр такого сделал, что Мейер стал вести себя так озлобленно и холодно? Да, предположение есть, но Брагинский уже объяснил, почему надо терпеть Альфреда. И Гюнтер понял. Иначе просто и быть не могло. Ведь Александр, никому не верящий человек, никогда не сомневался в Мейере. Он открывает дверь в спальню, сразу же удивляясь: единственная лампа не погашена и освещала тусклым светом всю комнату. Окно закрыто и задернуто занавесками. Дом хорошо отапливается, но холод в комнате стоял такой, будто Брагинский сейчас на улицу вышел. Александр ощущает мурашки на коже, чувствует, как сердце на секунду сжимается в груди. Где Гюнтер? Брагинский медленно идёт в центр комнаты, замирает, обращая взгляд к кровати. Рядом с ней на полу лежал Гюнтер. Александр тот час кинулся к Мейеру, присел на одно колено, первым делом проверяя пульс, прикладывая два пальца к шее Гюнтера. Жив. Брагинский тихо выдохнул, посмотрел на лицо Мейера со слабой тревогой, что всё же пробилась сквозь ледяную маску. В полумраке ясно видятся красные щеки, выделяющиеся на мертвенно-бледной коже. Волосы прилипали к мокрому лбу, рот приоткрыт. Дыхание слабое, еле поднималась грудная клетка. Александр хмурит брови, тревога в глазах лишь более заметна. Прикасается пальцами ко лбу Мейера. Горячий. Один раз Брагинский уже нашел Гюнтера так вот, на полу. Только тогда тот упал в обморок рядом с зеркалом. Александр не желает идти будить Родериха или искать Альфреда, ведь тогда нужно будет оставить Гюнтера одного, а в таком состоянии Брагинский не должен отходить от Мейера ни на шаг. Потому, не имея иного выхода, Александр бережно, стараясь действовать без резких движений, поднял Гюнтера на руки, сам встал, пытаясь быть максимально аккуратным. Уложил Мейера в постель, укрыл покрывалом. Стоял у кровати, будто ожидая, что Гюнтер сейчас проснётся, но тот даже не дрогнул за всё время. Это волновало. Надо будет вызвать врача. Выход хороший, но Альфреду Александр не доверял. Джонс может кинуться на доктора, умоляя его забрать отсюда и рассказав всё про Александра и Гюнтера. При таком развитие событий Брагинский окажется не просто в опасности, его план разобьётся подобно фарфоровой вазе. Тогда придётся сообщить об этом Родериху. Пусть тот и не врач, но хотя бы знает, какие лекарства могут помочь, может съездить в город с Гюнтером... Нет. Одного Мейера Александр более не может оставить. По крайней мере до того, пока Гюнтеру не станет лучше. Александр сел на край кровати, смотря на Мейера и надеясь, что с ним будет всё в порядке. Гюнтер слишком долго мучается, очень часто винит себя во многих их бедах. Брагинский чувствовал это, а потому не мог бросить Мейера. Он часть его семьи, он не предаст. В этом Александр больше чем уверен. Что он вообще сделал такого, что заслужил такое доверие от Гюнтера? Временами Мейер напоминал ему собаку, гончую, верного четвероногого друга, который по первому кличу хозяина бежит на врага, раздирает его на кусочки. Собака, которой не страшен гнев хозяина, которая никогда не сделает что-то против воли своего господина. От сравнения Александру противно. Но как может быть противно от правды?

***

- Ты уже десять минут думаешь. - Я знаю. - Может, тебе стоит пропустить ход? - Нет... Нет, я... Я практически продумал всё. Александр устало вздохнул. Альфред сосредоточенно смотрел на доску, гадая, как бы ему лучше сходить. Он уже в третий раз за свою жизнь играл в шашки и на сей раз хотел победить Брагинского. Александр просто сказал, что эта игра хорошо его расслабляет, что они с Гюнтером часто играют и Джонсу стоило бы попробовать. Но, судя по уставшему и даже скучающему виду Александра, Альфред думал, что ему нагло соврали. Хотя это сейчас было не важно. Перед ним на доске три чёрные, его, шашки. Ещё пять - Александра. Альфред очень хотел сходить так, чтобы Брагинский запутался и не смог победить его. Потому надо ходить самой ближней к полю белых. Но вот... Влево или вправо? Это и мучает Джонса. Альфред не раз смотрел на Александра, после на шашки, на клеточки на поле. И всё же сходил. Налево. Должно повезти. Александр сразу же ответил. Сделал ход, съев оставшиеся три шашки Альфреда. Джонс побледнел. - Но... - Хочешь повторить? - Да! - Не раздумывая отвечает Альфред, - Да! Конечно! Я должен на этот раз победить! Александр устало выдыхает, потирая пальцами переносицу. - Хорошо. Но не сейчас, - Джонс обиженно смотрит на Брагинского. Это выражение можно сравнить лишь с выражением лица обиженного ребёнка. Ведь он и впрямь таковым был. Александр не знал, сколько лет Альфреду и что он скрывал. Сначала казалось, что Джонс в курсе всех заварушек Кёркленда, однако теперь Альфред сам порвал эту иллюзию как кусок бумаги, ибо, как считал Брагинский, даже полный идиот не доверит что-либо важное Альфреду. Стоило побыть добрым и любезным, так Альфред сразу же стал бегать хвостом за Александром, сократил его имя до обыденного "Саша", что было крайне противно, позволял себе совать нос в его, Александра, дела. В добавок, Джонс ещё говорил не затыкаясь. И говорил он, в основном, мусор. О том, как он жил с Артуром на корабле, об их приключениях, мечтах. О том, насколько интересна и увлекательна пиратская жизнь, насколько ему сильно хочется вернуться на корабль и вновь почувствовать себя морским разбойником. Однако среди этих ненужных слов Брагинский уловил несколько нужных ему фактов, которые казались ему крайне интересными. Почему Альфред взял себе другую фамилию, почему Артур не любит зеркала и о том, кто такой Ларсен. О последнем слушать было даже интересно, ибо в приведений Брагинский не верил. Пустой трёп. Выдумка. Глупее будет лишь вера в высшие силы. Потому что, если складывать все осколки знаний по кусочкам, то получается не состыковка. Пожар произошел тогда, когда все четыре брата были детьми. Ларсен погиб, как и их отчим, Оливер. По словам Альфреда, призрак, что являлся к Артуру, не ребёнок. А повзрослеть труп никак не мог. - Тогда... Вечером? Да! Саша, давай вечером поиграем в шашки! Или в шахматы? В шахматы! - Альфред сразу заулыбался, вскочил с места, пытаясь успеть за Александром, который уже покидал в комнату. - Шахматы, как я слышал от Софьи, игра для мозга! - Не шахматы. Шашки. - Почему?.. - Александр вздохнул, остановился перед дверью, всё же соизволив посмотреть на Джонса. Серьезно. Глупый ребёнок, а не взрослый. - В шахматах ты полководец, у каждой фигуры своя роль. В шашках же все равны, ни у кого нет преимущества. Александр знал, что после этих слов Альфреду понадобиться время, чтобы постоять и обдумать их. Воспользовавшись этим, Брагинский покинул кабинет и поспешил на первый этаж, в гостиную. Там его уже ждала Софья и Родерих. Наташа с Николаем играли на заднем дворе. Софья бледна, напугана. Её домашнее платье мятое - в семье это считалось дурным знаком. Брагинская всегда красиво одета, вся одежда чистая, праздничная. Она всегда успевала следить за собой, находя минуту для любования в зеркальце даже в самый неподходящий момент. К счастью Александра, Софья не глупа, просто переняла эту привычку от матери. Но всё же. Если что-то не так с внешним видом его сестры, то в семье творится беда. Родерих мрачен, ничем не занят, сидит в кресле, положив руки на подлокотники и строго глядя на хозяина дома. Александр уже давно расценивал это как повод волнения. Гувернёр никогда не позволял себе лишних жестов и слов, умел контролировать эмоции на своём лице. Нынешняя мрачность значила практически тоже самое, что и внешний вид сестры. И не нужно объяснять, в чём кроется тайна. Ответ один: Гюнтер. - У него температура так и не спала, - заявил Родерих, когда Александр остановился в центре комнаты. - И ещё он бредит, - тихо-тихо добавила Софья, разглаживая пальцами носовой платок. Вид у неё был не из лучших: глаза влажные, щёки покраснели, сильно выделяясь на бледном личике. Даже голос дрожал. Сестра всегда была эмоциональной, за что Александр и любил её. Но сейчас ему бы хотелось, чтобы Брагинская успокоилась. Или хотя бы не говорила. Не до этого. - Да. Что удивило, на немецком, - соглашается с Софьей Родерих. - Бедный... Может, заразился? - спрашивает у Александра Брагинская. - Сашенька, милый мой, вы ведь никуда не уезжали? - Бросьте, - говорит Родерих, не давая Александру дать ответ, но тот и не собирался, - я обещал докладывать вам о подобном, - Брагинский это знал. А ещё знал, что Родерих обещал совершенно обратное ему самому. - Гюнтер не заразился. Скорее, просто недуг. Вы ведь знаете, какая у них с Александром сложная работа. - Знаю, - слова Родериха помогли. Софья вытирает проступившие слёзы платком, тихо хлюпает носом, кладя руки на колени и складывая носовой платочек, - однако сердце не на месте. Так страшно, что это может оказаться серьёзно. Такое ведь раньше было, Сашенька? - Александр вновь не успевает ответить. - Нет, - отвечает за него Родерих. - Увы, подобного не случалось. - Может, доктора вызвать? - предлагает самое важное решение проблемы Софья, с надеждой смотря на Родериха. - Я уже отправил письмо, - Родерих ничего не отправлял, таков был приказ Александра. Но сестре это знать не обязательно. - Полно вам. Лучше выпейте горячего чаю и успокойтесь. Предполагаю, что у него всего лишь простуда, что не стоит ваших переживаний и слёз. Александр благодарен за то, что Родерих умел успокаивать его сестру. Софья даже улыбнулась, сжала в руках платочек, кивнула, поднялась. Не поправляя платья, подошла к брату. Александр выжидающе посмотрел на неё. - Сашенька... Я спросить у тебя хотела, - начала она, глядя Александру прямо в глаза, - когда Ванечка вернётся? Ты говорил, что его поездка будет не долгой, но его так давно нет... Когда он в последний раз писал тебе? Весточка. Весточка от него есть? Хоть какая-то? - и вновь глаза сестры влажные, но сердце не сжимается, а вина за ложь не грызёт изнутри. Брагинский врал во благо семьи. Брагинский всё делал лишь во благо. - Скоро он будет дома, сестра, скоро, - отвечает на этот поток вопросов так, словно это не имело для него значения. Он хочет утешить, хочет дать надежду, но вот не умел этого делать. Да и слова вновь помогают. Софья может лишь поджать губы, опустить голову, тихо поблагодарить Александра и уйти. А что ещё она могла сделать? Ответ есть, её попросили не волноваться. Брагинский даже не думал, что её могут терзать сомнения. Она ведь сестра, говорила, что всецело доверяет Александру и его словам. А этим доверием надо пользоваться. - Что он говорил? - сразу же спрашивает Александр у Родериха, как только Софья ушла. Уже холодно, без эмоций. Родерих отвечает сразу, зная, что именно интересовало хозяина дома: - Она близко.

***

      Она близко. Так близко, что его бросает то в холод, то в жар. Так близко, что сердце болит и бьётся быстрее. Так близко, что он чувствует её дыхание. Так близко, как никогда не хотел бы оказаться. Гюнтер не может есть завтрак. Его взгляд прицелен на лишнего члена их стола. Того, кого быть не должно, того, кто сейчас весело смеялся и беседовал с Софьей и Александром. Того, чьё имя Альфред Джонс, а смерть его уже стучится в дверь. Его речь противна уху, его слова кажутся полным бредом, его поведение ужасно. Альфред слишком много улыбается, слишком долго болтает, слишком часто обращает свой взгляд на Сашу. На его, Гюнтера, Сашу. И это злит. Гюнтер не может есть завтрак. Ощущение, будто его унижают перед людьми. Альфред смеётся, когда Софья рассказывает какую-то обыденную историю. Смеётся там, где нет ни капли юмора, но почему-то Брагинская улыбается ему, заливаясь краской. И Мейера тошнит от этой картины. Хотелось встать и врезать Альфреду за такое поведение. Софья слишком уж часто смотрит на Джонса, тот же обращает практически всё своё внимание на Александра, которому, как и близнецам, интересна сейчас лишь еда. Гюнтер готов пристрелить Джонса, отправить в его грудь девять пуль, дабы тот умолк навеки. Но нельзя. Надо терпеть, держаться из последних сил. Надо оставаться спокойным и не выдавать своих эмоций. Гюнтер намеревался отправить Альфреда на тот свет уже сегодня. Последние два дня он лежал в кровати лишь с одной мыслью: смерть Джонса. В перерыве между тошнотой, болью в голове и странных снов, которых он практически не помнил, Мейер мог лишь размышлять о причине своего недуга. Всё это навлёк Ларсен. А если призрака повторно убить нельзя, то это надо сделать с Альфредом. Не станет Джонса - не станет и Ларсена, и преграды меж Александром и Гюнтером. Важнее этого уже ничего нет. - Спасибо всем за компанию, но я наелся, - говорит внезапно Альфред, поднимаясь из-за стола. - Я пойду разбирать письма. Хорошо, Саша? - Гюнтера аж перекосило от того, что сказал Джонс. Во-первых, это была его обязанность. Во-вторых, Джонс не достоин называть Брагинского "Саша". Хуже этого уже ничего быть не могло. - Альфред, - вдруг обращается к Джонсу Софья, - не хотел бы съездить с нами в город? - в голосе даже для Гюнтера слышится эта надежда на согласие. И Мейеру плохо. Ибо он ничего о поездке не знал. - В город? - перебивает Гюнтер Альфреда, который уже открыл было рот для ответа. - Да, - соглашается вместо Софьи Николай, ковыряясь вилкой в еде, - тебе не говорили? - Они оба никуда не поедут, - отвечает Александр. Мейера как громом поразил этот ответ. Почему? За что? Неужели за эти два дня случилось нечто ужасное? Нечто, из-за чего Гюнтер теперь остаётся дома. Что такое? Почему? - Саша... - тихо шепчет Мейер. - Ты болен, - резко назвал причину Брагинский, чуть повысив голос. Софья дрогнула, Наташа отвлеклась от еды. Гюнтер... Гюнтер же не понимал. Как собаку, которую отчитали за плохое поведение, Мейер потерянно смотрел на Александра, ощущая между ними трещину. Что-то разделяло их, что-то словно околдовало обоих, заставив стать дальше. Раньше Брагинский бы не противился идее о том, что больной Гюнтер должен поехать с ними. Брагинский понимал, что одному Мейеру будет хуже, но что тогда случилось сейчас? Почему Александр отказал? Почему именно ему? А Брагинский лишь на секунду глянул в глаза Гюнтеру, словно что-то говоря. Но он не разобрал слов в его глазах. Не смог.

***

      Но только когда Брагинские покинули свой дом, Гюнтер понял, что это идеальный момент для убийства Альфреда. Руки тряслись от предвкушения, во внутреннем кармане пистолет с девятью пулями, в голове лишь одна цель, а горло пересохло. Но последнее пустяк, ибо у Мейера благая цель. Цель жестокого кровавого убийства того, кто не должен жить. Джонс был монстром, которого должен победить герой. Сорняк, который надо вырвать. Альфред покушался на Александра, Гюнтер видел это в его жестах, взглядах и фразах. Он играл в шашки с его Сашей, слушал его, выполнял работу Гюнтера. Что ещё хуже, проводил всё время с Александром. И только за это Мейер загорался желанием отправить Альфреда на тот свет. Что хорошо, вовремя появился призрак, который подтолкнул его, Гюнтера, на этот поступок. Иначе бы он не взялся за пистолет. Альфред очень огорчён тем, что Брагинские уехали. С Родерихом говорить скучно и не о чем, а калека, который раньше тенью ходил за Александром, очень странно себя вёл и пугал. Джонсу оставалось лишь скучать. Он ничего не умел делать, а потому лежал поперёк в кресле и думал над предстоящей с Александром очередной игрой в шашки. Будет весело, Альфред уже это чувствует. Победа так рядом, что он вот-вот схватит её за руку, ведь не зря он уже несколько дней играет с Брагинским, каждый раз проигрывая ему. Учится. И вскоре сможет-таки победить Александра. Важнее просто ничего не было. Гюнтер ощущал вкус победы во рту. Она похожа на вкус кислой слюны, когда желудок начинает выворачивать наизнанку. От волнения ладонь вспотела, сердце болело. Мейер искал Альфреда везде, где тот мог оказаться. Проверил их с Александром спальню, комнату Джонса, кабинет Брагинского, даже посмотрел практически все комнаты на последнем этаже. Гончую спустили с цепи. Альфред любуется семейным портретом в гостиной. Здесь... Все такие красивые. Рядом стоят двое взрослых, мужчина и женщина. Они красиво одеты, улыбаются. Лицо женщины такое родное, приятное, лицо любящей матери и доброй женщины. Невольно улыбаешься ей в ответ, ибо она красива и кажется дружелюбной даже на полотне. Помимо взрослых на картине присутствуют шестеро детей. Все узнаваемы. На картине ещё совсем юная Софья, что стоит подле матери, словно её копия, также по-доброму улыбаясь. Только вот лицо более румяно, более детское и счастливое. Совсем не то, что представлял из себя Александр или Наташа с Николаем. Близнецы изображены в другом углу картины, рядом с отцом. В темных одеждах кажутся тенью, только лица их выделяют. Видно, что Николай пытается улыбнуться, Наташа же спокойна. Как Александр. Даже здесь он изображен серьезным, стоит между родителей. Уже не подросток, кажется, что даже взрослый. Справа от Александра, со стороны матери, Иван. Точная её копия. Такой же добрый и любящий ребёнок, такой же счастливый, как Софья. Слева же Гюнтер. Единственный, кто выделялся тут. Стоит боком, рукой держится за край пиджака Александра, выглядит как запуганный зверь, а не ребёнок. Сначала кажется, что Мейер здесь просто невинное испуганное дитя, для которого это всё непривычно, но после виден тот изъян, который не сразу бросается в глаза. На картине видно, что мальчик однорук. Гюнтер обыскал последние два этажа, не обнаружив там Альфреда. Злой, он спускается по лестнице на первый этаж, где он просто обязан найти Джонса. Найти и застрелить. За то, что тот вытворяет, за то, что тот заставил испытать Мейера. За то, что тот родился. Пощады не будет, молитвы не помогут. Будет выстрел, потом ещё, и ещё. Девять пуль. Девять выстрелов. А после на полу их дома будет лежать мешок с костями, который будет истекать своей грязной поганой кровью, пачкая всё вокруг. А Гюнтер будет стоять и смотреть на это, потому что это только часть его награды. Остальная часть - Александр. Джонс всё ещё смотрит на картину. Она такая красивая, что от неё нельзя оторвать взгляд. Альфред вообще-то не любил искусство, но увидеть Александра и Ивана молодыми... Хотя они даже не изменились, лишь повзрослели. В голове прокручиваются воспоминания о тех событиях в доме Садыка. Альфред кашляет в кулак, заливаясь краской и виновато глядя в пол. Чёрт возьми, если бы у Джонса была бы возможность, хоть какая-то, то он бы не совершил ту глупость, из-за которой Иван, наверное, терпеть его не может. Альфреду стыдно за то, что он сделал, вспоминать об этом неприятно, гадко, противно, но после всех этих мыслей Джонс лишь сильнее думает о прошлом. И стыдно, безумно стыдно. Почему он не может ничего изменить? Мейер находит Альфреда в гостиной. Улыбается, хотя на деле выходит дикий хищный оскал. Руки трясутся, жажда крови этой свиньи уже вскружила ему голову. Альфред оборачивается. Гюнтер замирает. - Это вас когда рисовали? - сразу же спрашивает Джонс, улыбаясь. И от этой улыбки у Мейера всё внутри переворачивается, ибо хочется блевать от мерзости этой картины. Альфред указывает на их семейный портрет, Гюнтер невольно подходит к картине и смотрит на неё. - Давно, - недовольно отвечает Мейер. Ему хотелось по-тихому застрелить Альфреда, пока тот повёрнут к нему спиной и ничего не видит. Но сейчас... Сейчас, возможно, даже легче. Нужно просто найти момент, когда именно надо стрелять. Альфред лучезарно улыбается, а затем, ни капли не стесняясь, спрашивает: - А сколько здесь тебе? - Гюнтер аж дрогнул от такого совсем нескромного вопроса. Хмурится, смотрит на Джонса враждебно, не желая отвечать ему. А после вновь переводит взгляд на картину, цокает. - Десять. - А Ивану?.. - Шесть, - после, недолго думая, Мейер продолжил, - через несколько недель после того, как картину нарисовали, родители умерли. Отправились в морское путешествие. Что случилось: неизвестно до сих пор. Но нам, как детям, сказали сказку о злых пиратах. Поэтому Александр ненавидит океан, - Гюнтер холодно посмотрел на побледневшего Альфреда, надеясь на то, что его намёк ясен. Джонс побледнел, молчал. А после вид стал совсем беспомощным, опечаленным. - Мне... Жаль, - и сказано-то искренне, с болью. Не собирайся Мейер убить Альфреда, то и впрямь бы пожалел его. - Жалость ничего не исправит. За месяц до этого я потерял руку, - словно подливая масла в огонь, Гюнтер хотел как можно больше убить всю эту беспечность в Альфреде. Если сейчас он это сделает, то убить его будет легче и куда приятнее. Давить на психику своей жертвы он научился у Александра, за что очень благодарен ему сейчас. Как результат: Джонс совсем сник, - Я не хотел выходить из комнаты, боялся собственной тени. Не мог есть, спать, говорить. Только родители были рядом, запрещали всем, кроме врача, заходить ко мне. А после из комнаты меня вывел Александр, лишь для этой картины. Год в нашей семье был по-настоящему кошмарным, а это полотно как доказательство того, что в нашей семье больше никогда не будет так хорошо, как прежде. Подействовало. Альфред всхлипнул. Мейер не понимал, как такой историей можно растрогаться, но у Джонса вышло. Вместо какого-либо ответа, Альфред молча обнял Гюнтера. Тот от удивления дар речи потерял. Стоял, ошарашенно вытаращив глаза и недоумевая, что сейчас творилось. А Альфред всё не отпускал, крепко стискивал его в своих объятьях, будто желая этим что-то сказать. У Мейера тряслись руки, злоба пропала, оставляя дикую панику и недоумение. Это же кошмар какой-то. И, что хуже всего, глаза Мейера упали на портрет, на Александра. Тот смотрел прямо на него. Как в жизни, только холоднее и жестче. Будто это не картина, а самый настоящий Брагинский. И страшно. И стыдно. - Мне так жаль, - повторяет Джонс. Сердце Гюнтера сжалось. Он не мог достать пистолет. Альфред как специально привёл его к картине, обнял, вызывал лишь жалость, не мог дать себя убить. А это же так просто. Достать пистолет, подставить дуло к виску Джонса и нажать на курок. Это так просто, так легко, голова Альфреда так рядом. Но совесть нависла над Мейером, страх подобно скарабею забрался в голову и грыз мозг, жалость просто переполняла чащу. Гюнтер сжал губы. Он стоял, обнимаемый Альфредом и пялящийся на картину, не знал, почему ему так совестно. Перед ним словно не причина его бед, а ребёнок, убить которого - грех. Мейеру казалось, что он сейчас сорвётся. Хотелось кричать, срывая голос и вырывая из головы волосы. Это ужас, кошмар. Но в ответ он может лишь с трудом зажмурить глаза. - Знаю, - на выдохе говорит Альфреду Гюнтер.

***

      Она близко. Гюнтер всё же закричал. Он пнул сырую землю, кричал проклятья, не стесняясь выражений. Проклинал Альфреда, его характер, кричал на себя, а после орал, стискивая волосы на голове и жмуря глаза. Кричал, выкладывая в крик все свои эмоции. Он идиот, дурак, слабак. Слабак! Он не мог застрелить этого щенка, который давно сдох бы, если бы не жалкая семейка с добрым сердцем. Он бы уже валялся и остывал в своей крови, если бы Гюнтер умел держать язык за зубами. Подумать только! Он вызвал в этом сосунке жалость. То, от чего Мейеру самому противно на душе. И поэтому он кричал. А что он ещё мог сделать? Смириться с этим просто невозможно, увы. Альфред ублюдок, который должен умереть, тварь, которой нет места на земле. Лучше бы его никогда не существовала. А каков итог? Итог прост. Очень даже прост. Гюнтер слабак. Мейер не сразу понял, что говорил это вслух. А когда осознал - опять закричал, наклоняясь к земле, отступая. Было противно и тошно от самого себя. От своей слабости, глупости и неумения. От всего. Он жалкий трус, а не верный пёс Александра. И что было бы, если бы Альфред тогда не обратился к Гюнтеру? Мейер бы достал пистолет, а потом... Потом бы Альфред посмотрел на него. И Гюнтер бы не смог выстрелить, ибо сейчас было тошно. Убить Джонса ему казалось равносильным убийству ребёнка. И это безумие. - Девять пуль! Я не смог пустить в эту тварь всего лишь девять жалких пуль! Он должен сдохнуть, он должен! - орал Гюнтер, вновь пнув почву. - Чтоб Альфред сдох! Я задушу его! Я... Я подсыплю ему яд! Застрелю! И никто, никто, чёрт возьми, не узнает об этом! - прокричал он в пустоту. - Он сдохнет! Пускай он сдохнет! - Гюнтер замер. Ему нужно было отдышаться после всех этих криков и проклятий. - А потом... Потом меня уже ничто не остановит... - на секунду кажется, что это говорит не он, а кто-то иной. Но ощущение тут же испаряется, когда он слышит как хлопает дверь на веранде. Оборачивается. Видит ошарашенного Родериха. Человека, которого нельзя ничем удивить. Не нужно быть идиотом, дабы понять, что он всё слышал. Вот и враг. Вот и тот, кто может его раскрыть. Именно эти мысли и посещают голову Мейера, когда он видит, как быстро Родерих меняется в лице: от шока к лёгкому беспокойству, а там уже и своё привычное безразличие. Но глаза выдают. Он напуган. - Мейер, что вы тут забыли? - Я хотел достать кое-какие вещи из подвала. Тишина. - Что же. Не буду мешать. - Может, поможешь? Родерих с неохотой, но соглашается. Гюнтер молча следит за тем, как тот спускается с веранды по ступенькам, как поправляет манжеты, когда идёт к двери. Молча следует за Родерихом как тень, следя за каждым его движением. Как хищник. А внутри никаких эмоций. В голове повторились слова, сказанные чужим голосом: "Она близко." Родерих открывает дверь, ступает на первую ступеньку. Гюнтер резко толкает гувернёра вперёд и замирает. Смотрит, как тот летит вниз по лестнице и не испытывает ровным счетом ничего. А после осознаёт произошедшее и спускается. На ступеньках кровь, совсем свежая, тёплая. Но Гюнтера это не волнует, он видит, что Родерих лежит на полу. Вывихнута нога, открытый перелом руки - торчащая кость. Пол в крови, одежда гувернёра в крови. Первая мысль Мейера совсем не радостная, но дарующая надежду: мёртв. После падения с лестницы редко выживают. И потому Гюнтер подходит к Родериху, осторожно, но без страха. Тот хрипел. Мейера перекосило и он со всей силы пнул гувернёра в спину, раздался хрип, бульканье. Гюнтер скалит зубы от злобы, шипит, понимая, что всё это надо довести до конца. Вновь пинок, но уже сильнее. Но это ничего не изменит. Мейер подходит к заветному шкафу, достаёт кинжал. Тот самый, из дворца Садыка. Но только вот никаких приятных воспоминаний и эмоций. Ледяное спокойствие да жажда крови. Гюнтер возвращается к Родериху, тот ещё держится. Мейер не понимает, почему тот не соизволил сдохнуть ещё во время падения и отделался лишь вывихом, синяками, царапинами да торчащей костью. Но если гувернёр не хочет умирать самостоятельно, то Гюнтер поможет. Он ведь создан для этого. Он ведь приносит этим пользу. Первый удар кинжала приходится в плечо, так, проверка на реакцию жертвы. Крик, который приглушен кровью, что набралась во рту. Мейер смотрит, как Родерих давится собственной кровью, выплёвывает её, не может пошевелиться. Только в глазах читается весь кошмар и осознание происходящего. И это приносит безумное удовольствие Гюнтеру. Он ждёт, пока Родерих притихнет, а после с таким же рывком выдирает кинжал, поднимается. Пинком заставляет гувернёра перевернуться на спину, смотрит на того сверху вниз. В глазах Родериха паника, животный страх и неверие в происходящее. Гюнтер улыбается. Видно, что гувернёр пытается что-то сказать, хочет, но тело не слушается, как и силы. Выходит только хрип. Мейер наклоняется. Без лишних слов на прощание, он резким движением руки рассекает глотку кинжалом. Кровь хлынула, пачкая одежду и лицо Гюнтера. Мейер облизывает губы, выдыхает. Он совершенно ничего не почувствовал.

***

- Где Родерих? - спрашивает Наташа у Александра. - Да, - соглашается с сестрой Николай, - где? - Гюнтер же сказал. Родерих уехал по делам, - отвечает вместо Александра Софья, отвлекаясь от вязания. - А он так и не вернулся? - вмешивается в обсуждение Альфред. - Уже три недели прошло, - соглашается Софья, - это меня пугает. - Меня больше пугает Гюнтер, - Джонс пододвигается поближе к Софье. Та уже полностью забыла о спицах да шарфе, отложив их в сторону. - А что не так с ним? - интересуется Брагинская. Альфред кидает взгляд на Александра, однако тот совершенно не обращал на них своего внимания, читая книгу. - Он... Какой-то странный, - Джонс пожимает плечами. - Ну... Он молчит, - Софья хихикает. - Гюнтер всегда молчит, сколько я его помню, - признаётся она. - Они с Сашей похожи. - Правда? После их встречи у картины всё для Альфреда переменилось. Он словно по-новому посмотрел на калеку. Раньше он думал, что тот лишился руки уже будучи взрослым, отчего у Джонса и была неприязнь. Но вот сейчас... Когда узнаёшь, что такой холодный и жестокий человек в детстве был напуганным и пережил подобное, то невольно испытываешь сострадание. Альфред просто не понимал, как теперь можно ненавидеть Гюнтера. Он ведь не виноват в том, что стал калекой. Он же был ребёнком. Хотелось узнать, откуда, как, почему. Но Мейер на вряд ли скажет. Во всяком случае Альфред понял одно. Он более не ненавидел Гюнтера, даже сочувствовал ему и хотел стать калеке другом. Хотя бы попытаться это сделать. - Правда, правда, - кивает Брагинская, - так что не пугайся за него, лучше давай, помоги мне... - Альфред не стал возражать. Во всяком случае, это даже лучше, чем бездельничать.

***

      Гюнтер убил себя в середине ноября. Он окончательно сошел с ума. После убийства Родериха переехал жить на третий этаж, объясняя это тем, что ему жарко в их с Александром спальне. А ещё после убийства он закрылся. Так, словно его разыскивали, так, словно все знали, что он, Мейер, убийца. И от этого у Гюнтера тряслись руки. Он каждую ночь просыпался от кошмара, каждый день слышал в своей голове чужой голос, который твердил одно и тоже: "Она близко." Гюнтеру казалось, что больше всех о нём знает Александр. Мейеру было плохо от понимания этого факта. Они просто отдалились друг от друга. Александр приходил каждый день, принося с собой еду, лекарства и несколько вопросов, от которых Гюнтеру не делалось легче. Он смотрел на Александра и не понимал, что у того творилось в душе. Смотрел и думал, как Брагинский виноват перед ним. Потому что если бы не он, то Гюнтер бы не должен был убить того, кого не может. Тогда бы к нему не являлся гневный призрак с проклятьями и кошмарами. Александр сделал его своей собакой. Приручил, а потом решил найти себе другого питомца. За такое Мейер мог испытывать лишь ненависть. Но было здесь одно "но". Он до сих пор любил Александра. И каждый день, когда тот приходил к нему, Мейер задавался лишь одним вопросом: что с ним происходит? Он мог спокойно выйти и жить так, как раньше. Но он видел Альфреда и то, что тот стал практически полной заменой Мейера, что того любит его, Гюнтера, семья. И от этого Гюнтеру больно. Болит сердце, болит душа, глаза на мокром месте. Он ощущал себя кинутой собакой, когда в очередной раз слышал рассказы Альфреда о том, как весело они с Александром играли в шашки и какие интересные вещи рассказывал Александр. Гюнтер не мог так жить. Ему больно, ему страшно, ему гадко. Противно от одной мысли, что там, в гостиной, он не мог убить Джонса. Здесь, в одиночестве и холоде, боль не такая явная. Но здесь есть воспоминания о поступках. Здесь он сходит с ума, а там умирает. И потому Мейер каждый день ждал лишь одного: когда вернётся Александр с едой и вопросами. Потому что это луч света в жизни Гюнтера. Единственное, ради чего стоит пытаться выживать. Он нуждался в ласке. И уже неважно, в чьей именно. Он хотел обнять Александра, поцеловать его, как раньше. Попытаться стать ближе с ним. Гюнтер готов даже лечь в постель с девушкой или другим мужчиной, лишь бы ощутить чьё-то тепло рядом, чьи-то ласковые руки. Мейеру не стыдно, но больно. И сегодня, в середине ноября, всё иначе. Когда пришел Александр, Гюнтер вёл себя как обычно: лежал под тонким одеялом и мёрз. За окном разыгралась метель, а потому холод здесь стоял практически такой же, как и на улице. Когда поднос с едой и водой оказался на тумбочке, Мейер сел на кровати и посмотрел на Брагинского. - Здесь холод собачий, - замечает Александр, - Когда планируешь вернуться? - Когда планируешь узнать, где Артур? - вопросом на вопрос отвечает Гюнтер. В глазах Брагинского на секунду мелькает удивление, что, несомненно, бесит Мейера, ибо о таком просто нельзя было забыть. - Он не знает. - И ты ему веришь? - возмущению Мейера нет предела. Гюнтер садится, смотрит на Александра с недоумением. - Он же наш враг! Он обязан знать! - Я не раз спрашивал. Он не знает, - повторяет Александр свой ответ. Пока ещё спокойно. Мейер не выдерживает. - Ты лжешь! - выкрикивает Гюнтер. - Ты ничего не знаешь, а мне так говоришь, лишь бы я был спокоен! - Мейер поднимается на ноги, стоит, глядя на Александра снизу верх, - Вы с ним играете в шашки и болтаете! Он выполняет мою работу! Я ни разу не видел, чтобы ты его спрашивал! Ты обещал, что это не затянется! Ты говорил мне, что мы всё решим быстро! Почему ты лжешь?! Чем я заслужил это? Почему ты не можешь сказать, что изменило твои планы?! Саша, я ведь стараюсь для нашего общего блага! Для блага Ивана! - Гюнтер не на шутку разошёлся. Он словно наконец решил сбросить весь тот груз, который был возложен на его плечи. - А ты даже пальцем не пошевелил с того момента, как эта тварь поселилась в нашем доме! - Гюнтер, успокойся. - О! Успокоиться? С каких это пор ты не приказываешь, а просишь?! Или мне это опять расценивать как приказ? Прости, собачка у тебя теперь другая, Альфредом зовут! - Мейер ни за что не сказал бы подобное Александру. Брагинский отступил. И Гюнтер не видит удивления в его глазах, не видит страха, который внезапен. А Мейер просто не мог молчать. - Я верил тебе! Я и сейчас верю, но, чёрт возьми, это ложь! Почему ты... Пощёчина. На Гюнтера словно вылили ведро холодной воды. Он мигом протрезвел и в ужасе смотрел на Александра. Он не верил. Брагинский молчал. И на его лице никогда раньше не было видно столько эмоций. Гюнтер просто не мог поверить в это. - Успокойся, - говорит Александр после недолгого затишья. - Я повторяю: успокойся и жди, - сказано уже более грубо, с нажимом. Брагинский зол. Это читается в его голосе. Но... Но Гюнтер не мог разозлить Александра. - Это не моя проблема, что он не знает, - Гюнтер никогда не злил Александра. Это наверняка страшный сон. - А сейчас успокойся и кончай истерику. Это неправда. Александр быстро уходит, закрывая за собой дверь. Мейер пошатнулся, садится на кровать. Этого не могло произойти. Гюнтер зажимает рукой рот. Он придурок. Идиот. Зачем он сорвался? Почему он не мог промолчать и сорвался? Что ещё ужаснее... Почему Александр защищает Альфреда? Зачем? Неужели это правда? Теперь Джонс замена? Новая собака? Верно... Старая стала бешеной и грызёт своих сородичей. Мейера трясёт. Он не верит. Щёку будто огнём обожгли. Не больно, но ощущение такое, словно ничего ужаснее уже быть не может. Его оттолкнули самым ужасным способом, который только есть. И доверие это уже не вернуть. Маленькая трещина внезапно превратилась в пропасть. Что мерзко - Гюнтер не может в это поверить. Он не чувствует, как по щеке течёт слеза. Ощущает лишь боль. Моральную и физическую. В животе крутит, тошнит, голова и сердце болят. А ещё мерзко. Мерзко, что он родился. Мерзко, что полюбил. Мерзко, что жив. Гюнтер должен умереть. Это не больная крайность. Иначе просто ошибку природы не исправить. Единственный, кому он был нужен, только что отказался от него. Мейер достает из-под подушки пистолет с девятью пулями. Лёг на спину. Ему не страшно. Мейер засунул ствол пистолета себе в рот. Совсем не страшно. Палец лёг на курок. Страх пропал. Гюнтер хочет отсчитать до пяти, но внезапно обнаруживает то, из-за чего начинает рыдать. Он дышит через ствол. Слёзы текут по щекам, рука дрожит, а во рту ощущается этот металлический-масляной привкус, от которого воротит. Гюнтер не понимает, как, но он дышит через этот ствол и думает лишь об одном: сколько людей так ушли? Они ведь тоже осознавали, что могут дышать через ствол, но только вот было слишком поздно. Они нажимали на курок. А Гюнтер не мог. Внезапно стало страшно, противно и гадко. Отношение к самому себе настолько мерзкое, что хочется удавиться. Но, что хуже, никто ему теперь не поможет и не спасёт. Поздно. Вот он, подонок и тварь по имени Гюнтер Мейер. От него ничего не останется. Ни воспоминаний, ни состояний. Просто труп. Гюнтер не знал, сколько он лежал и плакал, прежде чем постараться взять себя в руки. Мейер закрыл глаза, пытаясь на прощание представить лицо Александра. Ту его редкую улыбку, те редкие ободряющие слова. Их поцелуи, объятия ночью в постели. Все те фантазии Мейера, о чьих существованиях Александр даже не подозревал. Но только не получалось. В голове лишь пощечина. А вокруг его кровати собрались призраки тех, кого он убил. Гюнтер не видел их, но знал, что они здесь. Люди, которые стали его жертвами по приказу Александра или были убиты ради него. Но вот совсем рядом с кроватью собрались не многие. Девушки, что заглядывались на Брагинского. Скотт Кёркленд, который смотрел на самоубийцу пустыми глазницами. И Родерих со спокойным выражением лица, ведь на его горле красовалась алая улыбка от Мейера. И все они ждут этого заветного часа, когда Мейер отправится на тот свет. Один. Гюнтер собрался с духом, мысленно прощаясь со всеми Брагинскими. Он думает, как Софья будет плакать на похоронах, как Николай и Наташа будут пытаться сдержать слёзы. И только Александр будет каменной статуей, которой будет плевать. Брагинский вздохнёт с облегчением, скажет, чтобы тело сожгли, дабы не оплачивать похороны. Два. Гюнтер вспоминает их с Александром первый поцелуй, который сначала был простой шуткой. Они тогда читали какой-то рассказ о любви и Гюнтер смеялся, говорил, что всё это слишком глупо и по-детски. А Брагинский просто не знал, что такое поцелуй. Никогда просто не интересовался этим. Гюнтер пытался объяснить, но Александру просто захотелось узнать, как это выглядит на практике. Три. За окном метель. Ветер воет, пробирается сквозь щели. Смешно. Середина ноября, а всё уже покрыто снегом. Четыре. Мейер расслабил все мышцы, сосредотачиваясь лишь на пистолете. На секунду чувствует себя легко, спокойно. Даже слёзы перестали течь по щекам. Палец готов нажать на курок. Пять. - Гюнтер! - сердце Мейера болью отозвалось в грудной клетке. Страх волной окатил Гюнтера, глаза лишь сильнее зажмурились. - Гюнтер! - он слышит шаги, слышит, как останавливаются о кровати. Опираются ногой о матрас, наклоняются, перехватывая пистолет. - Господи, Гюнтер! - Мейер не слышит более, ибо заплакал, как мальчишка. Пальцы разжались. Гюнтер слышит, как пистолет падает на пол. Больно, страшно, одиноко. Так мерзко и гадко, что его нашли здесь с пистолетом во рту. Но страх в чужом голосе так и говорит о том, что бояться нечего. Гюнтер интуитивно обхватывает его за плечи, тянет к себе, обнимает. И плевать, что вышло так, что Мейера практически придавили. Гюнтеру легче. Недолгая пауза - его обнимают в ответ. - Тише, тише... - этот шепот помогает, расслабляет. Гюнтер не может и слова выдавить из себя. - Ты ведь мог убить себя... Зачем? - в голосе много беспокойства, что жутко непривычно, но... Хуже уже быть не могло. А эти объятья приятны. Мейер даже не хочет, чтобы его отпускали. Но, увы, отпустить всё же приходится. Гюнтер чувствует, как ему вытирают слезы большим пальцем. Раньше он бы морщился, но сейчас сил сопротивляться уже нет. - Всё... хорошо. Всё хорошо, вот... Я рядом, - звучит уж слишком неуверенно. Так, словно успокаивать раньше не приходилось. И в этот момент Мейеру хочется ласки. Тёплые руки, что вытирали слёзы, слишком приятны. Это прикосновение немного убивает боль, но мало. Хочется большего. Ласки, близости. Она так необходима как кислород и жизнь. - Поцелуй меня, - собственный голос звучит слишком хрипло, слишком слабо. - Что?.. Гюнтер приоткрывает глаза, обнимает его за шею и тянет к себе за поцелуем. Сейчас это просто необходимо. Нужна ласка. Без неё Мейер не протянет, он захлебнётся и умрёт. Поцелуй выходил слишком слюнявым, неопытным, словно они целовались в первый раз. Гюнтер обнимает его за шею, тянет на себя, устраиваясь снизу. После первого поцелуя следует второй, а после третий, четвёртый. И с каждым всё более уверенно, более опытнее и без страха. Безумие - целоваться сразу после попытки убить себя. Но от осознания этого Мейеру хотелось большего. Приятнее поцелуя уже ничего не может быть. Разорвав очередной поцелуй, Гюнтер припадает губами к чужой шее, кусая её и оставляя красные засосы. Слышит тихое шипение, чувствует, как его хватают за волосы, словно пытаясь оттолкнуть. Но Мейер сам отстраняется, смотря в эти голубые глаза совершенно по-новому. Без вражды, без презрения. С желанием. - Что ты творишь? - хрипло спрашивает Альфред. В полумраке комнаты можно разглядеть, как сильно покраснели его щёки, насколько велико потрясение в его глазах. А Гюнтер и сам не знал, ибо нового поцелуя хотелось куда больше. За окном бушует буря.