Чёрная метка

      Александр ничего не сказал, когда увидел Артура и Ивана. Его взгляд только на пару секунд задержался на лице младшего брата. Плакал? Как же гадко, что именно Артур Кёркленд стал причиной этих слёз. Жалкий пират, которому осталось недолго. Кику Хонда знает свою работу и, вот уж точно, эта морская крыса ещё пожалеет, что родилась на свет. Никто ничего не говорил, ощущая и ясно понимая, что поздно. Иван только сжал ладонь Артура, всё ещё не желая мириться. Его душило горе, а ненависть к родному брату вновь бушевала в нём. Вот бы выхватить пистолет у Кёркленда и застрелить Александра, но... Нет. Иван сам ничего не в силах сделать, он трус. Трус и слабак, который не может даже защитить себя. А это ведь так просто: взять и отправить пулю в лоб своему брату, а после этому узкоглазому азиату, дабы точно спасти свою шкуру. Но Иван не сделает этого. Он трус. Он жалок. Жалость к себе не поможет, поэтому единственное, на что он способен, так это сжимать ладонь Артура в последний раз, осознавая, что это конец. Конец всему. Кёркленд же окончательно раскис. Он не мучает себя мыслями, ибо это глупо. Воистину глупо, ведь кому это поможет сейчас? Лишь усугубит ту ситуацию, в которой они оказались. Зато ему спокойнее, когда Иван в очередной раз стискивает его ладонь, прежде чем чуть-чуть ослабить хватку. Артур благодарен Брагинскому, что тот держится из последних сил. Как чуял. Но вот стоит кинуть взгляд на Александра, который шагал впереди них, так хочется воплотить просьбу Ивана в жизнь. Но он не станет его убивать. Нет. Уже этот шанс упущен. К сожалению, но Артур Кёркленд ясно осознавал, что это конец. Конец всему. Александр ясно осознавал, что это его победа. Эта история - грязное пятно на чистом холсте жизни их семьи. Вскоре сотрётся окончательно и никто уже не вспомнит о том, что какой-то гадкий пират посмел вскружить голову Ивану. Даже его младший брат вскоре забудет об этом. Во всяком случае, Брагинский надеялся на это. Отчего-то всё чаще в голове Александра появлялись сомнения и это злило. По-настоящему злило, раздражало, хотелось одного - наконец покончить со всем этим и вернуть всё на круги своя. Иван сидит в своей комнате и рисует, Софья в разъездах и делах, а близнецы всегда тихие и их никто нигде не замечает. Скоро у этой чёрной истории конец. Воистину счастье. Но в полной тишине так и не вышло дойти. Александр замечает как по лестнице бежит Гюнтер. Пару раз споткнулся, схватился за перила одной рукой, дабы не упасть. Выглядел Мейер, честно говоря, кошмарно: волосы растрепались, выбились из конского хвоста. Лицо бледнее обычного. И на этой побелевшей то ли от страха, то ли ещё отчего, коже хорошо виден крупный синяк у виска, прикрываемый волосами. Гюнтер, заметив Александра в сопровождении Ивана и Артура, замирает. Тяжело дышит. Видно, что спешил, искал. - Саша... Я... Прости, но я не успел. Эта крыса, она меня... - говоря быстро, часто запинаясь, ибо не хватало кислорода, сейчас особенно чётко можно было расслышать лёгкий акцент Мейера, с которым тот говорил. За долгие годы жизни в семье Брагинских Гюнтер было избавился от него, да вот стоит ему разнервничаться или перепугаться, так все труды прахом. Как и сейчас. Мейер и впрямь боялся. Он ничего не помнил после того, как этот пират ударил его. А когда очнулся, то этих двоих и след простыл. Голова раскалывалась, но, пытаясь игнорировать эту боль и головокружение, он метался по всему этажу в их поисках, а после, перепугавшись за Александра, кинулся искать его. Да вот, видимо, опоздал. Сейчас Гюнтеру уже было немного плевать и на Артура, и на Ивана, его интересовал лишь Александр. И Мейер искренне счастлив, что тот цел и невредим. - Успокойся, - этот приказ выполнить сложно, но Гюнтер и впрямь пытается. Вцепившись одной рукой в перила, он глядел на Александра с надеждой, что тот сейчас скажет хорошую новость. Или хотя бы спросить, где пропадал Мейер. Но Брагинский всё понял, лишь заметив синяк, - найди и избавься от тела. Джонса больше нет. Что?.. Гюнтер даже понять ничего не успел, как Александр, уже забывая о нём, спускается вниз по лестнице. Мейер смотрит троице в след, так и не до конца осознавая, что же, собственно, здесь произошло, пока его не было. Рука невольно тянется к синяку, но стоит дотронуться, совсем чуть-чуть надавить, как пронзает невыносимая боль, от которой он морщится, шипит, одёргивает пальцы. Стоит сейчас подзабыть об этом и выполнить данные Александром указания. Хотя ощущения странные. То есть... Альфреда больше нет? Даже не верится. Вроде Гюнтер должен радоваться, ибо его, можно так сказать, соперник, наконец погиб, исчез с лица земли. Но отчего-то паршиво. Пусто. Он просто уходит, так и не смея спросить, что же произошло.

***

      Стоит спуститься в прихожую, как Александр впервые за это время заговорил с Артуром и Иваном. А, если быть точнее, с младшим братом. - На прощание у вас время было. Голос его, звучащий холодно, ставил окончательную точку всей этой истории. Артур вырвал руку из хватки Ивана, и, даже не думая о том, что стоит надеть верхнюю одежду, дабы не замёрзнуть. Вместо Александра открывает дверь, выходя на улицу. Нельзя оборачиваться, нельзя сейчас поддаться эмоциям. Кёркленд видит, как у подготовленного дилижанса стоял Кику Хонда, ожидающий, когда Артур самостоятельно пройдёт последние шаги будучи свободным человеком. Кёркленд не заставляет ждать. Он идёт вперёд, ощущая мороз, холод, но игнорируя всё это, чувствуя, что Иван сейчас смотрит ему в след. Хочет ли он остановить это? Возможно. Все люди по юности думают, что в силах что-то изменить. А сейчас Кёркленд видел сплошную неизбежность, конец своей сказки. Иван и впрямь смотрел вслед Артуру, однако он и не собирался ничего предпринимать. Поздно. Он разбит, сломлен, убит. А кем? Родным человеком, собственным братом. Вот чем всё закончилось, вот какой конец их ожидает. И кто думал, что всё будет иначе? Иван. Он свято верил, что у них будет возможность спастись, будет надежда на нечто большее, чем это заточение. Но, как и любые другие надежды Ивана, эта разбита вдребезги. Артур останавливается около Хонды, смиряя его презренным, полным ненависти взглядом. Сжав губы, протягивает Кику руки, плотно прижатые кистями друг к другу. В ответ на это Хонда надевает на запястья наручники. Стоило им щёлкнуть, Кику смотрит на Кёркленда полуприкрытыми глазами, улыбаясь тонкой улыбкой, в которой много самоуверенности и чувства своей победы, своего величия. Словно этот жест - наручники - был всем, ради чего стоило терпеть всю поездку и долгие переговоры с Александром Олеговичем. Кёркленд терпит этот взгляд. Не отвечает. Он оглянулся лишь тогда, когда забирался в дилижанс следом за Хондой. Опираясь о дверцу, смотрит вполоборота, но ничего более не говорит. Ветер поднялся, и приходится прищурится, дабы разглядеть хотя бы силуэт Ивана в этом снежном вихре. Брагинский стиснул руки в кулаки, понимая, что стоит держать себя. Но в это же время безумно захотелось отвернуться. Нет. Кинуться и как-то всему помешать. Да, они всё решили, но это острое чувство не давало ему покоя, оно скреблось внутри и всё время давало знать о себе, молило показаться, просило, чтобы оно стало замеченным. Но нет. Поздно. Артур отворачивается первым. Кику закрывает за ним дверь. Кучер что-то кричит лошадям, дёргает узду, те ринулись в путь. Сначала неспешно, а после набирая скорости. Александр тут же хватает Ивана, обнимая его за плечи одной рукой, разворачивая и направляя обратно в дом. Он никогда не признается даже самому себе в том, что в тот момент, когда дилижанс тронулся с места, он ощутил некую слепую вину перед братом. Хорошо, что она быстро развеялась.

***

      Стоит войти в дом, пересечь парадную и войти в зал, как Иван всё же не выдерживает. Он вырывается, быстро разворачивается, бежит, пытаясь успеть схватиться за ручку двери, открыть и броситься вдогонку за дилижансом. Но нет. Александр среагировал молниеносно. Он успевает поймать Ивана, а тот кричит, проклинает брата. Пытается вырваться из цепких объятий, на глаза наворачиваются слёзы. Ему не стыдно плакать, не стыдно показывать свою слабость перед Александром, ибо эмоции полностью затуманили его разум. Попытки кажутся бесконечными, но вот Иван просто сдаётся, перестаёт сопротивляться, лишь согнувшись пополам и рыдая, не имея ни на что сил. Грудь стискивает от боли, сердце сжалось, воздуха то не хватает, а то и вовсе горло схватывает, хочется кашлять. Иван тяжело дышит, не в силах взять себя руки и успокоиться. Признать просто сам факт этого конца казалось невозможным. Он говорил себе: "так произошло, ты должен смириться", а на деле желал что-то исправить. Всем сердцем хотел, да только кто он такой? Никто. Иван просто бесполезен, он не смог защитить Артура. Он не смог защитить их обоих. Александр не мог понять, почему Иван так резко среагировал, за что обзывал его и почему не мог успокоиться. Слышал шаги на лестнице. Поворачивает в её сторону голову, видит переволновавшегося Гюнтера. Александр всё ещё сдерживал Ивана, обнимая его. Волнение? Да. Страх, что сбежит? Тоже. Однако внезапно подоспевший Мейер немного рассеивает ненужные, вечно пугающие Александра мысли. - Всё закончилось? - только и спрашивает Гюнтер. С надеждой, беспокойством. К сожалению, Брагинский на нервах. Ему кажется, что Мейер как специально задаёт все эти ненужные сейчас вопросы. Он не осознаёт, что тот тоже может волноваться о состоянии Ивана. Ему мерещилось, что здесь только он один имеет право волноваться о своём брате, а остальные лишь лезут не в своё дело. Вопрос, такой элементарный и простой, Александр воспринял в штыки. Сейчас они ему не нужны, он желал одного: покончить с этим раз и навсегда, успокоить брата и вернуть всё на круги своя. Без пиратов, без приключений и побегов. Но ответ его ничуть не передал все эти мысли. - Неважно. Принеси воды, - бросил Александр, не замечая на бледном лице своего верного друга тень огорчения. Мейер, тихо сказав "конечно", спешит на кухню. Иван словно ждал этого момента. Всё же вырывается, но бежит уже не из дома, как на секунду подумал Александр. Его младший брат понёсся сломя голову в свою комнату. Александр нагонять уже не стал. Однако он безумно хотел этого.

***

      Ветер за окном завывал, слегка трясло дилижанс, но всего этого не существовало сейчас перед Кику Хондой, владельцем самой страшной плавучей тюрьмы для пиратов этого времени. Всё о нём говорило как о человеке высокого статуса: идеально отутюженная одежда, ухоженный самодовольный вид, начищенные сапоги и, естественно, то, как он себя вёл. Даже сейчас выглядел так, будто был готов принять самого императора, а не наоборот. Идеальная осанка, нога закинута одна на другую. А ещё он игнорировал Артура, который сверлил его взглядом с того самого момента, как они отправились в путь. Кёркленд сидел развязно, облокотившись о стенку и практически забившись в этот угол. Не от страха, вовсе нет. Напротив него в другом углу у окна сидел Хонда. Артур просто желал быть подальше от этой твари, пускай и сверлил её взглядом весь путь. Долго тишина не продолжалась. Кику, то ли только что заметив пристальный взгляд, то ли устав от него, обращает свой взор на Кёркленда. Даже взгляд у этого человека был словно неживым: холодный, презирающий. Взгляд высокомерного царя, который никогда не будет считать своих поданных людьми. Обычно за такое платят большую цену, но по Хонде не скажешь, что он догадывается об этом. - Неужели попытаетесь задушить меня? Или предпочтёте воспользоваться спрятанным оружием? - в голосе столько яда, что хватит погубить целую армию. Но Кику улыбается. Сейчас уже слабо, чуть обнажая зубы. Но он явно пытался разговорить Артура, едко ему что-нибудь ответить, да так, дабы побольнее задеть. - Если бы имел возможность, то наверняка бы попытался, - играть во все эти игры Кёркленд устал. Раз у него судьба сдохнуть в камере, то он готов её принять. На сей раз Кику улыбается ещё шире. И это бесит. - Но вы боитесь, я прав? Естественно прав. Когда вы, шавки, связаны по рукам и ногам, то можете только гавкать на всех вокруг. А ведь покусать боитесь. Знаете, что мы сильнее, у нас есть мощь. Только полоумные ввязываются в такие истории. Бешеных псов отстреливают. - Разве я сказал вам прямо, что собирался нападать на вас? - Артур по правде не желал ввязываться в словесную дуэль, он просто задал вопрос. Но Хонда явно желал сейчас выжать всё из той власти, что была в его руках. Да, власть над чужой жизнью ослепляет, Артур Кёркленд был пиратом и знает это получше многих, но одно дело: беречь эту власть. Совсем другое: использовать её по-максимуму, медленно теряя. - Нет, но вы явно хотели это сказать. Вы же пират. Судьба у вас такая, всегда оставаться на стороне зла и мрака. Это вас поглощает, как тряпка воду. Слепните от жажды золота, власти, славы, развиваете в себе жестокость. Никого не щадите. Больные дети? Жёны? Зачем вам это надо, когда есть более дорогое богатство: золото. У пиратов нет сердца. Возможно, какая-то замена мозгам имеется, но не сердце. Артур ничего не говорит. Кику воспринимает это как свою победу, продолжая длинную старую песню на новый лад. Пираты ужасные, пираты кошмарные, их надо убивать как бешеных псов. Кёркленд не станет перечить, нет. Он просто будет сидеть и смотреть на Хонду, как на того человека, от которого он будет желать избавиться все последующие дни своей жизни. Или годы Пока сам не сдохнет. Как человек, а не как собака.

***

      Он понятия не имел, что сейчас делал. Иван захлопнул за собою дверь. Проходит к мольберту, хватает холст, который был прикреплён на нём. Смотрит на набросок совсем недолго, прежде чем в порыве ярости не швырнуть куда подальше. Плевать куда именно, главное, чтобы не видеть его. Не зная, что он творит, в спешке берётся за первый чистый холст, заменяя его выброшенным наброском. Стоя, Иван, схватившись за карандаш, что-то чертит на холсте. Глаза все ещё слезятся, губы дрожат, но он не может остановить ни свои эмоции, ни действия. В голове воспоминания. Его смех, когда он слушал истории Ивана. Его голос, когда он сам что-то рассказывал Ивану. Его улыбка, обращённая лишь к Ивану. Его лицо, которым можно было любоваться вечность. Иван романтик, это так. Он сентиментален, он всё отдаёт на веру своим чувствам, своим эмоциям, которые сейчас обратились против него, они напали и стали убивать, терзать его сердце. Но Брагинский слишком слеп, не видит и не желает этого замечать. Грифель в руке ловко скользит по холсту, начертив плавную линию губ, носа. Пара быстрых штрихов - готовые морщины на лбу, хотя, если вспомнить, их не было. Или были? Или их нет, а это себе вообразил Иван? Брагинского на миг охватывает паника, ибо он не мог сейчас точно вспомнить. Он же только что его видел, буквально пару минут назад! А теперь его нет... Нет. Его теперь нет рядом. Из-за секундной паники из глаз вновь текут слёзы, но Иван не сдаётся, не здесь. Это его территория. Картины - это его собственное море, в котором он одинокий капитан. Иван впервые взялся за кисти после смерти родителей. Так ему посоветовал Родерих. Вымести боль и горе в рисунке, говорили ему. Это успокоит, говорили ему. Сейчас же ничего не работало. Иван мучается с глазами, всё время забывая и стараясь вспомнить, как же это было. Ведь ещё совсем недавно он мог сказать точно. Точный образ искажался ненужными мыслями, переживаниями, страхом и жалостью к самому себе. Но когда стал рисовать уши, то внезапно вспоминает один-единственный нюанс, въевшийся в его память как клеймо на коже. Шрам, отстреленный Александром кусок мяса. Иван сузил глаза, с яростью глядя на портрет. Он не рисует этот недостаток. Не хочет. В его надеждах они бы никогда не вернулись в этот дом.

***

      Прибыв в порт, Артур выходит из дилижанса первым. Он оглядывает взглядом гигантский корабль, который ярко выделялся на фоне своих соседей. Понимает, что именно этот корабль принадлежит Кику Хонде, а потому лишний раз убеждается, что Смерть и впрямь уже заждалась его. Он не реагирует, когда Хонда толкает его, заставляя идти. Не проявляет эмоций, когда Кику начинает заливаться соловьём, рассказывая, какие муки и наказания будут ожидать Артура Кёркленда за решёткой. Нет, во все эти сказки Артур не верил. Будет просто жизнь. Сложная, но жизнь. В надежды верить не стоит, но зато стоит верить в то, что хотя бы у одного человека на этой суше будет всё хорошо. Единственный, кто у Артура остался. Ради него можно будет потерпеть и создать хотя бы слабую иллюзию того, что Кёркленда может ожидать чудо в конце этого долгого пути. Но слабо верилось в то, что Иван будет помнить его через месяц или два. А в то, что через полгода вспомнит эту историю - так это уже надежды безумца. Сердце отчего-то противится этой мысли, но не голова. Артур научился одному хорошему уроку за все свои годы: эмоции временами надо отключать. Однако именно тогда, когда он оглядывает взглядом холодный заснеженный город вокруг него, то думает об обратном. Он хочет вернуться к Ивану. Но не сейчас. Сейчас имеются проблемы важнее: вопрос его, Артура, жизни.

***

      Элизабет Хедервари было пятнадцать, когда её сладкая жизнь завершилась благодаря эгоизму, бунтарству, нежеланимем с чем-то мириться, а если просто и коротко - благодаря детской глупости. Не стоит считать, что она жертва обстоятельств. Стоит понимать, что она сама выбрала этот пусть, сама во всём виновата. Сама расхлёбывает и пожинает плоды, которые посеяла будучи глупой девчонкой, решившей, что раз её желают выдать замуж, то пускай сначала поймают. Смешно было лишь в первые два часа. Когда сбегаешь из дома, сначала считаешь себя героиней, что смогла преодолеть нечто невозможное, сделать и открыть для себя что-то новое. Но стоит закончиться деньгам, еде, или всему сразу, а крыши над головой нет, то хочешь вернуться. Лишь из-за своей бараньей упёртости Элизабет не вернулась домой. Кто знает, возможно, умей она быть с людьми мягче, то сейчас бы жила в тёплом хорошем доме, ела бы приготовленную специально для неё пищу, а после бы вышивала, как её матушка. Но имеет то, что имеет: колодки на ногах, поношенную воняющую потом одежду да камеру, где пахнет дёгтем и мочой. А ещё на душе скребли кошки. И всё из-за этого идиота-доктора, который внезапно решил побыть героем. Стоит вспомнить, как Франциск кинулся спасать её, как загородил от пуль, пожертвовав собою, так хотелось рыдать. Проблема лишь в том, что Элизабет Хедервари не плачет с шестнадцати лет, когда, отрезав свою косу и выдав себя за мальчишку, сбежала на первый корабль, волею случая оказавшимся пиратской помойкой. Жизнь на улице просто стала невозможной и понимание того факта, что вернись она в любой момент и её с радостью примут обратно, не давал ей покоя вот уже на протяжении долгих лет. Элизабет бы поплакала над тем, что хороший человек погиб, да только если бы она была столь сентиментальна, то сама давно бы уже стала пищей для морских чудищ. Надо научиться терпеть. Держать всё дерьмо в себе, сдерживать и злость, и горечь, и слёзы. Надо терпеть любое унижение, чтобы когда представиться удобный случай хорошенько подставить обидчика. Надо копить всё. После убивать, душить. Слабаки не выживают в море. В девятнадцать её обман раскрыл капитан и предложил... Нет. Не руку и сердце, как обычно любят говорить дамы, романтизирующие сказки про морских разбойников. Предложил стать шлюхой, с которой он бы проводил своё свободное время. Элизабет отказалась. Ей пригрозили, её шантажировали. Хедервари вновь отказалась. Её попытались изнасиловать и кто бы знает, что случилось, не умей Элизабет громко кричать и звать на помощь. Тогда она по-настоящему испугалась. Но сейчас ей было тоже не сладко. Даже хуже. Она долго жила, сейчас ей уже давно не пятнадцать и она не ворует кошельки у дядек с толстыми карманами. Но ей всё же гадко. Франциск подставил себя под пули из-за неё, а она не оправдала его надежды в тот миг и очутилась здесь, в тюрьме. Когда Хедервари исполнилось двадцать, она уже стала капитаном и ещё скрывалась от всего мира, боясь одного - ножа в спину. Паранойя сделала её опасным соперником, мастером в стрельбе и фехтовании. О ней говорили многое, и вот когда она открылась миру, то получила в ответ одно: Ведьма. Да, Ведьма. Но это даже лучше, чем услышать "паршивка" и ощутить этот горький вкус предательства. Сейчас Элизабет Хедервари двадцать восемь лет. Она научилась многому: лжи, притворству, шулерству, убийству и хладнокровию. Но один урок всё же остался для неё забытым, погребённым так глубоко, что ни один кладоискатель не найдёт его, даже если убьёт на это всю свою жизнь. Элизабет горько. Больно. Но эти чувства она всё же старается подавить в себе, так как если она будет плакать над смертью каждого убитого, то кто она такая? Какой из неё капитан, если она не может держать эмоции на замке? Вот. Только дерьмовые капитаны так поступают. А Элизабет Хедервари не такой капитан. Но всё же кандалы холодные и обжигают лодыжки. Живот скрутило от голода. Волосы растрёпанны, зубы ноют. Но что ещё хуже - она хочет плакать. Хочет, но глаза сухие. Разучилась. И от этого понимания на душе ещё более дерьмово, чем когда-либо за последние дни. Ей не стыдно, что она подставила Артура и в итоге самом попалась на крючок. Не стыдно, что жертвой её авантюры стал и Франциск, такой хороший человек. Единственное, что она ощущала сейчас - обида. Ведь она могла просто-напросто вернуться тогда, в пятнадцать лет, домой. И плевать, что уготовленный ей жених это толстый старый пердун. Плевать, что тогда бы она оказалась взаперти и воспитывала восемь маленьких голодных ртов, пятеро из которых точно не доживут до её возраста, умирая от болезней как мухи какие-то. Плевать. Выбери она тот путь, то не стала бы причиной таких гигантских смертей тех, кто хоть как-то по-хорошему к ней относится. Ведь никому не нужны Ведьмы. Ведьм сжигают. Ведьмы плохие. Ведьм подставляют. А Элизабет, вот, спасли. И это гадко. Это воистину паршиво. Аж реветь хочется. Жаль, только, что слёз нет. Но хочется. А ещё её пугала камера. Поддавшись этим эмоциям, она оказалась слаба под тем психологическим давлением, что оказывают на неё стены вокруг. Временами лёгкий скрип заставлял поёжится, полумрак и чей-то силуэт в углу не давали ей покоя. Страшно? Ещё как. Но, чёрт возьми, надо было терпеть. Надо и всё тут. Когда Элизабет слышит шаги, она уже готова к тому, чтобы с криком схватиться за нож и напасть на того, кто посмел сюда явиться. Но не делает этого, ведь ножа при ней нет. Ничего нет. Она помнила, как её приволокли сюда. Притащили, схватив за длинные волосы и смеясь над нею. Хорошо, что хотя бы не попытались изнасиловать на месте, а то бы Хедервари навсегда запомнила эти рожи и после хорошенько бы всем отомстила. Надеялась, что те запомнили их стычку в том переулке, где она... стала причиной, по которой Франциск... Тупой доктор. Элизабет жмурится, утыкаясь лбом в острые коленки. Гадко об этом думать, противно вспоминать. Этого не было. Лучше сделать вид, что ничего этого не происходило в её жизни. Надо уметь сдерживаться, надо уметь держать всё дерьмо в себе и хотя бы сейчас не поддаваться эмоциям. Тогда, когда всё уже потеряно. Вот, шаги стали ближе. Элизабет не смотрит в их сторону, однако слышит, как повернули в замке ключ, как кого-то насильно толкнули в камеру. Этот кто-то падает, не говоря ни слова. Хедервари на секунду думает, что поймали кого-то из команды. Даже задаёт себе вопрос, как теперь эти оболтусы будут жить без неё. Но не желает поднимать головы, пока не слышит брошенную одним из сопровождающих фразу. - Мистер Хонда, как поступить с бабой? Да, надо держать всё дерьмо в себе, но сейчас Элизабет готова ослушаться своих приоритетов. - Мразь! - выкрикивает Хедервари, вскакивая на ноги и, забывая о кандалах, желая наброситься на Кику Хонду, который, ох, как же это любезно с его стороны, решил навестить эту камеру. Ей даже удаётся пересечь маленькое помещение, попутно матеря и проклиная Хонду. Лишь у самой двери на колени приподнялся новый узник, о котором Элизабет уже забыла. Налетела на него, упала. Шипит, приподнимаясь на локтях и бросая взгляд на её сокамерника. Её ничуть не удивляет то, что это Артур. Совершенно. Ей плевать на него, потому Хедервари поднимается, но дверь закрывается прямо перед её носом. Рыча, Элизабет хватается за решётку. - Ты сдохнешь! Трус! Да будь ты проклят, чёрт рогатый! Катись к Дейви Джонсу, ублюдок узкоглазый! - кричит она в лицо этому человеку, которого уже ненавидела всем сердцем. Кричит и не видит, как Кёркленд поднимается на ноги и проходит в угол камеры, занимая там место Элизабет. Сейчас её куда больше волновала высокомерная морда по ту сторону решётки. - Попробуй достань, - Хонда улыбается. Ему эта реакция словно приносила сплошное удовольствие. Но слушать её вечно ему не под силу. А потому, быстро отдавая приказ своим сопровождающим, сам покидает камеры, напоследок даже кивнув Элизабет, будто бы прощался с ней на равных. Подонок. Хедервари плюнула ему в след. Ударила от ярости по прутьям, чувствуя боль, но игнорируя её. Тяжело дыша после своей тирады, переводит взгляд на Артура. Вот везёт же всем людям на этой земле, кроме неё. Поди, ещё убьёт ночью. Это же Кёркленд. - Нас надули? - грубо и без всяких любезных речей спрашивает Элизабет. Подумать только, а когда-то она строила из себя идеал капитана. Жаль, что это всё проходит, когда лицом к лицу сталкиваешься с такой проблемой, как возможность смерти от голода или простой болезни. - Тебя, - хриплым уставшим голосом отвечает ей Кёркленд. Элизабет злиться сильнее. Почему же только её? - Что тогда ты забыл тут? - А меня не надули, - всё также спокойно ответил Артур. После, откидывая голову назад и прикрыв глаза, всё же объясняет свою точку зрения, - меня просто поймали. Элизабет огрызнулась, но ничего на это не ответила. Её бесило то, что Кёркленд был так спокоен. Это ненормально, он должен сопротивляться, должен был хотя бы показать, что ему не всё равно. Хотя бы задеть. Уже хочет что-то сказать, но внезапно осознаёт, что нечего. Не говорить же, что Франциск из-за всей этой истории... Нет. Элизабет не скажет. Ей гадко от одной мысли об этом. Гадко не из-за своего стыда, гадко из-за того, что этот доктор сам заступился. А она никогда не думала, что кто-то ради неё пойдёт на подобное. Противно. И всё тут.

***

      Тихо скрипит дверь. Слабо горячий огонёк свечи дергается, когда Гюнтер входит в комнатку. Пальцы немного устали держать подсвечник, потому Мейер без лишних раздумий ставит его на комод, а затем оборачивается, замечая Ивана. Брагинский уснул. Что смешно, сидя на стуле перед мольбертом. Сидит, облокотившись о спинку стула, запрокинув голову. Руки свисают вдоль тела. Пальцы левой руки ещё цепляются за палитру, но та только не выпала из-за того, что уже касалась пола. Во мраке сложно разглядеть валяющуюся на полу кисть, выроненную Иваном, но глаза Гюнтера просто привыкли к этой тьме. Вид уснувшего вызывал у Мейера лишь тоску, приятное воспоминание прошлого, которое вроде бы происходило так давно, но ощущения, что всё было лишь вчера. Когда братья Брагинские ссорились, Иван всегда запирался в своей комнате и рисовал. И сейчас опять. Но есть кое-какое различие: не было ссоры как обычной ссоры, лишь конфликт меж ними. А ещё Иван забыл запереть дверь. Даже жалко его как-то. Гюнтер не в первый раз видит Ивана уснувшим за своей работой. Обычно он будил Брагинского, приносил с собой ужин и просил Ваню хотя бы немного, да поесть. Для него Иван был ещё мальчишкой, за которым надо следить. Как Николай и Наташа, разница-то меж ними лишь в год. Но всё же почему-то Александр из всей своей семьи выделял только Ивана. Для него нет Софьи, нет Николая, нет Наташи. Только Иван. Любой вопрос о семье - Иван. Любые темы разговора о семье - Иван. Гюнтер прекрасно знал, видел, что Ваня безумно похож на их родителей. И если только эта причина является вниманием Александра, то можно лишь посочувствовать Ивану. Мейер не раз думал, что именно эта схожесть с родителями стала главной проблемой. Александр же ненавидел себя, когда узнал о трагедии. Гюнтер помнил. Он всё знал и помнил. От вида уставшего, обессиленного и уснувшего Ивана щемило сердце. Мейер не станет его будить, просто не хочет нарушать покой, который долго не давался Ване. Гюнтер подходит к кровати. Аккуратно, стараясь лишний раз не шуметь, убирает всё с неё, ставя на пол. Берёт одеяло, но всё же пару кистей, затаившиеся в тени и под складками, падают на пол. Мейер тихо шикнул, но, благо, Иван не просыпается. Гюнтер подходит к Ване, а после, стараясь действовать как можно более аккуратно, укрывает Ивана одеялом. Поправляет, словно стараясь разгладить все складки. На пару секунд задерживает взгляд на картине. Закрашена. Видно, что под толстым слоем красной краски что-то было, но уже рассмотреть не получается, да и не выйдет. Раз Иван захотел избавиться от работы, то точно сделает это. Прежде чем уйти, Мейер целует Ивана в лоб. По-отцовски, убирая сначала светлые пряди со лба, печально глядя на причину бед их семьи. Конечно, к нему у Гюнтера были лишь чувства семейные, нежные, но не такие, чтобы полностью встать на сторону Ивана. В этом вопросе Мейер за Александра. Но разве это может помешать ему по-своему любить ещё одного члена семьи Брагинских? Эти люди дали ему всё, так что Гюнтер им жизнью обязан. Каждому. И Ваня даже за то, что ненавидит Сашу, не должен быть исключением. Ненавидеть - его выбор. Выбор же Гюнтера - любить всех в этой семье. Как брат, как отец. И лишь одного любить так, как никого другого. Эту любовь ещё можно назвать манией, проклятьем, безумием от богов. Но это его выбор. Гюнтер уходит, забирая с собой подсвечник. В коридоре его уже ждали. Мейер не вздрагивает от неожиданности, он догадывался, что этот визит возможен. - Как он? - Александр либо проснулся, либо просто долгое время не мог заснуть. В одном туго подпоясанном халате, взлохмаченными волосами он сам на себя не был похож. А ещё эти эмоции. Александр и впрямь волновался об Иване, забывая о своём правиле никогда не заявлять о своих чувствах или показывать хоть одну эмоцию на лице. Сейчас Саша выглядел так, будто забыл обо всём этом. Возвращение брата домой ярко отразилось на нём, но ничего. Скоро всё забудется, Гюнтер знал и свято верил в то, что не ошибался. Мейер не отвечает, просто протягивает руку, бережно взяв Александрову ладонь в свою. Совсем слабо стискивает, будто боясь, что, сожми ещё сильнее, то его оттолкнут. Смотрит в эти тёмные карие глаза, в которых даже при свете одной-единственной свечи не видно, есть ли у Александра зрачки. Туманный взгляд, но но такой пронзительный, словно смотрят не на него, а в его душу. Гюнтеру хватает лишь слабой улыбки, чтобы заставить Сашу немного успокоится. Александр сам сжимает чужую ладонь. Это как немой разговор, состоящий лишь из взглядов и жестов, в котором не нужны лишние слова. Да, разрыв произошёл, но каждая рана рано или поздно затягивается, а шрамы сглаживаются, становясь одним целым с телом. Неизвестно, шрам у них был, или царапина, но всё уже позади. Александр прикасается к синяку на виске Гюнтера, тот мигом дёрнулся от слабой резкой боли, противно морщится. Саша внимательно следит за этой реакцией. Мейеру, конечно, приятно, что на этот нюанс обратили внимание, но всё же словами зализывать эту рану было бы более приятно, нежели прикосновениями. - Пойдём лучше спать, - предлагает Гюнтер, ступая на шаг в сторону, слегка потянув за собой Александра. А тот и не сопротивляется. То, что ступил следом, уже значило согласие. Хорошо, что всё встало на свои места. Гюнтер надеялся на то, что это был конец. Но всё же одно не давало ему покоя. И эта мысль, связанная с одним мстительным призраком, была зарыта как можно глубже. Не сейчас. Сейчас всё слишком хорошо, чтобы портить это. Сейчас всё наконец завершилось. Можно вдохнуть спокойно.