Чёрная метка

      Лёгкий скрип, чей-то приглушённый болезненный стон, стойкий запах дёгтя, соли, крови и мочи - всё это присуще морской тюрьме. Камеры, в которых трупы сгнивали, пока их не находили люди Хонды или у мёртвых не оказывались живые соседи, что только и вопили, ведь теперь на одного человека в этом месте стало меньше. Те, кто больше месяца, уже сходили с ума. Бились головой о стену и кричали о том, что все тут прокляты. Кто-то мирился, страдая от гнёта собственных мыслей, а у кого-то окончательно потерялась разница между жизнью и смертью. Убивали собственных сокамерников, боясь, что из-за них не достанется еды или воды. От человека тут мало что оставалось. Если ты жил ужасно, то станешь ещё хуже. Ну, а если вся твоя жизнь была проклятой книгой, в которой всё счастье умирало или уходило, то эта тюрьма казалась лишь последним испытанием перед встречей с костлявой. Тем, которое надо пройти с достоинством, перетерпеть, всего лишь перестать верить в то, что оно - бесконечное. Всё имеет свой конец. Ужасны не только условия, ужасны и люди Хонды. Плевать, что есть дают один раз в день. Что твой туалет и кровать - одна клетка, в которой если и прибираются, то только если внезапно сюда направляется какая-то знатная личность, что желает лично убедиться в красоте и правильности своего подопечного - Кику Хонды. Этой азиатской суки, которая только и может, что болтать речи о неправильности пиратов, о том, какие они твари и о том, как же без них было бы лучше. Просто болтун. Длинный язык, большое самомнение и ничего более. Аж смешно, что от него зависит жизнь всех людей вокруг. Но люди Хонды ужасны. Они приходят временами лишь для того, чтобы посмеяться. Поглазеть на чьи-то страдания, лишний раз ударить плетью или перевернуть миску с водой, ведь это так забавно, думают они. Жалкие ублюдки. Сильные, тупые и безнравственные. А ведь служат закону, при людях ведут себя как герои, улыбаясь и рассказывая о приверженности правилам. Они просто люди. У них нет морали, одни инстинкты. Выгодно солгать - солгут. Выгодно посмеяться над кем-либо - посмеются. И сегодня особенно холодно. Приходилось жаться в углу скамьи, что служила кроватью, и греться. Однако даже не смотря на то, что еду подали в кои-то веки горячую, кусок в горло не лез. Даже не хотелось смотреть на пищу - противно, откровенно говоря. Плавучая тюрьма всех меняет. Артур Кёркленд не стал исключением. Он на вряд ли сейчас смог бы схватиться за саблю и выстоять в честном поединке, выстрелить с большого расстояния и не промахнуться - ослаб, а руки и вовсе дрожат. Сами по себе, Артур не может их более контролировать. Ел мало, даже не потому что столько давали, ему попросту не хотелось. Отощал, выглядел как бродяга в этой грязной старой рубахе да штанах. Обувь валялась где-то в углу камеры, она уже просто не нужна Кёркленду. Заимел вредную привычку чесать отросшую бороду, с самими волосами же совсем беда. Сальные грязные спутанные сосульки, а не волосы. Чешутся постоянно, да вообще всё тело чесалось. Каждую минуту, хорошо, что хоть не до крови. А так отвратительно. Хорошо, что пока ещё дрянь какую не подхватил. Элизабет с этим повезло меньше. Совсем худо ей стало. Не спит, кашляет и чихает постоянно. Последние пару недель так вообще заимела привычку будить всех окружающих своими приступами. Но всё же духом не падала. Ей крикнут что-то, а она ответит. Слишком уж дерзкая на язык, слишком уж она крепко цепляется за эту призрачную надежду на спасение. За свою жизнь, за честь. Она слишком сильно привязана к этой бессмыслице, слишком многое она для неё значит. Не останавливалась раньше, не остановится и сейчас. А у Артура от её криков лишь голова болит. Им вдвоём повезло. Слишком уж дурная репутация, чтобы подыхать как остальные. О нет, Кику Хонда не даст им простой смерти. Если они здесь целый год продержались, значит нужны. Пережили четырёх сокамерников, последний зарезал себя в первую же ночь. Умудрился пронести вилку. Артур украл её у трупа, спрятал. Хедервари несколько дней как помешанная искала вилку. Нет, не повторить поступок несчастного, она хотела заколоть одного из охранников, ибо гнев её был силён. Но Артур не сдался и здесь. Этот прибор ему нужен был самому. И не для какого-то там охранника. Жертва ему нужна была другая. И звали её Кику Хонда. Но сегодня, к счастью, Хедервари спокойна. Она не кричала, не вырывалась, не желала никому смерти. Лишь утром наорала на старика за то, что тот опять ругался из-за разбудившего его кашля. Временами Артур себя невольно ассоциировал с отцом для этой неспокойной женщины. Слава всем богам, она хотя бы не кидалась на него самого, гнев её распространялся лишь для тех, кто был вне их камеры. Их нового дома. Дома, где они, вероятнее всего, сгниют заживо. Спасения нет. И это даже не мысли уставшего больного, просто факт. Не будет чуда, не будет благословения небес. Им только подыхать и осталось. Дышать этим смрадом, вспоминать былые годы, говорить друг с другом, чтобы окончательно не сойти с ума, а ещё вспоминать остатки своей чести, желая защитить друг друга. Хотя кто кого здесь защитит. Разве что на тот свет поможет отправить. Голова раскалывалась. Что-то весь день не отпускало. Как схватило под утро, так боль и держится. Хоть вешайся, вот честно. Артур ютился на широкой скамье, прислонившись лбом к стене. Древесина хотя бы немного прохладная, влажная. Ладонь сжимала плечо, вторая рука опущена. Согнув одно колено, Кёркленд глядел куда-то в пустоту. Зрение успело ухудшится за год этого мрака вокруг, отчего вглядываться куда-то уже сложно - больно. Живот слабо ныл от голода, он бы даже встал, но вот если сейчас сунет нос в самый разгар спора Элизабет, то ему придётся тратить силы на то, чтобы угомонить свою подругу. Подругу. Как смешно звучит-то. Эта ведьма предала его. Причём не единожды. Обманула, поймала, выдала, а после сама попалась в сети кое-кого могущественного. По закону после стольких дел Кёркленд должен был отомстить Хедервари. Её кровь должна была смыть эти грехи, удовлетворить его гнев, но только вот Артур вырос из этих глупых верований. Конечно, его ненависть ещё жива в нём, да вот толку-то от неё? Конечно, не попади он в подобную ситуацию, мыслил бы иначе, но что случилось, то случилось. Теперь он делит с ней камеру, они вынужденные союзники. И, признаться честно, союзник из Элизабет хороший. Она умеет думать головой, может слушать и уступать. А ещё Хедервари не ударит в спину. Откуда Кёркленд знал? У Элизабет пару раз был такой шанс. Но нет, Артур ещё дышит. Кто-то особо умный рявкнул на Хедервари, обозвав её крикливой чайкой. Та в ответ лишь упорнее стала защищать свои права. Пусть покричит, здесь всё равно делать нечего. Всё это время Артур только и делал, что размышлял. И очень часто все его мысли возвращались к одному-единственному вопросу: на кой хрен он не выкинул Ивана со своего корабля после первого же побега Брагинского? Сейчас он не может восстановить все детали прошлого. Потеряв целый год жизни в гнилой камере трудно размышлять здраво, но всё же. Почему? Почему Артур вообще тогда позволил Ивану быть рядом? Почему он совершал многие поступки? Что именно двигало им тогда? До Тортуги. До бунта Кетиля. До Турции. Да даже до того шторма, будь он неладен. Что? Почему всё это вообще приключилось? Как всё началось? Но стоит попытаться вспомнить, стоит вновь начать ворошить прошлое, как боль сильнее атакует его разум. Голова раскалывается, болит безумно сильно, что из памяти вылетают слова, фразы, образы. Артур ненавидел это. Кёркленд не боялся, что забудет. Может если забудет, то станет лучше. Артур боялся, что свихнётся. Он боялся признаться себе в том, что его спасением были мысли об Иване. Они успокаивали. Стоит лишь попытаться вспомнить, то становится легче. Брагинский и впрямь красиво рисовал. Хотя Артур видел его рисунки всего один раз, они ему запомнились. Иван был человеком эмоций. Он действовал по велению сердца, по свежей идее. Он был искренним, был ребёнком. И что тут говорить, Кёркленд к этому ребёнку привязался. Его поражала эта честность, эти живые и настоящие эмоции. Иван не был рождён для морской жизни. Как бы Брагинский не любил море, Артур просто видел, что он не выживет здесь. Океан изменил бы его, сделал бы таким сухим, убил бы всё то, что Иван вообразил себе. Стоит лишь вспомнить то, как Брагинский относился к убийствам. На пиратском судне они нормальны, но не для Ивана. Не для того Ивана, которого помнил Артур. Кёркленд стискивает руку на своём плече в кулак. Тот Иван, которого Артур помнил... Жив ли он? Нет. Естественно нет. Люди меняются. И чёрт знает, как за год изменился Брагинский. Но стоит лишь подумать об этом, как голова болит сильнее. Потому Кёркленд лишь возвращается к вопросу, что терзал его уже слишком долго. На кой хрен он не выкинул Ивана со своего корабля после первого же побега? Выкинул бы - и всё. Не было бы проблем. Артур свято верил, что не было бы. Но почему-то ему казалось, прям ощущалось всем нутром, что он сильно ошибается на этот счёт. И от этого на душе гадко.

***

      Еду принесли вечером. Элизабет научилась определять время в этом месте. За год и не такому научишься. Она не была святой, не думала о себе как о человеке храбром и благородном, но, сравнивая себя и Артура, думала иначе. Она, мать твою, не просто храбрая, она грёбаная каменная стена. Этот пират окончательно с катушек слетел. Он абсолютно ничего не делал. Он сидел, пялился то на стену, то на скамейку, то ещё куда-то. И Хедервари временами думала, что он оглох. Онемел, ослеп, ещё что-то. Артур так мало говорит и так редко подаёт признаки жизни, что аж боишься за него. Элизабет не дура, она слышала об этом пирате слишком много, чтобы просто так принять факт такого поведения Кёркленда. Артур был кровавым и жестоким человеком. Он смеялся над слабостью людей, плевал на чужие судьбы, он держал всю свою команду в абсолютной власти, никто не имел права ему противиться. А если смельчаки находились, то их жестоко карали. Все те истории, что рассказывались об Артуре, внушали не уважение, а ужас. Да, Кёркленд поражал тем, что власть всё ещё в его руках, однако как можно было так поступать? Как команда его терпела? Как он мог подавить бунт? Ведь они же были. Фактов нет, но никто не будет долго плавать под флагом подобного террора. Однако Артур всё же долго буйствовал. Захватывал корабли, шантажировал пленных. Этот человек просто развязал себе руки и считал, что ему всё дозволено. Что смешно, но Артуру и впрямь всё это было дозволенно. Остальным пиратам тоже, однако кого-то всё же что-то сдерживало. Именно Кёркленд являлся той тварью, о которых рассказывали сказки маленьким детям: пираты ужасные и опасные, они кровожадные убийцы и насильники. Артур Кёркленд идеально вписывался в этот образ. Но что-то изменилось. Когда Элизабет увидела его впервые, то он пришёл к ней в её же таверну. Просил деньги за корабль. Вроде как залог, или и впрямь продавать, Хедервари уже не помнила. В те минуты она по-настоящему боялась, считала, что Кёркленд начнёт выдвигать свои требования, начнёт шуметь и устраивать перестрелку, а он мирно-тихо со всем согласился, даже не стараясь лишний раз показать себя. Много лет назад люди говорили, что Артур Кёркленд убийца и маньяк. После было некое затишье. И лишь сейчас Элизабет осознала, по какой именно причине: людям свойственно меняться. Артур вырос. За все месяцы их каторги Элизабет узнала многое. Артур не молчал, если его о чём-то спрашивали. Просто уточнял, на что именно отвечать не планирует, а где может рассказать чего интересного. Кёркленд теперь казался Хедервари человеком спокойным, просто пережившим абсолютно всё, что только возможно. Смирившимся, просто желающим долгожданного покоя. И был ли он у Артура? Сейчас - навряд ли. Что-то его мучает. Элизабет не слепая, она видит. То, как Кёркленд по ночам часто просыпается из-за кошмаров, выкрикивая чьё-то имя. Чьё, Хедервари не уточняла и сама не запоминала. Артур либо будил её этим криком, либо она пропускала это мимо ушей, не могла расслышать. Ещё Артур временами сам начинал разговор. Не всегда, но если это происходило, то Элизабет пользовалась этим как могла. Из Кёркленда и впрямь интересный рассказчик. Он любил говорить о разных тайнах моря. Рассказывал нечто невероятное, его язык, пускай и простой, был сравним лишь с языком писателей, что так бережно вырисовывают чернилами текст на бумаге. И стоит Элизабет сказать, что Артуру нужно было бы записать свои слова, то он внезапно умолкает. Хедервари словно напоминала ему о чём-то, или, наверное, о ком-то. Она не знала. Элизабет временами казалось что она вообще мало что знает, но такая реакция на её слова пугала. Она желала знать: а где ошиблась-то? Но ответом ей молчание, от которого ни разу не легче. Элизабет бы отдыхала, она бы даже послушалась Артура, когда он предложил ей расслабиться и принять неизбежное. Но нет. Ни она, ни другие пленённые смертники не сдавались. Почему смертники? Ну, а как же их ещё назвать-то. Уж точно не морскими волками. Эти придурки любят покричать. Вопить о своём былом величии, несправедливости, ссориться и, конечно же, замечать единственную женскую особу в этой тюрьме. Хедервари не могла защитить себя кулаками, ибо решётка не позволяла, но зато у неё был язык. Богатый словарный запас упоминать не стоит, это-то она точно знала. Но ссоры быстро надоедают. Уже полтора часа никто не гавкал. Естественно, все шептались, кто-то ныл, а кто-то подыхал от болезни. Всё как всегда. Но одно хорошо: еду принесли. Вода в ржавой кружке и некая субстанция в миске. Суп или каша - на вкус здесь всё одинаково. И смешно то, что эта дрянь на двоих. Кто-то кричал о несправедливости и требовал хотя бы ложку этой гадости: Кику запрещает кормить тех, кто ему неугоден. Но об этом думать Элизабет не хотела. Хорошо уже то, что их хотя бы не обделили. Хедервари грозно смотрит на охранника, что принёс им поднос. Готова напасть, оглушить и устроить побег, но помнила все просьбы Артура и слушала их. Да, она осознавала, что это глупо и шанс на спасение всегда есть, но одной бежать ей не позволяла совесть. Это уже другое. То, о чём даже думать мерзко. Потому она только и может, что оскалить зубы, ибо сдерживаться не умеет. Но какое до неё дело этому верзиле? Он лишь выполняет свою работу, поэтому и запирает решётку, игнорируя её и всех остальных узников. Элизабет поднимается на ноги. Отряхивается от промокшего сена, что прилипло к одежде, но отряхивается небрежно, словно это уже привычка, а не желание оставаться чистой. Артур всё ещё сидел на скамье. Элизабет, не долго соображая, подходит и усаживается рядом. Облокачивается спиной о стену, ощущая её холод через толстую грязную рубаху. - Чего хмурый? - старается говорить как можно тише и спокойнее, как с приятелем. Хотя Кёркленда ей сложно таковым назвать. Так, брат по горю. - У меня нет желания разговаривать. - У меня тоже. Но тут безумно скучно, - Хедервари, что никогда не могла сидеть на месте, отлипла от стены, сгибаясь, опираясь локтями о свои колени. - Поспорь с пиратами, - Артур говорил сейчас так сухо и с явным недовольством, что его стоило бы оставить. Он, конечно, человек который смирился, но Элизабет до сих пор помнила, как сильно он может быть недоволен. - Нам еду принесли, - решила быстро сменить тему Хедервари, словно это могло помочь. Но Артур только отмахнулся. Хмурясь, Элизабет вскакивает со скамьи, уходя в другую часть камеры. Прожить целый год в одной клетке. Так и рассудка лишиться можно. Но, благо, Элизабет была слишком сильна, чтобы так просто опустить свои руки. Потому что она верила, помнила. Она всегда вспоминала того Артура, о котором слышала все эти сумасшедшие истории. О том бесстрашном человеке, который покорил когда-то её своей решимостью. Да, тот, уже давно умерший Кёркленд, был той ещё мразью. Да, он был несправедливым эгоистом, но зато тем ещё хитрым лжецом и умелым тактиком. Да, он был жестоким, он казался многим помешанным на своей власти, но его уважали. О нём говорили как о сильном и храбром человеке. Которым всегда мечтала стать Элизабет. Как бы нахально это не звучало, она хотела просто превзойти Артура. Но боялась. Мораль, что была отпечатана в её душе ещё в детстве, всегда служила ей стеной. И от этого гадко. Гадко и страшно. Стыдно и горько. Но зато есть стимул дальше жить и надеяться. Верить, что скоро этой муке придёт конец.

***

Кику завязывал пояс халата. Его подняли в позднюю ночь только из-за того, что наконец-то доставили знаменитость морей. Ради такого Хонда и рад проснуться, ведь что может быть замечательнее ещё одной именной личности в его собственной коллекции. Артур Кёркленд, пират, который был знаменит своей особой жестокостью к пленным. Ведьма, что не только обаятельная женщина, но и опытный тактик, мастер скрываться от любой напасти. И сейчас ещё одна личность, не менее опасная, относительно этих двоих. Призрак прошлого, ибо этот пират хорошо умел скрываться. Уже как двадцать три года о нём никто ничего не слышал. Это будоражило, заставляло Кику улыбаться и только и мечтать о том, чтобы поскорее увидеть этот подарок судьбы. Он даже не думал над одеждой, пускай и старался всегда выглядеть подобающе. Ведь он же куда лучше этих тварей, что смеют называть себя людьми. Они никчёмные, глупые, готовые продать абсолютно всё чтобы выжить. Они противны Хонде, будь его воля, он бы казнил их всех, а не содержал в этом зверинце. Но он лишь главный на этом судне, а не палач. Он даже не успел поправить патлатые волосы, ибо дверь открылась и в кабинет вошли трое: два надзирателя с прибывшего судна и сам пленённый. Улыбался, сука такая. Кику сам улыбается в ответ, он не собирается показывать, как же сильно его ударило то, что эта морская дрянь ещё не разбита. А ведь вид у пирата не самый лучший: нос поломан, лицо в запёкшейся крови, из разбитой губы ещё свежая течёт. Тёмно-зелёные глаза горят ненавистной страстью, а волосы патлаты, растрёпанные, грязные. Хонда кивнул, давая знак. Один из сопровождающих пнул пирату под коленями, заставляя упасть за них. Руки прочно связаны за спиной, так что крысе не вырваться. И это чудесно. - Вы разбили все мои надежды, - признаётся Кику, оценивающие осматривая пирата. - Я тоже думал, что ты будешь повыше, - огрызается в ответ тварь. Хонда прикрыл глаза, выдыхая. Не думая, подал ещё один жест, махнув рукой. Второй сопровождающий оставил пленника и своего напарника, бегом, как верный щенок, побежав за табуреткой. Перенёс её, поставив позади Хонды. Кику, даже не кивая в знак благодарности, садиться, сложив руки на коленях. Сидел он ровно, держа спину прямо и высоко задрав голову. Как любой другой человек, что считает себя выше других. Он холодно смотрел на пирата, а тот ему улыбался. Как же это злило. - Вы не в том положении, дабы шутить надо мною. - А то что? Скажешь своему щенку пнуть меня, словно это сделал ты? - пират засмеялся. Недолго, ибо смех быстро перешёл в кашель, хрипящий и от которого морской волк зажмурил глаза, согнувшись пополам. Харкнул, сплюнул на пол кровь, тяжело дышит, глотая ртом воздух, словно вытащенный из воды утопающий. - В моих силах сделать это. - Да иди ты в жопу со своими речами, - тихо, ещё не уняв дискомфорт в горле, отвечает на слова Хонды пират. Он поднимает голову и смотрит с вызовом. Не меньший гордец. Не из тех, кто упадут в колени только из-за того, что им сказали это сделать ради своей жизни. Лучше сдохнет, чем унизит себя и падёт перед кем-то. Взамен ответа Кику щёлкнул пальцами. Как морской разбойник и говорил раньше, стоящий рядом с ним мужчина снял ножны, в коих была спрятана сабля. Но он не стал вынимать оружие, ударяя ножнами по спине пирата. Он кричит, припадая грудью к полу, ударяясь подбородком, ощущая жгучую боль в нижней челюсти и зубах. Но взгляд его всё ещё направлен на Кику Хонду. Жестокий и без капли страха. - Ну же, отсеки мне голову, узкоглазый! - выкрикивает он, словно готовый засмеяться в любую секунду от осознания своей победы. Ведь если бы Хонда желал его смерти, то за свои слова пирату бы отсекли голову. Но странно то, что они оба осознавали ситуацию. Кику понимал, что этот человек ему ничего не скажет. Он будет стоять на своём до последнего, что здесь не поможет ни сила и власть Хонды, ни угроза смерти. Обычно такие твари сразу признаются во всех смертных грехах, рыдают и просят пощадить. Есть посмелее, тех, кого ещё можно назвать морскими волками, кого лишь голодом или хитростью взять можно. А есть такие твари, как чуть ли не лежащий перед ним на полу индивид. Такой же, как и Артур Кёркленд. Но у них лишь разница в том, что эта сука дерзит больно много. Но ничего. Дурь из всех выбить можно. Однако этот пират просил насилия над собой. Так почему бы не дать это ему? Кику щёлкнул пальцами, привлекая внимание своих людей, указал пальцем на пленника. Пират гадко ему улыбнулся окровавленными губами, мол, что же ты им теперь сказал? Но улыбался не долго. Когда его во второй раз ударили ножнами, сильнее, то он не сдержал крика, выгнулся. Третий удар пришёлся по связанным рукам, прямо по пальцам. И этот нечеловеческий крик боли стал для Хонды лучшей мелодией сегодняшнего дня. Ради этого стоило подняться с постели. - Твою мать, Господи, да чтобы ты, желтокожая треска, сдох от подобной боли, сука такая, - шипит пират. Выглядел он жалко. Валялся на боку, поджав одно колено к груди, но он не переставал смотреть на Хонду. Пускай сил только и хватало на то, чтобы глазеть перед собой и видеть чужие ноги. - Твой Бог тебе не спаситель. - Я не верю в богов, просто потому что эти засранцы меня кинули, - шипит пират, - но зато я верю в то, что ты умрёшь. Кику не понял, что произошло в следующую секунду. Всё было внезапно, так неожиданно, что Хонда испугался. По-настоящему испугался, когда этот пират резко развёл руки, что оказались каким-то образом разрезаны. Кику не смог поверить, что его стража проглядела это. Когда в левой руке блеснул нож, сердце сжалось. Морской волк вскочил на ноги и бросился на Кику, да так быстро, что Хонда не смог до конца понять, что же сейчас происходило. Но вовремя среагировали его люди. Один, что так и стоял рядом с Кикой, вынул саблю, второй же револьвер. Единственный выстрел в ногу заставил пирата пошатнуться, повалиться на бок, но он был слишком близко, чтобы умудриться хотя бы порезать Кику. Хонда не осознал, когда именно, он даже боли не ощутил, но почувствовал нечто тёплое на своей щеке. Пират кричал. Громко, матерясь и проклиная, пытаясь встать на ноги, желая вновь бороться. Он крепко сжимал маленький нож в руке, но один из стражников наступил на запястье, надавил каблуком сапога, заставляя пальцы разжаться. Второй же приставил к горлу саблю. Волей-неволей, но здесь уже нельзя лишний раз дёргаться. Пират хрипел, ругался и жмурился, проклиная всё на этом свете. Сейчас Кику Хонда не слышал этих криков. Его чистые ухоженные пальцы касаются щеки, нащупывая слабый порез и кровь. Кику сжал губы. Эта дрянь не промах. Не зря его называли профессиональным лжецом на фрегате самого Оливера Кёркленда. С такими гостями нужно обходиться жестоко и хорошо хранить. А то мало ли, чего ещё сотворить могут. Кику смотрит на хрипящего пирата, на своих людей. - Отведите его в каюту к нашим особым гостям. Но до этого затащите к доктору, я не хочу чтобы он подхватил какую болезнь. И пускай здесь уберутся, а то больно много крови за одну встречу. Заявив это, Хонда пытается сразу же удалиться. Шок прошёл, теперь царапина слабо ныла, покалывая и давая знать о своём существовании. Кику не игнорировал, он просто старался уйти сейчас как можно дальше от кошмара. Кошмара, что слишком давно засветился в истории. Кто почему-то ещё живой, ещё не состарился и не сдох. Кто до сих пор на плаву, не смотря ни на что. От кошмара, имя которому Альберто.