Чёрная метка

Часть 17

«Не убивай, не укради, не лжесвидетельствуй»

***

      Очнулся он в канаве. Ощущал лишь сплошной дискомфорт: одежда промокшая, липкая грязь испачкала руки, шею, волосы. Лежал он на боку, потому вся левая часть тела будто онемела, не чувствовалась. Голова гудела, оттого и соображать практически невозможно. Вопросы, приходившие сейчас на ум, казались бессмысленными. Кто он и как очутился, всё как всегда. Особо в это состояние незнания Торис не впадал - не впервые ему так повезло. Для начала нужно было сосредоточиться, но не выходило. Скалясь, Лоринайтис попытался подняться. Рука скользит по влажной земле, и в итоге он падает на живот, ударяясь подбородком. Зубы столкнулись и челюсть будто онемела. Скулит от ненависти к самому же себе, однако не жалеет. Собрав волю в кулак, Торис предпринимает ещё одну попытку, уже удачную. Тело предательски болело, сначала даже не выходит устоять на ногах. Но всё же медленно, у него вышло. Тяжело дыша, Торис щурится, оглядываясь. Дорога. Вокруг лес. Где хижина? Последнее, что он помнил, так это его путь по лесу к дому. Но какому дому? Зачем? Эта информация попросту вылетела из головы, невозможно даже вспомнить, почему он оказался здесь и как теперь ему надо поступать. Куда идти? Нет воспоминаний. А нужно ли идти? Стоит подумать - болит голова. В чём здесь подвох? В горле пересохло, хотелось выпить воды. Где он оказался? Нет воспоминаний. Куда теперь? Нет, об этом он уже думал. Нужно было что-то вспомнить, найти подсказку. Хоть какую-то, пускай даже самую мелочную. Холодно, неприятно холодно и мокро. Торис выбирается на дорогу, осматривается. Он не помнит этого пути, не знает куда он ведёт. Но нужно было что-то делать, что-то вспомнить. Он буквально брошен на произвол судьбы. Неизвестно где, неизвестно зачем. Но хижина... Образ дома перед глазами вызывал лишь боль. Что-то там было. Что-то опасное? Нет. Что-то странное? Возможно. Что-то, что могло относиться к Брагинским? Скорее всего. Да. Наверное. Лоринайтис не мог ничего вспомнить. Подул ветер. Торис обхватил себя за плечи, вжав голову и сузив глаза. Холодно. Оставаться дальше не дело, нужно идти. Хоть куда-нибудь. Авось повезёт.

***

      В особняке приятная прохлада. Можно расслабиться, никуда не спешить, проведя весь день в гостиной за чтением какой-нибудь старенькой газеты или книжки. От такого покоя и на душе спокойно, и дела лучше идут. Чувство отдыха перемешивается с лёгкой ленью, постоянно меняясь местами. То окутывает желание забросить абсолютно все дела, то с новой силой тут же берёшься за внезапную работу. Это блаженство настолько редко, что нет никакого желания скорого вечера. Ведь день, получается, будет уже пройден. И, увы, завтра всё может быть иначе. В своё время Александр рассказал одну-простую формулу своего успеха: деньги, факты и статус решают девяносто процентов складывающихся проблем. Пользоваться ей сложно, ведь всем доступны сомнения, а выдержка и стойкость тоже важны. И когда Александр рассказывал об этом, то являл из себя стену. Прочная башня. За ней скрывалось абсолютно всё то, что могло разрушить идеал, придуманный Брагинским. И лишь у одного человека был ключ от двери. Тот, кому Александр доверял как самому себе, тот, кто всегда был с ним рядом и поддерживал, даже если Брагинский был не прав. Но проблема вот в чём: как бы Александр не доверял Гюнтеру, всё же были вещи, которые он скрывал. И когда эта башня стала рушиться, то всё стало выползать на поверхность. Почему стены не выдержали? Потому что произошла глупейшая история с побегом Ивана, с теми пиратами, Альфредом и Артуром, потому что произошло то, чего Гюнтер никак не ожидал: Александра хорошо ударили в его слабое место. И теперь то, что Брагинский возводил все эти годы, медленно рушилось на протяжении последних месяцев. И эти камни обратно поставить невозможно: падали, стоило Ивану открыть рот. Александр и Иван не могли быть вместе и десяти минут без ссор, криков, скандалов. Но парадокс здесь был лишь для одного Гюнтера. Он стоял меж двух огней и видел проблемы каждой стороны. Иван обижен. Он видит в Александре угнетателя, который забрал у него абсолютно всё. Разрушил жизнь, которую Иван полюбил больше той, что у него есть. Лишил всего, что было ему дорого. У Ивана есть абсолютно все основания ненавидеть и презирать своего старшего брата, ведь он слеп. Не хочет видеть, почему так поступает душегуб. Ответ-то прост. Александр в бешенстве. Он ищет причину, почему Иван не может понять элементарной истины. Саша и впрямь сильно волнуется за семью, переживает, не хочет, чтобы что-то в ней изменилось, чтобы кто-то пострадал. Он знает слишком много, старается ради семьи и живёт только для неё, но вместо благодарности Иван говорит, как сильно жаждет погибели брата. А Гюнтер стоит меж ними и не знает, как заставить их поговорить друг с другом. Александр прав. Хотя его меры, возможно, немного жестковаты. Тут да, Мейер полностью согласен с Иваном, но почему он тогда не может понять, как же для Александра важно всё это? Почему они не могут нормально поговорить? Ведь вроде семья, вроде должно быть понимание, но его нет. Они пытаются перекричать друг друга, не видя как разрушают не только себя, но и этот особняк, дом, ставший одновременно всем на свете: и приютом, и тюрьмой. Александр любит дом. Для него это всё. Его собственная пристань в море безумия и коварства. И как бы Брагинский не старался, он медленно разрушал особняк, семью и себя самого. Как Иван. Однако, в отличие от брата, дом был ненавидим. Ваня считал его своей тюрьмой, из которой нет выхода аль побега. Ведь ясно осознавал, что очередная попытка окончится неудачей и сокрушительным провалом. От него не спрятаться. Он ожидаем. А из-за эгоизма Ивана и Александра страдает вся семья. Софья грозит, что уедет с близнецами, уже навсегда и безвозвратно, но кто её слушает? Её крики лишь слышны, на них обращают внимание, но никто ничего не предпринимает. Но, не смотря на кошмар под красивой оболочкой семьи Брагинских, в особняке приятная прохлада. Окна распахнуты, тонкие кружевные занавески слабо приподнимаются во время редкого порыва ветра. Цоканье каблуков эхом отражается по длинному коридору. В обеих руках Гюнтер сжимал кипу писем, уже те, которые должны были быть проверенны Александром лично. Мейер быстро дошёл до кабинета, остановился перед ним. Ему можно было входить без стука, но только вот Гюнтер не спешил. Поджав губы, недовольно нахмурившись, Мейер прижал к себе документы, пытаясь открыть дверь, опираясь плечом. Пальцы протеза зацепились за круглую ручку, но не смогли достаточно сильно повернуть. Приходиться немного нагнуться, но неудача. Письма падают на пол. Тихо шипя проклятия, Гюнтер садится на одно колено, собирая бумаги. От помещиков, какие-то от деда, другие по работе, с малой лишь частью Мейер сам не знал что делать. И одно письмо от Мистера Хонды. Их Гюнтер никогда не разворачивал, сразу доставляя Александру. Таков был приказ Брагинского в первый же день возвращения Ивана. Мейер помнил всё как вчера, пускай у него и болела голова до поздней ночи.       Сидя в постели, Гюнтер хныкал от боли, прижимая влажную холодную тряпку к синяку. За окном уже поздняя ночь, Александр стоял у окна и лица его Мейер не видел. - Всё закончилось, - тихо на выдохе произнёс Брагинский. С такой надеждой в правдивость собственных слов, что стало жутко. - Да, - хрипло выдавил из себя Гюнтер. Понимал, что может ничего не отвечать, но он не мог молчать. Слова заглушали боль. - Иван наконец дома. - Да, - зачем Мейер повторялся?.. - Все дома.       "Все дома" - это хорошая мысль. Именно ею Гюнтер себя успокаивал на протяжении долгого времени. Именно она стала символом кошмарного года. Терпя и ожидая чуда, долгожданного финала, Мейер слишком сильно забылся. Ибо помимо своей родной семьи в этом доме обитало ещё одно существо. Редкое, которое легко забыть, о котором не всегда вспоминаешь, которое обещало так много, и которое не приносит ничего, кроме страха. Собрав все письма, Гюнтер поднимается на ноги. На этот раз вышло прижать всё к груди одной рукой. Пускай Мейер и осознавал, что они вот-вот выпадут. Благо, успевает открыть дверь, после чего входит в кабинет, тут же подхватив письма второй рукой. За столом в домашнем халате сидел Александр. Волосы растрёпанны, под глазами синяки, на рабочем столе пять чашек и раскрытая книга. Значит, всё же не работал. Находить Брагинского в любой части дома за каким-нибудь отдыхом, будь то игра на фортепьяно или одиночная партия в шахматы, стало Гюнтеру уже привычным. Александр словно огорчился в самом себе, упав уже ниже всех своих стандартов. Причина банальна: Иван. На фоне уставшего Брагинского бодрый и хорошо одетый в чистую белоснежную рубашку да полосатую жилетку, Гюнтер выглядел жалко. Он будто пытался выглядеть прекрасно перед тем, кто не оценит и который плевать хотел на всякие рамки приличия. Александр запустил себя, потерялся. - Я принёс письма, - решает привлечь к себе внимание Мейер. Брагинский лениво поднял на Гюнтера взгляд, задержал его, немного подумал и кивнул. Закрыл книгу, убирая её в ящик стола, - много накопилось, это даже забавно. Не правда ли? - Мейер быстро подходит к столу, пытается положить неровную стопку аккуратно, да вот все письма вновь разлетаются, - чёрт возьми, - тихо прошипел Гюнтер, наклоняясь, дабы поднять упавшие на пол пару писем. Александр меж тем лениво взял одно из них на выбор, рассматривая. Лицо его скривилось, Брагинский положил письмо обратно. - Они все от него? - такое Александр мог сказать лишь о своём деде. Мейер, поднявшись, кладёт письма на общую груду. - Нет, есть и от Хонды, и от полиции... Последнее меня напрягает. Саша, ты когда был у них? Дня три назад. Так вот. Я сегодня... - Гюнтер, - перебил Александр ворчливо, растягивая гласные. Мейер тут же заткнулся, - дверь, - напомнил Брагинский. - Точно, прости, - Гюнтер, быстро пошел обратно, - Так вот, про сегодняшний день. Я хотел тебе сообщить, что я... - Здесь восемь писем от этого хряща. Какого хрена? Закрыв дверь, Гюнтер тяжело выдохнул, чуть склонив голову, прикрыв глаза. - Он беспокоится о Софье. - Если он такой заботливый старик, пусть приезжает. Но ноги его не будет в этом особняке, пока я жив, - слышится хруст печати. Александр раскрыл первое письмо. Значит, слушать Мейера сегодня не будут. Гюнтер возвращается, останавливаясь перед столом и глядя на Александра, полностью ушедшего в чтение. Лицо его нахмурено, морщины придавали возраста, показывая его куда старше чем он был на самом деле. Этот человек вызывал у Гюнтера восторг всего лишь год назад. Мейер испытывал трепет, безумное желание. Считал себя избранным и готов был принести любую жертву этому божеству. Ум Александра делал его интересным. Сдержанность - неприступным. Поведение вызывало восхищение. А сейчас Гюнтер ощущал к Александру жалость. Страх, что человек, которого Мейер любил, умирает. Ведь перед ним не его Александр. Не тот, кто говорил мало и по делу. Не тот, кто смотрел хладнокровно. Перед ним уставший человек, который всем своим видом так и кричал: помогите. Во всяком случае таким его видел Мейер. Софья злилась на такую перемену, Иван упрекал. А Гюнтер боялся. Ведь если Саша окончательно погибнет, то что будет с Мейером? Они всегда были вместе, неужели Александр опускает руки, не желая более быть тем, кем является? Неужели башня будет разрушена и ключ Гюнтера потеряет всякий смысл?.. - Я устал, - признаётся Александр, кладя перед собой письмо, - Гюнтер, будь так добр, - Брагинский кивнул на стопку писем. Объяснять Мейеру не нужно. Вздохнув, Гюнтер берёт письмо, из полиции, и, раскрывая его, начинает медленно читать вслух. Однако голос немного подрагивает. Интонация его ровная, мелодичный голос произносит каждое предложение медленно и правильно, не запинаясь. Звучало это как успокаивающая колыбель, без той строгости, что присуща образу Брагинского и содержанию. Голос Мейера успокаивал и помогал расслабиться. Слушать его приятно, пускай говорил он настолько монотонно и без лишних интонаций, что медленно начинало клонить в сон. Будто Гюнтер не доносил информацию, а наоборот, пытался усыпить, подарить вечный покой и сон. Словно после него ничего страшного не будет. Александр развалился на стуле, раздвинув ноги и запрокинув голову, смотря на Мейера с прищуром. На долю секунды кажется, что в тёмных глазах мелькнул взгляд того самого хищника, опасного соперника и манипулятора, для которого не существовало рамок. Однако всё это лишь фантазии Гюнтера и его тайные желания. Брагинский дышит мало, глубоко. Грудь его медленно вздымается, пальцы вцепились в подлокотники, будто это единственное, что не позволяло ему упасть. Халат немного распахнут, слабо оголяя шею, ключицы и грудную клетку. На фоне бархатного тёмно-зелёного халата бледная кожа Александра сильно выделялась. Дочитав письмо, Мейер поднимает на Брагинского взгляд, ожидая реакции и какого-либо ответа. Видя, как Александр медленно кивнул, намекая что нужно читать следующее письмо, Гюнтер скользит взглядом по открывшимся участкам кожи. Сухость на губах оказалась слишком сильной, в горле застрял ком слюны, сглотнуть который, казалось, вовсе невозможно. Мейера охватывает безумное желание бросить всё это и кинуться Александру на шею, уткнуться носом в плечо, сжать в объятьях и сказать, что всё будет хорошо. А после поцеловать, зарывшись руками в тёмные отросшие волосы, вечно вьющиеся на затылке. Забраться ладонью под халат, оглаживая голыми пальцами холодную грубую кожу. Мазнуть губами по мочке уха, кусать шею и шептать все свои мысли будто безумную молитву. Но желание быстро отпускает, стоит отвести взгляд на новое письмо. Гюнтер жаждал сделать что-нибудь, что придало бы Брагинскому хоть горстку сил, надежду. Он чует, что Александру это необходимо, однако он не делает этого. Разворачивает письмо, но не подходит к Саше и не успокаивает. Нет. Мейер продолжает читать. Он боится показать слабость. Вдруг если покажет, то Саша уже точно никогда не станет стеной? Гюнтер был одержим тем Александром. И он вернёт его. Ведь Брагинский прямо перед ним, всего лишь уставший. Так ведь? Определённо так.

***

      Умывшись, Торис смотрит на своё отражение в зеркале. Усталые глаза его взирали на себя с презрением и неким отвращением, видимым лишь ему самому. Влажные волосы липли ко лбу, свисали сосульками. Капли медленно падали с кончиков слипшихся прядей. Тело Лоринайтиса по грудь оголено, выставляя на показ старые шрамы, коими украшена большая часть кожи. Эти навек оставшиеся с ним порезы не были боевыми наградами аль памятью. Лишь воспоминания о том, каким глупцом был Торис. Мальчишкой, что не мог усидеть на месте и вечно лез в передряги с крестьянскими дуралеями, коим сам являлся. Но как бы Лоринайтис эти шрамы не игнорировал, они всё же рассказывали его историю. Узкий, но длинный порез на левом предплечье - торчащий из забора гвоздь. Широкая полоса под рёбрами - неудачная драка. И так везде. Не было ни одного шрама, связанного с подвигом или важным событием. К счастью, Торис не относился к тем людям, которые бы оскорблялись по подобному поводу, будучи излишне эмоциональными. Напротив, Лоринайтис, каждый раз видя собственное тело в зеркале, ясно осознавал, кем был. Маленький человек. Никто, подобно собаке вырвавший хороший кусок - своё рабочее место - из гигантской миски для таких же щенков. И теперь это место нужно охранять. Желать большего. Добиваться большего. А так как он никто, помогать ему не станут. Против него весь белый свет. И раз нужно будет пойти против целого мира, то Торис это сделает. Он уже нашёл способ. У него есть зацепка, идея, подозрения и, что главное, предчувствие. Торису не нравился особняк Брагинских, ибо что-то там происходило. Нечто страшное и увлекательное. То, что напишут на первой страницы газеты и отчего у каждого по коже пробегутся мурашки. Надо лишь найти этот компромат и загнать Брагинских в угол, как кошка загоняет обнаглевшую жирную крысу. Вытирая лицо полотенцем, Лоринайтис медленно идёт к своей кровати. Он жил в маленькой комнатке, где всё рядом друг с другом. Пыльной и холодной, как и другое любое место для такого как он. За стенкой тихо, соседи спали. Босые ноги, так недавно вымытые, уже испачкались. Постиранная одежда сушилась на одиноком стуле, выносить её Торис не хотел, а единственное окно было заколочено бывшим владельцем комнатки. Бросив полотенце на пол, Лоринайтис залезает под тонкое одеяло и, укутавшись, отворачивается к стенке с пожелтевшими обоями. Голова до сих пор немного гудела. Он так и не смог вспомнить, кто именно напал на него, пускай пришли иные картины произошедшего: небольшая, практически развалившаяся хижина. Вокруг лес. Позади хижины холм, ведущий вверх. Хижина стояла у подножья холма. Но что на холме? Что там? Что-то же должно было быть. Торис не видел - слишком высоко, слишком всё размыто. Он не обратил тогда внимания. Торис жмурится, поджимая колени к груди. Скоро он отправится в особняк. Он поговорит с Брагинскими, добьётся ответов. Лоринайтис не мог ошибиться - что-то там было. Происходило нечто страшное, нечто дикое и странное. Что-то, что понять может не каждый. И если Торис будет действовать правильно, то он добьётся успеха. По крайней мере он обязан это сделать. Иначе его самого сожрут.

***

      Цоканье невысоких каблуков по коридору привычно. Сегодня на нём глаженный тёмно-синий фрак на чёрных пуговицах, прямые тёмные брюки да туфли. Волосы не прилизаны, просто хорошо расчёсаны и убраны в хвост. Руки в белых перчатках несли поднос. Чайничек, одна перевёрнутая на блюдечке чашка и тарелка с омлетом. Когда Гюнтер проснулся, Александр ещё спал. На завтрак Брагинский не спустился, за что к нему поднялась Софья, дабы отчитать. Вернулась вся измотанная, печальная, отказавшись от любой помощи Мейера. На часах полдень, Александр не спустился к чаю. В кабинете его не было, в библиотеке и музыкальной комнате - тоже. Не сказать, что это в новинку. Поведение Брагинского давно заставило забыть о том, кем он был. Помесь нормального человека, опечаленного безумца и призрака прошлого, который до сих пор давал о себе знать. Редко, но эти моменты всё же происходили и давали Гюнтеру слабую надежду, что не всё потеряно. Мейер безумно боялся. Он понятия не имел, что случится, если Александр исчезнет навсегда. Башня рушилась, а вместе с ней разрушалось всё, что было так дорого Гюнтеру. Где этот жестокий взгляд? Где лицо без эмоций, которое позволяло показать улыбку лишь одному-единственному человеку? Куда всё это пропало? Всё из-за Ивана. Как бы Мейер не переживал и не любил его, Ваня разрушал самое дорогое, что было у Гюнтера. Если Александр станет чем-то новым, то Мейер больше не будет тем особенным, каковым являлся. Ведь это он нашёл ключ к башне. Это он все годы был рядом. Это он помогал, вытаскивал из ситуаций, молчал в тени. Это он всё знал и всегда был готов к любой афере Александра. Именно он. Никто другой не сделал для Брагинского столько, сколько сделал Гюнтер. Бесконечный список, целая жизнь Мейера была перечёркнута ради Александра. И Гюнтер сделал это добровольно, не жалея. В ответ он просил самую малость: быть чем-то выше для Брагинского. Чем-то значимым. И ведь был. А что сейчас? Кажется, Александр отныне нуждается лишь во внимании Ивана. Гюнтер не ревнует, вовсе нет. Он ждёт. Но что, если он ждёт напрасно? Всегда же под боком заветные девять пуль. Может, стоит пустить их в ход? Не его мысли. Мейер ясно слышит чужой шёпот, эти гадкие и неправильные мысли, о которых даже задумываться страшно. Их нельзя слушать, их нельзя воспринимать всерьёз. От неожиданности Гюнтер оступился, теряя равновесие. Руки выпустили поднос, тот упал, фарфоровый чайник и чашка со звоном разбиваются. Мейер хватается за стену, останавливаясь. Шок, охвативший его в эту секунду, заставил забыть о существовании испорченного скудного обеда. Во рту почувствовалась жажда. Захотелось сбежать куда подальше, потому что то, что он испытал, нельзя было сравнить с ужасом после дурного сна. Страх, пропитавший его всего, подал признаки жизни. Только не сейчас, не в этот момент. Гюнтер жмурится, глубоко вдыхая и выдыхая через нос. Облокотился виском о холодную стену. Нужно было подождать, прийти в себя. Всё закончилось также быстро, как и началось. Не в первый, но и не в последний раз. Это была месть. За то, что Мейер отключился в тот чудовищный день, его вырубили. А вместе с ним в сознании оказался заперт этот чудовищный призрак, что уже не мог сбежать, перескочив в чужую голову. Гюнтер не спрашивал, почему Ларсен не сбежал когда Мейер очнулся, ведь тогда тот треклятый пират всё ещё был в особняке. Чувствовал, что не стоит, будет лишь хуже. Хотя что может быть хуже паразита в собственном сознании, которое обожает поиграть на струнах чужих страданий? Слышится топот каблучков. Это немного помогает успокоиться, прийти в себя и осознать, что вокруг нет опасности - Гюнтер дома. - Что случилось? Всё в порядке? Ох, боже, - взволнованный голос Софьи заставляет Мейера окончательно прийти в себя и обернуться. Брагинская, в своём любимом жёлтеньком домашнем платьице, в изумлении взирала на открывшуюся ей картину. Она быстро перевела взгляд с разбитой посуды на Гюнтера, - Ты хорошо себя чувствуешь? - Спасибо, всё в полном порядке, - пытается оправдаться Мейер, присаживаясь на колено, дабы убрать за собой разведённый бардак. Софья быстро подходит к нему, без брезгливости испачкаться присаживаясь рядом, практически в плотную. - Что же ты так. Споткнулся? - Да, задумался, - признаётся Гюнтер, подбирая осколки чайника. Все они были мокрыми и горячими. Мейер хотел побыстрее справиться с ними, дабы Софья ненароком не схватилась первой и не обожглась. - Глупый ты, - признаётся Брагинская, подбирая осколки тарелки с остатками еды на ней, - нужно же смотреть куда бежишь, - Софья улыбается. Устало, искренне. Гюнтер искоса смотрит на неё. В этом была странная особенность семьи. Что бы не случалось, никто не злился. Это качество было развито у каждого по-своему. Николай и Наталья сами по себе тихие, Софья же всех прощала, Иван смотрел на жизнь оптимистично, а Александр... Раньше он контролировал себя. - Я не бежал. - Спешил? - Нет. - Не беспокойся так за Сашу, - собрав все осколки тарелки, Софья подняла вилку, разглядывая её, - ты ведь помнишь, каким он был? Гюнтер нахмурился, перестав собирать осколки. Мейер посмотрел на Брагинскую, не совсем понимая, о чём она говорила. - Он же, можно сказать, сейчас опять становится собой. Помнишь, как он всегда хмурился когда папа уделял нам больше внимания? А ведь сам говорил, что ему никто не нужен, - Софья вздыхает, прикрыв глаза, - надо будет попросить Ваню не кричать в следующий раз на него. Мейер невольно сжал осколок в ладони. Благо, протез. Он не хотел вспоминать как жили все до трагедии. Да, было хорошо, всё чудесно. Но только... Александр был другим. Не смотря на то, что он уделял Гюнтеру своё время, эта холодность и нелюдимость замечалась в нём, была слишком яркой. Именно трагедия их сблизила. Эта жертва, возможно, слишком большая цена. Но зато появился прочный стержень. Фундамент, на котором возвели рушащуюся теперь башню. - Да... - Гюнтер сглотнул слюну, опуская осколок на поднос. Он не видит, как Софья грустно улыбается. - Может, тебе поговорить с ними? - О чём? - Ты найдёшь тему. Тем более они оба любят тебя, послушают, - Брагинская протянула руку, бережно цепляясь пальцами за прядь волос Гюнтера, убирая их за ухо. Мейер устало посмотрел на сводную сестру. - Уверена? - Конечно, - Софья улыбается в своей привычной манере. - Я пойду к Саше, ладно? - А Иван? Гюнтер отвечает не сразу. - Лучше ты. Я устал, - с этими словами Мейер поднимается на ноги, оставляя уборку Софье. Знает, что она сама бы это предложила, потому не видел нужды в вопросе. Гюнтер, поправив манжеты, уходит, испытывая чувство свободы, стоит ему повернуться к Брагинской спиной. Да, он любил эту семью и ради неё готов на всё. Однако что-то в сердце подсказывало, что именно эта семья причина бед Александра. Это не его мысль, она чужая. Но безумно навязчивая, правдивая.

***

      Софья всегда стучалась, прежде чем зайти. Правило хорошего тона быстро переросло в привычку, привязалось к ней и уже сложно сделать как-то иначе. Она не слышит ответа, да и не ждала его. Поправив локон волос, убрав его за ухо, Софья открывает дверь, заходя в комнату. Мило улыбается, больше всё же из вежливости, нежели искренней любви. У мольберта сидел её младший брат Иван. В свете свечей видно лишь его самого и картину, остальное во мраке ночи. Софья долго оттягивала визит. Брагинский опустил руку с кистью, оглянулся, замечая на пороге сестру. От этого взгляда Софье неуютно. - Братец, нам нужно поговорить. Иван возвращается к работе, будто и не слышал вопроса. Софья ждала подобной реакции, ведь другой просто быть не могло. Она вздохнула, закрыла за собой дверь. - Я понимаю, что ты не хочешь разговаривать, но может быть нам стоит попытаться всё обсудить?.. - Софья старается говорить мягко, тихо, словно с диким зверем, который в любую секунду может показать свои зубы. Она сцепила руки в замке, опустив их перед собой. Сильно нервничала, потирая их, ногти царапают тыльную сторону ладони, оставляя белесые следы, - Эта проблема... Я понимаю, что ты не хочешь, однако совсем скоро... Софья ждёт от брата хоть какой-то реакции, но Брагинский молчал. Работал. Но всё же она не сдаётся и, выждав ещё немного, продолжает: - Я знаю, что тебе неприятно об этом говорить, но, может, стоит попытаться всё исправить? Нам пришло письмо с приглашением и... - Его случайно не сожгли, а то ведь там наверняка просят покинуть дом, как же мы можем так поступить? - резко перебил Брагинский сестру. Софья поджала губы. Нет, она ожидала этого поведения, но всё же сейчас Иван немного перегибал палку. - Ваня, прошу, - Софья практически молит. Не выдержав, она подходит к брату и садиться перед ним на колени. Иван пытался и сейчас её игнорировать, упёрто продолжая рисовать. Брагинская цепляется за запястье, заставляя Ивана опустить руку с кисточкой в ней. Брагинский смотрит на сестру осуждающе-строго, раздражённо. Как Александр. - Пожалуйста, хватит. Ты на себя не похож, братец, молю тебя, почему ты таким стал? Прошу тебя, успокойся и попытайся не вести себя так, ты ведь убиваешь нас этим. Она умоляла его, словно слова что-то могли сделать. Просила, будто он слушал. Раз за разом, словно это помогало. Но Иван уже на начале речи перевёл взгляд на картину, не смотря на сестру, будто стыдясь её поведения. Он зол. Софья видела, но продолжала говорить, будто в её силах было что-то поменять, изменить. Но нет. Стоит умолкнуть, в комнате воцарилась тишина. Не зная, что ещё можно сделать, Софья уронила голову на колено брата, прикрыла глаза, сдерживая слёзы. Пальцы сильнее сжали запястье Ивана, Брагинский морщится от боли, пускай руку и не вырывает. - Пожалуйста, вернись к нам, - уже шёпотом добавляет Софья. Иван сжимает кисть в кулаке, сурово смотрит на картину, будто та могла помочь, спасти от этого разговора. Но вот смотрящее на него море отвечало молчанием. - Я работаю ночью, чтобы никто не отвлекал меня, - наконец отвечает Иван. Софья поджимает губы, понимая, к чему именно клонит её брат, - и сейчас я работаю. Пожалуйста, давай закончим этот разговор и ты уйдёшь. Софье дважды говорить не нужно. Горько, безумно больно от осознания, каким же холодным, злым и строгим стал Иван за этот год. Он превратился в копию своего брата, им лишь разве что внешность да рост не позволяли выглядеть как близнецы. Брагинский словно выстроил вокруг себя башню, в которой сидит лишь он один, где нет места для членов семьи. Там вообще никому нет места. Только он и его мысли, и, что Софью больше всего пугало, эти мысли меняли Ивана изо дня в день. Их семья словно умирала на глазах. Сначала завял Александр, теперь и Иван. Страшно подумать, что будет дальше. - Прости меня, Ваня, - шепчет Софья, поднимаясь на ноги, - не подумала головой, сказала лишнего, - извиняется она, подходя к двери, - я потревожила тебя не в самый лучший момент, надо было понять тебя и войти в положение, - уже покидая комнату, Софья оборачивается, надеясь что брат хотя бы проводит её взглядом. Однако Иван сразу же вернулся к картине, стоило Софье отойти от него. Вздохнув, Брагинская закрыла за собой дверь, оставляя брата наедине с тем, что гложет его уже целый год. Она бы осталась. С удовольствием бы посидела рядом, поговорила. Ведь раньше так и было, до побега Ивана Софья любила сидеть в его комнате и любоваться тем, как Брагинский работал над новыми картинами. Он любил разговаривать о море и смеялся, звонко и беззаботно. Улыбался, мечтал вслух и обещал, что когда-нибудь сбежит и покорит все океаны мира. Брагинский с детства любил море, но то, что он рисовал сейчас, легче было бы назвать болотом. Иван словно разучился рисовать. Софье казалось, будто брата её раздирали в душе демоны, выпивая все соки, эмоции и талант. И, что хуже, всё это выстраивало вокруг Брагинского башню. Точь-в-точь такую же, которую в своё время возвёл и разрушил Александр.