Чёрная метка

      Когда дверь за Софьей закрылась, Иван смог наконец-таки вздохнуть спокойно, роняя голову на грудь. Полуприкрытыми глазами он смотрел на свои колени, разглядывая пятна краски на поношенных брюках. Кисть всё ещё нависла над пейзажем, словно не решаясь продолжить свою работу. Брагинскому безумно стыдно за то, что он так поступил. Не смотря на всё, сестру он свою любил всем сердцем и был благодарен ей за то, что та так сильно желает родному брату счастья, что ради него готова пойти на всё, что терпит. Даже Гюнтер стал холодным, бегая вокруг Александра, а близнецы никогда не менялись. Если бы не сестра, Иван сорвался бы с места и сбежал. Опять, разрывая все правила и запреты, переступая через самого себя и покидая родимое гнездо, лишь бы отыскать Артура, спасти его. Лишь бы вернуть всё так, как было давно. Там, на Тортуге. Слишком давно. Но было одно но - невозможно. Александр найдёт его, не даст уйти. Софье может стать плохо. А Артур... Как его спасать? Где его прячут? За целый год Иван так и не добился информации о Кику Хонде. Кто этот человек, где его искать. Брагинский до безумия желал сбежать, сдерживал себя. И эти оковы, коими он обвесил собственное тело, сдавливали, оголяя нервы. Всё сложнее и сложнее держать себя в руках, дабы не причинить кому-то вред. Побитый самим собой, Иван не мог заснуть, не мог терпеть присутствие брата и единственное, что его спасало: картины. Он рисовал и уничтожал. Писал очередной натюрморт, а затем перечёркивал его кистями, рвал, выкидывал, потому что не мог видеть то, чего так желало его сердце. Брагинский хотел вернуться в море. Он мечтал вновь забраться на капитанский мостик, желал ощутить колючие канаты в своих голых ладонях, забраться на ванты и подержать в руке абордажную саблю, размахивая ею, привлекая к себе внимание матросов. Иван ощущал голод без солёного воздуха, что резал ноздри и был то душен, то свеж. Крик чаек уже давно забыт. Мечта, что была так близко, так рядом, уничтожена. И кем? Родным братом. Тем, кто обещал помогать, беречь, не давать в обиду. Но так уж вышло, что Александр был скорее Дьяволом, нежели человеком. В нём не было ни крупицы того, что люди зовут милосердием. Проявил ли Александр это качество, когда Иван умолял брата отпустить его по-хорошему? Где было милосердие, когда Александр явился к Садыку? Когда вернул брата и Артура в особняк, а затем предал Ивана, кинув Кёркленда в клетку Хонды? Александр был монстром, чудовищем. Иван всем сердцем ненавидел его и желал брату смерти. За всё плохое, что он пережил, за все чувства и действия. За всё то, чего уже не вернуть. От мыслей о брате рука сжала кисть до боли. Иван сглотнул, а после поднял голову на пейзаж из собственных воспоминаний о том времени, когда было хорошо. Брагинский смотрит на спокойное море, на виднеющиеся скалы и дальнюю полоску берега. Брови его сведены к переносице, губы плотно сжаты, глаза широко распахнуты. Всё ведь было не так. Скалы не такого цвета. Вода не такого оттенка. Берег тоже неверно написан. Всё здесь - ложь, выдумка. В воспоминаниях Брагинского всё было иначе. Лучше, красивее, правильнее. Но не так. Не так. Иван судорожно пытается исправить косяк. Быстро макает кисть в банку, смешивает нужные краски, меняет цвет воды в нижнем левом углу. Затем повторяет, уже со скалами. Однако нет. Ничего. Всё ещё неверно. Но тогда как это было? Как правильно? Брагинский пытается вспомнить, но ничего. Перед глазами его собственная картина, а затем она меняется, однако и это неверно. Иван старается самостоятельно представить верный вариант, но всё не так. Всё это ложь, наглая и сделанная специально, чтобы он окончательно забыл очередной осколок своего счастливого прошлого. И ведь всё так и выходит. Иван роняет руку с кисточкой на колено. Прижимает ладонь к лицу, сгибаясь пополам, жмурясь и скаля зубы. Все попытки оказались напрасными. Лживыми и неточными, всё вновь разрушилось. Каждая его картина так рушилась. Они лживы, ровно как и воспоминания о том, что было. Ведь не было тех теней, а море носило другой оттенок в реальности. Но где реальность? Она в прошлом. И не повторится. Главное, что Иван ещё помнит лицо Артура. Во всяком случае Брагинский надеялся, что лицо в его воспоминаниях верно. Потому что это единственная вера, в которой он боялся сомневаться.

***

      Вновь дверь открывается без стука, заставляя Ивана отвлечься от работы. Теперь всегда так. Рисуй пока есть силы, затем падай в постель и спи, ибо возможности для иных действий попросту нет. Постоянный круг, который невозможно разрушить. - Я же просил, - Брагинский поворачивает голову, видит Гюнтера. Мейер закрывает за собой дверь, - что нужно? - У тебя свет горел, - отвечают ему тихо. Иван был безумно благодарен Мейеру за его характер и поведение. Практически каждую ссору с Александром разрешал именно Гюнтер, ловко уводя старшего Брагинского, переключая тему, просто не давая повода для дальнейшего диалога меж братьями. Мейер спасал их двоих. Иван ему доверял. - Да, я уже заканчиваю, - на самом деле Брагинский хотел просидеть до самого утра. Но только вот Мейер не даст. Пускай он спокойный да понимающий, временами его невозможно убедить в своих желаниях. Забота, будь она неладна. Ивану безумно приятно, что хоть кто-то в этом доме на его стороне. Не смотря на всю любовь сестры, именно Гюнтер видел настоящего Брагинского, слышал все его мысли и знал, чего тот боится. Иван всем сердцем мечтал сбежать и найти Артура. Мейер его держал. Крепко, давая понять что не стоит, убеждая какие беды Иван сотворит своими действиями. Брагинский благодарен за это. Он не скажет это вслух, но он благодарен. Если бы не Мейер, Иван бы сбежал уже давно. Но он бы погиб, ведь он абсолютно один, без всякой поддержки. Есть лишь он один и бесконечный опасный мир. Садык на вряд ли поможет ещё раз. - Это славно, - губы Гюнтера тронула слабая улыбка, покуда Иван поднимается со стула. Брагинский кивнул, хмурясь. Не смотря на всё своё доверие ему многое не нравилось. Например то, что Мейер постоянно на стороне Александра. То, что Гюнтер всегда его поддерживает и пытается заставить Ивана думать, что брат прав. Ведь это не так, Александр во всём ошибается. Но Мейер этого словно не видит, для него не существует тёмной лживой стороны Брагинского. Иван считал, что Гюнтер ослеп из-за своих чувств. Это ему не нравилось ещё больше. Мейер безумно хороший, он единственный, кто ещё его поддерживает и кто всё о нём знает. А Брагинскому до сих пор стыдно, что это по его вине в детстве Гюнтер остался калекой на всю жизнь. Почему его не ненавидят? Сняв рубашку, Иван забирается в постель. Повернулся к стенке, обнимая подушку, прижимаясь к ней щекой. Брагинский не видел, как Мейер задувает свечи, но слышит, как он подходит к кровати. - Почему ты терпишь его? - вопрос прозвучал тихо, слегка уставшим голосом. Гюнтер, взявшись за края скомканного у ног Брагинского одеяла, чуть нахмурился, сведя брови к переносице. - Сашу? - Да. - Я не терплю. - Терпишь, - Иван сказал это так по-детски. Словно начиная нелепый спор с бесконечно повторяемым "да" и "нет". - Ты не совсем верно понимаешь его поступки, - Мейер бережно укрывает Брагинского до талии, распрямляя одеяло ладонями, избавляясь от складок. Иван подтянул колени к груди, - Саша, конечно, виноват в некоторых вещах. Да, он сделал тебе больно, но ты тоже пойми его. Он беспокоится о тебе, ты ему нужен. - Не на ком больше демонстрировать свою сучарость? - Ваня!.. - шикнул Гюнтер, резко выпрямляясь, чуть скалясь. Но тут же успокаивается, словно смирившись с тем, что иных комплиментов в адрес Александра он не услышит от брата Брагинского, - Ты неверно меня понял. - Ты ему не нужен, - резко вставил Иван всё тем же уставшим, полным отстранённости голосом, - ему насрать. И на тебя, и на семью. У него есть лишь собственные цели. Мейер тяжело вздохнул, невольно цепляясь пальцами левой руки за предплечье правой. Ему было больно слышать эти слова, но он терпел и не верил им. Словно побитый корабль, принимающий новое ядро. Оно наносит вред корпусу, но боевой дух не позволяет кораблю пойти на дно. Лишь мистическая вера в победу спасает от кончины. - Ты не прав. Я нужен, ты тоже, ровно как Софья и Николай с Наташей. Все мы. Он любит нас, - хотел бы Гюнтер верить в каждое из сказанных им слов. Александр никогда не показывал свою любовь открыто, никогда не говорил подобных нежных слов. Он даже не представляет, какое чудо сотворит, произнеся их. Хотя бы не искренне, но он скажет то, чего от него ждут так долго и мучительно. Фыркнув, Иван садится на кровати, упираясь о простынь ладонями. Смотрит на Мейера строго, хмуро, поджав губы. Как мальчишка, таивший обиду. - Ты любишь его? - вопрос звучал как контрольный выстрел по кораблю. Корпус полностью уничтожен. - Иван, не об этом речь... - У тебя голос поменялся. - Ваня... - Ты напрягся. - Вань... - Что? Ты взгляд увёл. - Вань... - Хватит смотреть на пол. - Ваня, молю, не в этом дело. - Признайся. - Нет, ты же знаешь, что мы все семья и... Иван рывком оказался на краю постели, скрестив ноги по-турецки и схватив Гюнтера за протез. Но смотреть на Брагинского Мейер до сих пор отказывался. Иван свёл брови "домиком", заметив на чужих щеках лёгкий румянец. Значит, все его догадки на протяжении нескольких лет были верны. Вот-те на! А Брагинский даже не знал, выстрелит ли эта фраза. Он думал, что смутит Гюнтера и легко переведёт тему, но всё это изменение в нём... Сначала он застыл, побледнев. Глаза расширились от страха, даже шока. Затем изменился голос. Похолодел, словно стараясь сразу перевести тему. Уж Ивану эта реакция была знакома. Мейер явно не желал это обсуждать, уж тем более с Брагинским, но Иван так просто не сдаётся. Хотя... Это безумие! Чёрт, если Гюнтер и впрямь влюблён, то насколько сильно ему плохо от действий Александра? Этот человек уничтожает всех, каждого в этом доме он мучает, доводя до срыва, заставляя себя ненавидеть одним своим существованием. И Мейер... Гюнтер влюбился в это чудовище, подумать только! Когда? Как? Как вообще можно полюбить подобную тварь? - Гюнтер, прости, - попытка улыбнуться завершается успехом. Она фальшиво-успокаивающая, но зато в неё можно поверить. Мейер косо посмотрел на Брагинского. В глазах читался страх, - я не знал, что ты так серьёзно к этому относишься. Но... Чёрт, как так вышло? - Иван горько усмехнулся, - он же монстр. Эту реакцию Брагинский никак не мог описать. Гюнтер просто кивнул, вмиг успокоившись. Будто никогда и не думал, что Александр иной человек, словно слова не задели его, даже боли не причинили. Выдержка Мейера поражала. - Саша... Просто есть. - Мы тоже. - Иван... Эх. Ваня, - Гюнтер чуть потянул протез, прося Брагинского освободить её, что Иван и сделал. Мейер присел на край постели, сложив руки на коленях, сцепив их в замок. Взгляд был направлен на переплетённые пальцы, - ты-то сам можешь объяснить, когда полюбил пирата? - Нет, но я спрашивал про тебя. Почему? Это же не стукнуло по тебе с вашей первой встречи, ты ведь не мог посмотреть и понять, что это любовь всей твоей жизни. Как ты вообще влюбился? Сколько лет прошло? Как долго длится твоё молчание? Гюнтер повернул голову к Ивану. В ночном полумраке различать эмоции безумно сложно, благо ночь за окном не настолько тёмная. Брагинский видит в глазах лишь одну печаль. У самого погибло желание отвечать на заданный вопрос. Он явно сказал глупость. Как долго длится молчание, неужели получше ничего нельзя было придумать? Иван дурак. Мейер вновь смотрит на переплетённые пальцы. - Прости, - добавляет Брагинский, - я не должен был. - Нет, что ты, - на мгновение губы Гюнтера тронула слабая, искренняя улыбка, - Саша... Он просто был рядом. Всегда. Когда мне было плохо, хорошо, спокойно. Он доверяет мне как себе, я нужен ему. И ещё... - Ты ему не нужен, - перебил Иван. Мейер прикрыл глаза, тяжело вздыхая, - ему никто не нужен. Повисло недолгое молчание. Брагинский не хотел быть грубым. Он просто хотел добиться желаемого: показать, что Александр та ещё сволочь, для которой нет понятия любви. Ему никто не нужен. Он прогнившая падаль, он проклятая сука, что тянет за собой на дно всю семью. Иван терпеть не мог брата, а потому любая мысль, что его кто-нибудь да любит, приводила в ужас. Кому нужен Саша? Кому нужен столь отвратительный лживый урод? И потому Иван желал всё рассказать Гюнтеру. Открыть глаза на правду, показать, насколько плох Брагинский, какой Александр лжец и что его нужно ненавидеть. Ивану безумно жаль Гюнтера, который выбрал заранее провальную любовь. Ему ведь аукнется. Он ведь обожжётся ею. Александр сожжёт его. Тишину прервал Гюнтер. - Что ты чувствуешь к тому пирату? - А?.. - Что ты чувствуешь к Кёркленду? Иван напрягся. - Зачем это тебе? - Ты ведь ждёшь его. Их роли словно изменились. Брагинский сжал губы, отвернувшись от Гюнтера. Нашёл что спрашивать. Иван не планировал отвечать, и уж тем более продолжать разговор. Но напоминание об Артуре порезало его слишком больно. Это словно со старой раной. У тебя есть царапина на плече, и сначала она небольшая. Но идёт время, и все это плечо режут, режут, словно желая принести большую боль. А после, не видя, что плечо окровавлено, бьют по нему ладонью. Для них-то проблемы нет, это же плечо. Они ведь не видят, что это приносит боль. Иван стиснул в кулаке простынь. - Тебе больно думать об этом. - Если знаешь, то зачем спрашиваешь? - Мне тоже больно. Брагинский криво усмехнулся, поворачивая к Гюнтеру голову. Мейер спокойно смотрел на Ивана, заглядывая в глаза. Он выглядел совершенно спокойно, словно и не было всех этих допросов про чувства. И вновь повисла тишина, но её уже не прерывали намеренно. Ивану казалось, что его безумно понимали. Что человек перед ним разделяет его эмоции и чувства, осознавая, как ему больно. От подобных мыслей гадко. Брагинский не желал признавать, что кто-то страдает подобным образом. Но правда есть правда. Гюнтер сидел перед ним совершенно спокойно, глядя с пониманием и сочувствием. Материнской любовью, что несёт желание хоть как-то утешить и помочь. Ивану безумно стало жаль Мейера. Этот человек не был ему родным по крови, но стал близким. Часть семьи. И если бы не глупость Ивана, там, давно, когда все были живы и счастливы, то Гюнтер не был бы калекой. Он бы жил, процветал и не любил Дьявола. Выходит, лишь один Брагинский виноват во всей этой истории? - Всё хорошо, Вань, - Мейер тянется ладонью к щеке Ивана. Тёплые пальцы касаются мягкой кожи, - в моём случае это ожидание. В твоём - вера. Но, не смотря на это, мы оба переживём сей кошмар. Артур жив, уж поверь мне. Он вернётся за тобой, если ему удастся спастись. А Саша... Саше просто нужно отдохнуть. - Он уже год отдыхает. Мейер горько усмехнулся. Иван впервые видел на этом лице столько боли. Брагинскому сделалось гадко. Этот жалостливый, полный горечи взгляд, сильно резал по совести. Улыбка вызывала тошноту. Иван будто чувствовал всю эту боль, слепую надежду и страдание. Но ничего не мог сделать. Он не властен над чужими судьбами как Александр и уж тем более не может заставить брата ответить Мейеру. Однако внезапно захотелось приглушить чужую боль, как-то помочь ей раствориться. - Тогда я должен помочь ему, да?.. - Я... Я так не думаю, - Иван бережно сжал ладонь Гюнтера, опуская его руку, - ты должен признаться. - Нет. - Почему? - Слова не имеют силы. Только действия. Иван кивнул, узнавая фразу брата. Опустил взгляд. Как же он ненавидел Александра.

***

      Гюнтер не верил. Чтобы там не говорил Иван, как бы его слова убедительно не звучали - он не верил. Возможно, в своих убеждениях он напоминал упёртого барана, что держится за идею до конца, однако верить в то, что он не нужен Александру, Мейер не собирался. Это бред. Бред и точка. Саша всегда был рядом. Он каждый раз благодарил Гюнтера за помощь. Да, не словами, но абсолютно все действия Брагинского говорили о его любви: слабое касание к плечу, взгляд, редкие улыбки, честность... Разве это не показатель? Мейер не просил вальса под луной, где будут лишь они вдвоём. Кружиться, ступая босыми ступнями по разлагающимся телам их врагов, смеясь и в безумии шепча слова о вечной любви. Вовсе нет. Гюнтер не требовал признаний в ночи, где бы их никто не услышал, не умолял о поцелуе под бой часов. О нет. Вся эта романтика была им любима, вся она не раз проигрывала в его голове спектакль отчаянной любви, но Мейер не собирался делать её реальной. Ему просто хотелось открытости Александра. Той редкой, что показывалась лишь ему. Ведь всё, абсолютно всё что он делал для Саши - оно было достойно признания и награды в виде поцелуя. Хотя бы в виде объятий. А там, уже ничего не скрывая, будут сказаны все слова, исполнены все желания и их грешный сундук станет тяжелее. А пока нужно ждать. Гюнтер возвращается в спальню, прикрывая за собой дверь и тихо, словно тень, крадётся к Александровой стороне постели. Останавливается, с любовью глядя на спящего Брагинского. Даже во сне выглядел недовольным. Как всегда спит на спине. Нахмурен, губы чуть поджаты. Волосы растрёпанны, скрывая под прядями глаза и лоб. Дыхание глубокое, слышно слабое сопение. Мейер невольно улыбается. Влюблённый дурак. Гюнтер хочет протянуть ладонь и убрать пряди, нагнуться и поцеловать спящего Александра. Знает, что не разбудит - уже много раз так делал, однако сейчас желание мимолётное, слишком слабое, дабы его слушать и поддаваться мыслям. Ему достаточно лишь видеть то, что Брагинский в порядке. Что он спит, а, значит, ему ничего не угрожает. Сашу ведь не мучают кошмары со стервозным призраком. Взгляд падает на прикроватную тумбочку. Горела свеча, рядом лежит письмо. Мейер мог взять его и прочесть, узнать что же за бумагой, что там написано и как это может повлиять на дальнейшую жизнь их семьи. Да только вот Гюнтер помнил, что именно письмо с узорами по краям он отложил в ту стопку, что предназначена для глаз одного Александра. Это запрещено их неписанными правилами, обговорено всего лишь один раз и больше тема не поднималась. Хотелось ли Мейеру знать, что же там? Да. Прочтёт ли он, зная что это не обнаружат, что всё будет гладко? Нет. Уж слишком велико доверие. Гюнтер тушит свечку и, обойдя кровать, сам ложится в постель. Нырнув под одеяло, Мейер прильнул вплотную к Александру, прижимаясь щекой к широкой груди, прикрывая глаза и прислушиваясь к ритмичному биению сердца. Слышится слабое ворчание, но никто не прогоняет Гюнтера. Обняв Брагинского одной рукой, Мейер погружается в сон, отбрасывая абсолютно любые сомнения в Александре, его поступках и состоянии. Ведь Саше всего лишь нужен отдых. Ведь он башня. А башню всегда можно починить.

***

      Каждый раз подобное начало означало кошмар. Чёрный пол, стены, потолок. Удивительно, что он хотя бы может собственные руки видеть. Ну как руки. Одна нормальная, с тонким запястьем, маленькой ладонью и длинными худыми пальцами, а вторая: уродливый железный протез, медленный и сделанный только для того, чтобы маленький брошенный всеми мальчик ощущал себя нужным в большой семье, где он, на самом-то деле, лишний для всех, кроме одного. Гюнтер сидит, чуть согнув ноги, упираясь босыми ступнями в пол. Не смотря на холод в доме, он всё-равно лёг в одних лёгких штанах, дабы его желание обнять ночью Александра, забравшись под его одеяло, было утром хоть как-то да оправдано. Не в первый раз подобное. Однако нужно было думать о том, что его ждёт встреча с одним монстром. Терпеть его легко, но вот ожидание испытания с каждым разом выматывало всё сильнее. Мейер поднимается неохотно, сидеть сложа руки себе дороже, тем более Ларсен так просто не позволит подобному удовольствию стать правдивым. Ведь сон его территория. Поднявшись, Гюнтер стискивает ладони в кулаки. Возможно единственное, чем эти кошмары по-настоящему пугали, так это безумной чувствительностью протеза. Так, словно там и впрямь была рука. Что-то пошатнулось. Слышится бульканье. Прямо у ног Мейера пузырится пол, словно смола. С хлюпаньем пузыри лопаются. Гюнтер опускает голову, в ужасе отступая на шаг назад. Вдруг, вдалеке во тьме с треском из мутной жижи взвилось, подобно устремлённый ввысь, дерево. Чёрная жижа стекает с ветвей и ствола, а меж тем всё новые и новые деревья следуют за ним, образовывая лес. Кора трещит, ветви бьются, листва шуршит, смола шипит и булькает. Гюнтер сжал губы, оглядываясь. Быстро, всё новые и новые деревья окружали его. Сосна, ели... Все они загоняли Мейера в клетку, он оказался в самом центре этого леса. И чтобы увидеть их вершины, приходится задрать голову вверх. Чёрный потолок шуршит, подобно змеям из-под него выползают белые нити, что как трещины тянутся во все стороны, расширяясь, заполняя своим серо-белым светом всё вокруг. Небо? Мейер хмурится. Что-то влажное и холодное попало на нос. Гюнтер резко сгибается, вытирая ладонью влажное пятно, на миг испугавшись, что это яд или кислота. Но нет. Вода. Слабый дождь. Шум бьющихся капель окружал Мейера, но не причинял ему вреда, не попадал по нему. Словно это поставили фоном для одной большой постановки. Хотя так, вероятнее всего, и было. Гюнтер давно перестал обращать внимание на смысл происходящего. Мейер выпрямился, поднял голову и увидел среди деревьев старую хижину. Его хижину. Ту, что много лет назад обрёл Олег, используя как охотничий домик для себя и своих близких друзей. Ту, что стала заброшенной после смерти Брагинского. Ту, что спустя долгие годы и месяцы, Александр с Гюнтером стали использовать как склад. Надёжное кладбище трупов тех, кого во время пыток они убивали. Тех, кого Гюнтер убивал без ведома Александра. Тех, кого уже никто не найдёт. Но вот перед хижиной рисуется силуэт, пришедший по слабому свисту ветра. Страж порядка, как такого не узнать? Гюнтер ощущает то, что испытывал много часов назад. Злобу. То его чувство, когда он пришёл закопать нескольких прогнивших гадов, но увидел перед хижиной глупца. То самое, что заставило его ударить наглеца палкой, пока тот не открыл дверь. Досаду, что Гюнтер не добил, побоявшись. Горечь, что Александр не выслушал его, даже не начинал. Ярость. Ведь он тащил тело к дороге, боясь что мужчина очнётся в любую секунду. Именно поэтому Мейер вновь тихо шагает в сторону хижины. Проходя мимо деревьев с чёрными стволами. Те будто расступились перед ним и домиком, приглашая, маня. Под босыми ногами ощущается листва и только. Мягкая, без опавшей хвои да ветвей. Глаза устремлены на человека у дома. Кто это? Откуда? Старые вопросы возвращались в голову от одного его вида. Что движет этим человеком? Какая опасность грозит семье Гюнтера? Какой кошмар может быть уготовлен Александру? Мысли питали ненавистью, мысли заставляли злиться, желать смерти и погибели. Мысли терзали сознание. Мейер испытывал холодную ярость, желание защитить. Словно не он стоял сейчас здесь. Не тот человек, который мирно улыбался Ивану, сидя с ним рядом в постели. Не тот, кто обнимал Александра и испытывал в груди трепет. Нет. Сейчас шёл человек, что смог поднять руку на невинных девушек, убив их. Сейчас шёл тот, кто вновь готов убить. Тот, кто без колебаний сожжёт родимый дом, лишь бы добиться своей цели. Совершенно другой человек, чьё сознание поглотила ярость. Пальцами ног при очередном шаге Гюнтер пинает что-то холодное. Останавливается. Отступив, Мейер смотрит себе под ноги, видя лежащее оружие. Вместо сомнений Гюнтер наклоняется, взяв в руки пистолет. Поднимается. Он сейчас не вспоминает, что это оружие уже давно пылится под постелью, что именно это оружие могло забрать жизнь. Что внутри девять пуль, которым Мейер яро жаждал найти применение. Нет, он ничего из этого не вспоминает. Трясущиеся пальцы крутят барабан, взгляд направлен на человека впереди. А тот стоял спиной, неподвижно, как самая лучшая мишень на белом свете. Разве она не прекрасна? Гюнтер ухмыляется. Он вскинул руку, целится. В голове нет тени сомнения. Теперь нет. Стреляет. Просыпается.