Чёрная метка

- Александр?.. Александр... Саша! Проснуться безумно сложно. Голова болит, тело ломит. Ощущение, что придавили, что таскал весь день на спине тяжёлые ящики. Громкий, слегка истеричный шёпот, тряска, ледяная сталь на плече - всё заставляло жмуриться и не понимать, что, чёрт возьми, происходит. - Саша, проснись, прошу, - тяжесть на животе. Ледяные руки опустились на грудь. Александр приоткрыл правый глаз, сонно, непонимающе глядя на Гюнтера. Что происходит? Мейер уселся на живот Брагинского, ошарашенным взглядом смотря на Александра, словно только что увидев нечто ужасное. Плечи его тряслись, волосы взъерошены, рот приоткрыт, Гюнтер часто дышал. Брагинский не имел ни малейшего понятия о происходящем. Что вызвало такое поведение, что вообще заставило Мейера разбудить его? - Саша, молю, выслушай меня, - просит Гюнтер сразу же, как только видит что Александр проснулся. Голос дрожал. Брагинский сузил глаза, скривив губы, невольно обнажая зубы. Он ничего не мог понять. Что за дерьмо тут творилось? Что от него требуют? Что вновь всем нужно? - Я должен кое-что сказать. Важное. Сегодня я просил меня выслушать, но ты не захотел, - Мейер наклоняется, нависая над Александром. Брагинский мог только чуть отползти к спинке кровати, в недоумении наблюдая странное поведение Гюнтера. Он что, пьян? Нет, бред, алкоголем не пахнет. Наверное. Что тогда? Плохой сон? Да что за дерьмо, даже сосредоточиться не выходило. - Сашенька... Я ходил проверять тела... Надо было закопать того рыжего карманника... Помнишь? Помнишь его? Так вот. Я ходил проверить тела и там был этот... Которые в форме и служат закону... Погоди... - безумный истеричный шёпот перерос в невнятные фразы с сильным акцентом. Слишком быстро, незаметно. Мейер что, забывал слова? Когда такое в последний раз было-то?.. Плевать когда. Это до безумия странно, - и этот... В общем... Я взял палку. Ударил. И донёс его к дороге. Донёс... Отнёс?.. Донёс... - Гюнтер опустил голову, бормоча всё ещё два варианта. Это странно. Безумно странно. Мейер выгибается, обратно усаживаясь на живот Александра, совершенно запутавшись в своих словах. Зарывается пальцами в волосы, стискивая их, жмурясь и усердно стараясь что-то вспомнить. Наверное. Но выглядело так. Вполне вероятно что так. Брагинский уже давно всё забыл, давно потерял своё чутьё. Возможно. Зато появляется возможность сесть, приподняться на правом локте, пальцами левой руки убирая чёлку со лба, дабы она не мешала. Хотя и без неё чертовски плохо видно. Дерьмовая ночь. Александр не знал что говорить, да и не собирался. Зачем?.. Или нужно что-то сказать? Вроде бы нужно. Но зачем? А о чём нужно говорить? О чём ему только что рассказывали? - Саша... - хриплый голос заставляет вынырнуть из забвения мыслей. Брагинский смотрит на Гюнтера. Он не знает, что будет дальше. Продолжение монолога или слёзы. И то и другое могло произойти, потому что это Мейер. Слабый немощный Гюнтер, мальчишка который всегда только и умел что ныть, плакать, молчать да бегать за Александром хвостиком. В одном Брагинский не сомневался на счёт этого калеки. Мейер его ни за что не предаст и поймёт. Это точно. - Сашенька... - Гюнтер выглядит разбитым. Или печальным. Или сломленным. Уставшим? Тоже можно. Александр давно потерял счёт своим ошибкам в восприятии. За последний год их собралось больше, чем за всю его жизнь, - Саша... Я... Я отпустил его. Он может вернуться... Он может узнать... Может понять что это я. Я виноват... Я так виноват... Он живой. Я не убил его. Убил?.. Александр хотел спросить, что произошло. Он ничего не запомнил. Он не слушал Гюнтера, слыша его жалобный испуганный тон. Но не успел. Мейер поддался вперёд, обнимая Брагинского за шею, повалив, прижимая к кровати своим весом и утыкаясь носом в щёку. Гюнтер дрожал, трясся как осиновый лист, а Брагинский ничего не мог понять. Ни эмоций, ни поведения. Всё это было странно. - Прости, я виноват. Это большой компромат на нас, это можно использовать против нас, - безумно быстро шептал Мейер. Ничего невозможно запомнить, - Саша, я так виноват перед тобой, я очень виноват перед тобой. Прости, в следующий раз я убью, если увижу кого рядом. Я оглушил его, оглушил, слышишь? Он может вернуться. Вернуться за тобой. За ними. Телами. Прости, прости... Истерические нотки в голосе приводили в тупик этого лабиринта чужих эмоций. Александр ничего не понимал, не мог понять. Он не слушал, продолжал слышать лепет Гюнтера, не вдаваясь в подробности. Они не нужны. Мусор. Всё для него мусор. Он никого уже не слушал. Брагинский только и мог что лежать на спине, придавленный Мейером, и слышать то, как у него просят прощения. Но за что - неизвестно. Александр просто не помнил. Он смотрел в потолок широко распахнутыми глазами и слышал, как перед ним извиняются. За всё. За промашку, за какие-то недочёты, за неправильные фразы, которые Брагинский даже не помнил. За пролитый мимо тумблера виски, за пылинки на фраке, за грязную обувь и оставшееся после долгих стирок пятно на манжете, появившиеся на ужине три месяца назад. За всю мелочь, что только могла быть. И невозможно понять, где здесь подвох. Александр слышал всё это, но не понимал, зачем ему это нужно знать. Зачем ему нужно всё это слушать. Он был сонным, хотел спать. А лучше выпить. Он ничего не понимал. Ни слов извинений, ни слабой дрожи чужого тела, ни крепких объятий и влажных слёз на собственном плече. Пока вдруг с трясущихся губ не сорвалось то, что заставило проснуться окончательно: - Прости, Саш... Я кошмарно работаю... Я безумно люблю тебя. Прости... Гюнтер сам не слышал собственных слов. Ему было страшно, больно, до ужаса противно от самого себя. Вновь. Не в первый раз подобный кошмар, но сейчас нектар в чаше терпения переливается через край. Невозможно сдерживаться. Слова вырывались сами. Он не мог иначе, контроль над собой потерян. Мейер желал сказать всё, что на сердце, очистить душу, признаться в каждой мелочи, каждом своём несовершенном движении. В том, что не было достойно такого идеала, как Александр. Александр ведь... Такой... Такой идеальный! Умный, рассудительный, холодный с незнакомцами, жестокий с врагами. Он идеальный человек. Он начитан, талантливый стрелок, фехтовальщик. Многое умеет. Его душа одарена талантами, из него вышел идеальный палач без сострадания к мусору в виде преступников. Он слишком хорош во всём. Абсолютно во всём. Хотелось рассказать всё. О том, что Гюнтер думал, о том, что чувствовал и чего боялся. Хотелось рассказать о страхах из-за Альфреда, о той неудачной попытке суицида, об убийстве Родериха из-за безумия, что появилось благодаря Ларсену. О самом Ларсене. Мейер жаждал поведать абсолютно всё, что скрывал. Показать все свои карты, открыться так, как никогда до этого. Проснувшись от кошмара он был безумно слаб. В голове до сих пор звучали слова Ивана. Ваня не прав. Александру не плевать. Александр считает Гюнтера важным. И об этом тоже хотелось рассказать. Гюнтер уже ничего не боялся. Он не хотел, но страха не было. Просто не было. Были его слёзы, его безумная любовь, его нужда в чужой защите. Гюнтер очень сильно хотел признаться в любви. И он не осознавал, что говорил все свои мысли вслух. Александр не знал, что ему сейчас чувствовать, о чём думать. Мейер всё ещё лежал на нём, обнимая, говоря безумный бред о своих чувствах. И... Что это было? Зачем Гюнтер говорит всё это? Зачем называет его божественным идеалом? Зачем говорит о том, как Брагинский важен? В чём заключается смысл его слов? Что это должно было менять? Ничего не предпринимая, Александр оставался лежать в постели, широко распахнутыми глазами глядя в потолок, который не видел в кромешной тьме. Слушал о том, как сильно его любили, но не ощущал в эти секунды ничего, кроме пустоты и желания выпить вина. Не из-за признания, нет. Просто хотелось выпить. Брагинский смотрел перед собой и не понимал, как это вышло. Как история умудрилась сложиться подобным образом? Как? Как оно так вышло? В чём это безумие? Чёрт подери! Столько мыслей, слишком много мыслей, которых раньше не существовало, все они были надёжно заперты, Брагинский не слышал голоса в своей голове, ибо там жил лишь один холодный расчёт. Нужно вино, оно помогает заглушить слова, что не давали покоя. Александр ощущает влагу на шее. Дёргается, приподняв плечо, стараясь оградить себя от чужого внезапного поцелуя. Ему не до признаний Гюнтера, не до этой новости. Он после о ней подумает. Сейчас это не так важно. Но Мейеру явно плевать. Что-то шепча, неразборчиво, с жутким проявившимся акцентом, Гюнтер зарывается пальцами в тёмные волосы Брагинского, целуя шею, щёку, ухо. Александру это совершенно не нравилось. Мейер попытался приподняться, дабы устроиться поудобнее, но Брагинский вовремя схватил Гюнтера за талию, силой заставляя упасть обратно на себя. Хотя бы так, чтобы не дёргался лишний раз. Брагинский занят мыслями о вине. Ему нет дела до того, что Мейер прижимается к нему и тихо просит прощения. Александр ничего не сказал. Он выкинул из головы всю эту сцену. Абсолютно все слова с самого своего пробуждения. Просто потому что не до этого. Просто потому что хотел пить.

***

      Проснулся он через три часа. Александр открывает глаза с трудом. Желание продолжить сон отсутствует, вместо него безумная жажда. Немного болит тело. Что-то давит на грудь. Неприятно. Приподнявшись на локте, Брагинский замечает Гюнтера, что мирно спал, прижимаясь к Александру. Точно. Что он тут?.. Точно. Ночная сцена, Брагинский уже забыл. Вновь. Александр бережно кладёт ладонь на спину Гюнтера, медленно поглаживая по ней. Мейер дёрнулся, прильнув к Брагинскому сильнее, словно пытаясь согреться. Взгляд устремился в сторону зашторенного окна. Солнце ещё не встало. Ладно. Александр сжал губы, вновь посмотрев на Мейера. Спит. Крепко. Будить нехорошо. Брагинский пытается отцепить от себя Гюнтера, дабы переложить на подушку. С трудом, да выходит. Хорошо. Поднявшись, Александр начинает собираться - кутается в халат, крепко подпоясывая его. Раздаётся недовольное мычание. Брагинский оборачивается. Гюнтер скривил губы, цепляясь за большую подушку и зарываясь в неё щекой, что-то сонно ворча по-немецки. Значит, не разбудил. Отлично. Александр мотнул головой, отгоняя последнее желание на сон. Причмокнул губами, глядя в потолок. Он о чём-то думал перед сном. О чём? Не помнит. Ладно. Плевать. После вспомнит. Точно! Он хотел выпить вино. Наверное. С этими мыслями Брагинский покидает комнату.

***

      Зажечь свечу. Поставить лампу на рабочий стол, где уже груда мусора. Налить себе вина в кружку, не в бокал. Поставить кружку и бутылку рядом с лампой. Что дальше?.. Точно. Задёрнуть шторы единственного окна, обернуться. Пройти к двери и проверить, закрыта ли. Обернуться. Свет точно лишь от одной свечи? Да, точно. Александр вздыхает, проходя к рабочему столу. Рухнул в кресло, запрокинув голову и прикрыв глаза. Нужно сосредоточиться. Работа, работа. Нужно ответить на два письма. Прочесть остальные. Вдруг где-то недочёт? Нужно проверить. Точно, ответить на три письма, не на два. Или на два? Нужно проверить на сколько писем требуется ответ. Хотя нет, не нужно. Их четыре. Да, четыре. Или всё же три? Нет, бред. Вчера днём было шесть. Вечером Александр ответил на три письма, так что осталось два. Или нет? Брагинский нахмурился. Днём было шесть. Вечером ответ был написан на три. Осталось два. Где-то ошибка. Где-то есть маленькая ошибка, но где она? Александр пытается найти элементарное, но ничего не выходило. Из него словно выпили все соки, выкинули иссохший фрукт. Сложно думать, трудно мыслить. Вся его сила иссякла. Вместе с Иваном пришли одни беды. Эти бесконечные скандалы выматывали. Брат словно сорвался с цепи, потеряв над собой всякий контроль. Он не желает думать ни о чём кроме как своих слепых фантазий о том, что за ним вернутся. Конечно. Александр прекрасно знал, что Иван хотел больше всего на свете. Чтобы добренький пират Кёркленд героически спас его от цепких лап такого негодяя Александра. Да только вот есть большая проблема. Пираты никогда не были добрыми, они не герои, а твари. Кёркленд в тюрьме Кику Хонды, а оттуда ему нет выхода. Артур не герой, он убил своего брата. А Александр не злодей. Он хочет чтобы семья была в безопасности. Разве им так сложно это понять? Просто... Сложно? Что сложного в осознании защиты? Брагинский желает спасти семью от бед, от мира, что погубит их всех. Александр ставит себя под удар, он не должен был вмешивать в свою работу Гюнтера, но тот сам рвался постоянно быть рядом, будто это что-то меняло. Брагинский работает без выходных, готовый в любой момент сорваться с места и отправиться в столицу. Он всегда загружен, у него всегда есть дела. Даже те поездки, устроенные ради возвращения Ивана, требовали кучу сил да средств, дабы сохранить работу за столь долгое отсутствие на ней. Александр не спит ночами, трудится во благо семьи, пытается защитить их от злых людей, от предателей и проблем, от всего света. И после всех этих жертв его называют мразью. Это било слишком сильно. Его труды не замечали. О них вытирали ноги, смеясь и говоря, что так оно и есть на самом деле. Чтобы Александр не делал, его считали плохим. Как бы не старался - он злодей. Какого бы счастья не приносил семье - всё не то. Отец называл его глупой ошибкой, что не способна помочь своим близким. Отец предупреждал, что когда их с матерью не станет, именно Александр должен заботиться о семье. Отец говорил, что Александр слишком зациклен на своём собственном благе и из него выйдет отвратительный глава семьи. Много лет назад, не вытерпев очередного недовольства, Александр признался что ненавидит отца. В тот же день Анна и Олег покинули дом. Мама так и не попрощалась со старшим сыном, ибо отец не позволил ей посетить запертую комнату. Как вскоре выяснилось - поездка вышла в один конец. Александр залпом выпивает кружку вина. Кашляет, со стуком ставя её на край стола, жмурится, скривив губы. Брагинский ненавидел пить алкоголь. Но лишь он сейчас поддерживал организм, давал сил, помогал сосредоточиться, спасал от слёз и истерики. Взгляд падает на разбросанные по столу письма. Нужно ответить на два письма. Или три? Чёрт его знает. Лучше выпить ещё вина. Трясущаяся рука держит бутылку за горлышко. Тёмно-бордовая жидкость медленно льётся в кружку. Александру кажется, что ночью его разбудили с какой-то важной новостью. Но вот только какой?

***

      Самое худшее осознание - осознание совершённой ошибки. Как он посмел сказать подобное? Ведь Брагинский никак не ответил. Он промолчал. Это хорошо? Плохо? Мейер не имел ни малейшего понятия. Одно зато знал точно: ничто уже не будет как прежде. Всё изменится либо в худшую, либо в лучшую сторону. Саша попросит переехать в другую комнату. Да. Попросит переехать и Гюнтер не ослушается, не имеет права. Это его ошибка. Саша будет отстраняться от него, ощущая себя неловко. Мейер понимает это, не собирается настаивать, ибо он совершил ошибку. Ошибку в том, что влюбился. Чёрт!.. Так всё произошло... О чём вообще он думал? Как он сорвался? Как это было возможно? Гюнтер слышит шум моря. Открывает глаза, перед ним бесконечный океан. Где он? Оборачивается. В спину дует ветер. Холодный. Мейер ошарашенными глазами смотрит и видит корабль. Он стоял на борту корабля, где никого не было. Гюнтер сглотнул слюну. Опять. Опять, чёрт, второй раз за ночь! Это кошмар... Это ужас. Это паника. Мейер оборачивается, пытается найти хоть что-то, но перед ним корабль, а вокруг море. Поднимает голову - развивается чёрный флаг на фоне тёмно-серого неба. И стоило посмотреть, как начинается дождь, ветер усилился. Гюнтер прищурил глаза, опуская голову. Что-то явно шло не так. Что-то не то. От дождя чувствуется, как одежда прилипала к телу. Одежда? Гюнтер чётко помнил, как заснул. На нём не было верхней одежды. Мейер опускает голову, видя на себе белую рубаху с рукавами-фонарями. Правый рукав туго перевязан у самого предплечья. У культи. Чёрная жилетка, бесформенные шаровары, заправленные в высокие сапоги, кожаный пояс. Выглядел как матрос. Мейеру это совсем не нравилось. - Какие люди! Голос не нравился особенно. Гюнтер оборачивается, видя неподалёку, буквально в десяти шагах от себя, Ларсена. Уже как несколько месяцев Мейер старается привыкнуть к тому, что призрак этот совсем немного поменялся в лице. Он стал больше похож на того пирата, Артура, чем на себя. Лишь с той разницей, что волосы так и остались огненно-рыжими. Но возраст словно прибавился. Ларсен довольно улыбался. Мейеру сделалось нехорошо. Ничто не предвещало смеха и радости, он прекрасно знал это поведение призрака. Сумасшедший явно вновь разозлился, но пришёл к какому-то выводу, что нравится лишь ему одному. Это безумство. Это кошмар. Лучше умереть самостоятельно, чем ждать когда Ларсен сделает всю работу за него. - Что вы, дорогой мой друг, сдались? - раскинув руки в стороны, призрак широко улыбается, медленно подходя к Гюнтеру, - с таким трепетом вы кричали о своей любви! С такой искренностью носили её глубоко в своём сердце, не преследуя никакой корысти. И вот наконец признались, ваш голубчик знает о том, какой скелет вы прячете! - Ларсен приближался, Мейер же отступал, покуда не врезался спиной в мачту. Прижался к влажному дереву, трясясь от ужаса. Гюнтер был трусом, - но только проблемка... - призрак подошёл вплотную к Мейеру. Зелёные глаза сузились, появился животный оскал, - Артур Кёркленд ещё жив. После этой фразы, ни секунды не медля, Ларсен вцепился пальцами в чужое горло. Гюнтер шумно вдохнул, схватил призрака за запястье. Кряхтя, попытался пнуть его ногой, но всё без толку. Убийства не было. Ларсен отпускает Мейера по собственной воле. И, шумно хватая ртом воздух, Гюнтер повалился на мачту, пытаясь устоять на ногах. Ногти впились в дерево. - Он жив! Сделка! Где моя сделка? Мы заключили с тобой сделку, если ты забыл! - кричал разъярённый призрак. Ларсен медленно отступил на пару шагов назад, - ты её разрушил! - Ларсен указал на Гюнтера. Мейер поджал губы. Ему было страшно, он не хотел слушать призрака и понимать, что тот прав. Он уже и забыл о том, что когда-то согласился на сделку. Что тогда Ларсен рассказал о всех грехах и задал вопрос, который Мейер никогда не вспоминал до этого дня: "А за что Александр должен тебя любить?". Не за красивые ведь глаза... Дождь усиливался. - Из-за тебя я торчу здесь уже больше года. Если бы не ты, я бы давно вернулся к Кёркленду, я бы заставил его сдохнуть также мучительно, как сдох его дрянной папаша! Как все они помрут! Как помер Скотт, Альфред, как помер Андре, все они! Ларсен кричал, плевался слюной, глаза его горели огнём ярости. Будь его воля, он бы убил Мейера. Гюнтер это ясно ощущал. Сверкнула молния. Прогремел гром. - Но нет! Нет. Ты же у нас такая тряпка! Из-за твоей головы я не смог сбежать, торчу тут! Урод, сукин же ты сын! Слова безумного призрака тонули в шуме ветра. Мейер не успевает увидеть что в чужой руке сверкнула сталь. - Будь ты проклят! Ларсен бросается на Гюнтера с ножом. Мейер не успевает увернуться, только подставить руку, надеясь защититься. А после безумная боль.

***

      Гюнтер с криком просыпается, хватаясь холодными пальцами протеза за ладонь. Он выгибается, стонет от боли, закусывает нижнюю губу, скулит. Глаза ещё не раскрыты, боль невыносима. Мейер сжался клубочком, прижимая ладонь в груди, накрывая тыльную сторону холодной сталью протеза. Шипит. Даже не пробует утешить себя. Ему безумно больно. Так, словно ему прострелили руку, опустили её в кипящую воду. Болела лишь одна ладонь. Ни пальцы, ни запястья. Одна ладонь. Гюнтер скулит, зарываясь носом в подушку. Глубоко вдыхает и выдыхает, стараясь успокоить себя, собраться с силами. Сложно. Это очень сложно. Забылось всё: и паника с Александром, и Ларсен. Была лишь эта невыносимая боль, которую он не мог унять. Что там?.. Мейер не понимал, как подобное могло быть, ведь Ларсен нереален. Но не задавался вопросом, не пытался найти ответ: его боль перебивала это. Гюнтер, шипя, поднимает руку на уровень глаз, приоткрыл их. Уже давно утро и в спальню проник солнечный свет, что слабо освещал всё помещение. На белой коже красовался чёрный неровный круг. Крича, Мейер в панике вскакивает с постели, но ноги путаются в одеяле и он падает, больно ударившись подбородком. Приподнимается, быстро оглядывается в поисках одежды, поднимается, шатаясь, стараясь подбежать к шкафу как можно быстрее. Раскрывает дверцы, схватывая первое, что попадается на глаза. Мятое, нет, без разницы. Ему нужно срочно одеться, срочно сбежать. Срочно найти Александра. Рассказать ему. Дрожащие пальцы не могут застегнуть пуговицы, он шипит, озирается, не может ничего понять. Как? Откуда? Почему? Боль словно прошла. Она напоминала о себе, присутствовала, но паника перебила это чувство, придавая сил. Саша поможет. Он должен был помочь.

***

- Так почему именно в столь ранний час? - К моему сожалению, я не смог дотерпеть до полудня. - Неужели? - То, что я хотел с Вами обсудить, господин Брагинский, крайне важно. Конечно, важно. Как всё людское в этом мире. Ничто не важно кроме собственной шкуры. Наверное. Да, именно так: ничто не может быть важнее своей жизни. Это было правилом Александра. Когда-то. Сейчас Брагинский толком эти правила не мог вспомнить, что уж говорить об их применении и о том, как они важны. Этот странный мальчишка... Торис? Да, Торис приехал в семь часов утра. Все в доме спали. По одной форме Лоринайтиса можно было понять суть приезда. Но Александру плевать. Хочет серьёзный разговор, не хочет, Брагинский ничего не заявил. Да и не заявит. Александр хотел спать, а не выслушивать этого сосунка. Они сидели в широкой гостиной. Всё было напряжённо. Торис задавал слишком много вопросов. Брагинскому это не нравилось. - Это касается меня? - Да, это касается одной детали... Вы помогаете нам, господин Брагинский. О Ваших талантах я не спорю, однако у меня уже долгое время мучает другое... Ваша семья вызывает подозрение своим образом жизни. Почему вы нигде не появляетесь? О вас практически никто уже и не знает, ваша фамилия стирается из памяти общества. Александр чуть нахмурился. Торис словно специально говорил красиво, будто это могло показать его как человека образованного. Но Брагинский видит что всё маска. Пускай голова и болит целыми днями, по лицам читать он не разучился. Глаза слишком широко раскрыты, в них так и играет огонёк юношеской страсти, жажды знаний. Волосы длинные, до плеч, не убраны. Форма кое-где помята, благо что без пятен и дыр. Это мальчишка. Он не для стражи закона. - И что? - Брагинский ждёт и видит забавную реакцию Ториса: вскинув брови, Лоринайтис поджал губы, теряясь. Он молчит не дольше минуты, во время паузы пробегаясь глазами по комнате, будто любая вещь могла помочь. - Это... Ну, неверно? - сбился со своего красивого языка. Александр рад этому, - Вы, господин Брагинский, постоянно становитесь предметом дискуссий. Ваша семья всегда была на слуху, я много слышал о ней и никогда бы не мог подумать, что судьба поступит именно так. Я прошу лишь причину, ведь подобное поведение вызывает сомнения. - Какие же? - Александр хмуриться. Ему это не нравиться. Ещё что-то голова немного начала болеть. Совсем хреново. С каждым днём только хуже и хуже. Брагинскому кажется, что он засыпает.       Гюнтер бежит по коридору. Открывается дверь, Иван выходит из комнаты, потирая ладонью зажмуренный глаз. Не успев среагировать, Мейер врезается в Брагинского. Иван ошеломлённым взглядом смотрит на Гюнтера. - Что случилось? - Ваня!.. - Мейер выглядит бледным, как сама смерть. Он в ужасе смотрит на Ивана. Трясётся как осиновый лист, - ты не видел Сашу?!.. Я должен найти его. - Что? Гюнтер, что у вас случилось? - спросонья, Иван совершенно ничего не понимал. Он запускает ладонь в волосы, стискивая их, прищурено смотрит на Мейера. - Я... Я нечаянно, честно. Я ничего не хотел, право! Это случайно вышло и... - Ты признался? - в ответ Ивану кивают.       Торис пытался держаться. Это выходило трудно, учитывая что Александр был высок, выглядел как переживший боевые действия солдат, а ещё так и излучал холод. После последних слов в Брагинском что-то поменялось. Александр всю их встречу просидел в кресле, положив щёку на ладонь, упираясь локтем о подлокотник. Отвечал вяло и неохотно, источал яд, которым Лоринайтис давился, но держался. Он должен был, он обещал самому себе подобный исход, ведь нельзя иначе. Торис получит ответы, коих так давно жаждет. На все его вопросы, на всё, что ему нужно. Иначе нельзя. - Вы знаете, что Вас подозревают в убийствах? К Вам приходили письма. - Письма? Что ещё за письма? - Ответ произнесён со странными нотками недоумения. То, что никак не могло быть с человеком, который уже на протяжении долгого времени показывал себя скучающим и не имеющим ни малейшего понятия о происходящем. Торис нервно сглотнул. Он чуял неладное. - Вам должны были приходить письма... Ну... Письма. - Что в них? - Обвинения, извинения за то, что они могут оказаться ложными. Просьба прислать доказательства, которые отведут от Вас глаза. Мы ежемесячно высылаем Вам их, на что получаем ответ. От Вашей руки, с Вашей подписью. - Я не получал таких писем... Сколько помню, ни разу не писал вам, - Александр хмуриться. Торис ничего не понимает.       Иван ничего не понимает. Гюнтер, вцепившись Брагинскому в плечи, смотрел на него снизу-вверх, выглядя как потерянный испуганный ребёнок: щёки покраснели, глаза на мокром месте. - Ваня, это конец! - Успокойся ты, ничего ведь не произошло кошмарного, - сказав это, Иван подумал о том, что произнёс он самую неубедительную и лживую отговорку, которая могла быть связана с Александром. С ним всегда всё кошмарно бывает. - Ничего?.. Ваня, это конец! Понимаешь, он итак после всей этой истории стал всё сам проверять: та же бумажная работа, постоянно теперь всем ответы сам пишет... Что будет дальше?! - Погоди-погоди, - Иван бережно взял Гюнтера за запястья, опустил руки, - а что он сделал когда ты сказал это? - Я... Не помню. - Он ударил?! - Брагинский тут же положил ладони на щёки Мейера, заставляя подойти поближе. Сам нагнулся, дабы получше видеть лицо, - чёрт, что он с тобой сделал?.. - Иван бегло окинул Гюнтера с головы до ног, но не успел ничего произнести: Мейер вырвался из цепкой хватки, потёр тыльной стороной ладони щёку. Брагинский заметил на руках Гюнтера перчатки, коих раньше на Мейере практически не видел. - Ничего он не сделал, - тихо прошептал Гюнтер. Вроде успокоившись, но тон Мейера ни разу не понравился Ивану.       Торису ни разу не нравился тон Александра. Ощущения смешанные. Вроде перед ним умный человек, о котором много говорят, но ответы его казались расплывчатыми, наводили на непонятные мысли. - Кто тогда мог написать ответы? - Всю мою жизнь я работаю лишь с одним человеком, - Брагинский выпрямился в кресле, облокачиваясь спиной о его спинку, - он мне как родной брат, моя правая рука, помогает мне со всей работой. Абсолютно всей. - Вы уверены что то, что он пишет, абсолютная правда? - Не уверен. - Почему? - Знаете... - Александр чуть морщится, - этот человек... Гюнтер, он дорог мне. Однако меня всегда напрягало наличие заряженного оружия у него под кроватью. - Оружия?.. - Торис замер. В такие моменты он ощущал себя истинным стражем порядка, который вот-вот узнаёт жгучую загадку, тайну, которая поможет ему восстановить справедливость. И он чуял: сейчас именно такой момент. - Да, - Александр поднял руку, указывая большим пальцем на стену позади себя. Торис приподнялся на диване, дабы увидеть то, на что Брагинский просил обратить внимание. Семейный портрет, - пуль девять, на картине восемь человек, все члены моей семьи, если не вспоминать о моём деде. - К чему вы клоните? - Лоринайтис и сам бы решил эту загадку, но ему безумно хотелось слушать Александра, что внезапно стал говорить куда больше полезной информации.       Ивану нужно было больше информации. Он ничего не мог понять. - Гюнтер, молю, объяснись, - просит Брагинский. Мейер поднимает голову, смотрит на Ивана с горечью. - Я должен найти Сашу. Прости, сейчас это важно. - Мне помочь? - Нет, я сам, - Гюнтер поспешил, проигнорировав так и не сказанные Иваном слова возражения. Брагинский оборачивается, видя как Мейер срывается на бег. Не стал преследовать. У него были свои планы на это время. Раз Александр и Гюнтер сейчас будут заняты, найти письмо от Кику Хонды в кабинете брата не составит особого труда.       Понять все эти намёки для профессионала не составит особого труда, но только Лоринайтис, увы, себя таковым не считал. Но ему определённо не нравилось то, к чему подводил Александр Брагинский. - Девять пуль. Столько же членов моей семьи. - Но ваши родители... - Это не имеет значение в данной ситуации. Тем более мне известно, что он одержимый маньяк. - Что?.. - Торис уже совсем потерялся. Вся информация вылилась на него как ведро ледяной воды и он не мог в ней разобраться, понять что к чему. - Мне известно, что он убил нашего гувернёра и скрыл это. Он ответственный за смерть одного невинного мальчишки, которого я впустил в свой дом по душевной доброте. Гюнтер Мейер преступник, и до сего момента я укрывал это. Я верил в то, что в нём может что-то измениться. Один Бог знает, какие ещё поступки совершал этот человек. - Вы укрывали преступника? Но зачем? - Он был частью семьи. Поверьте, он ворвётся в эту комнату как сумасшедший, будет оправдываться, говорить что ни в чём не виноват... Торис нахмурил лоб, опустив голову, сузив глаза. Ему это не нравилось. Ничего из чужих уст не могло оказаться правдой или ложью - всё до безумия размыто, странно. Лоринайтис чувствовал, будто его пытаются одурачить. Однако он поднимает голову и видит спокойное лицо Александра, что внушало доверие. За всю их беседу Лоринайтис так и не мог запомнить лицо этого человека так чётко, чтобы вспомнить с детальной точностью. Но, взглянув в чужие глаза, Торису показалось, что их трупный холод он запомнит навсегда. Этот зелёный отблеск отпечатался будто шрам. Лоринайтис поджал губы, невольно ёжась. Слышаться спешные шаги. Кто-то спускался с лестницы. Александр повернул голову к стене, ссутулившись, опираясь руками о колени. Торис вопросительно свёл брови к переносице. - Саша, вот ты где! - в гостиную вваливается человек. Лоринайтис вскакивает с дивана, оборачиваясь и видя перед собой тощую фигуру с растрёпанными волосами и мятой одежде. Увидев Ториса, человек резко оступился, будто увидев призрака. Лоринайтис, сам не ведая на каких инстинктах, выхватывает из кобуры револьвер. - Стоять на месте! - голос его звучит твёрдо, - вы арестованы!