Чёрная метка

Часть 22

«Ад у Вашего порога»

***

      От метели их скрывали стены некогда склада, теперь же - пустующий чердак со вскрытыми коробками и мешками сена. Когда Альберто говорил о том что у него есть шайка Артур представлял себе команду состоящую минимум из десяти человек. Сейчас, кутаясь в толстый вязаный шарф, сжавшись, Кёркленд сидел на длинном широком ящике. Погода не оставляла желать лучшего. Она лишь добавляла желания взять и выскочить по первой возможности в окно. Желательно в одиночку. Ещё более желательно - по пути забыть всё то что его тут держит, дабы совесть не мучила. Не зима, а снежный ад. В шапке, натянутой по бровей, в шарфе, что скрывал всё лицо кроме глаз, в одежде, нескольких куртках и накинутом ещё сверху одеяле, Артур не вызывал ни уважения, ни угрозы, ни капли репутации которая у него когда-то была. Которую он просрал также, как и свой корабль, команду, и семью в придачу. Как говориться: молодец. Кёркленд трёт пальцами сжатую в кулак ладонь. Ладно. Не время для самобичивания, этим он ещё успеет всласть насладиться когда придётся говорить тет-а-тет с Иваном. Он лишь искоса смотрел на то, что Альберто назвал первоклассной командой доверенных людей. Женщина с хищным оскалом, боец с перекошенным носом, одноглазая рыжая крыса и старик с закрученными усами. Не команда, а сумасшедший дом. У них был план, и, часто хохоча да играя в карты, они обсуждали именно его, конечно. Над ними всеми восседал Альберто, используя бочонок с порохом как трон. И, будучи наблюдателем со стороны, Артур не завидовал. Кто он такой чтобы злиться, когда сам всё подобное чисто сердечно проебал. На этом диком морозе последние силы пытаться быть вежливым и культурным просто исчезали. Ведь иначе и не скажешь. У него был верный друг, Франциск. Была верная команда. Брат, которому Кёркленд желал лишь лучшего. В конце-концов у Артура был корабль, на котором он мог почувствовать себя по-настоящему живым. Где оно всё? Проёбано. Верно. Артур Кёркленд, ваша жизнь - сплошные неудачи. Если и есть жизнь после смерти, то там он первый гость. Может быть, дьяволы ведут учёт всех его проколов, и когда костлявая заберёт его, а Харон перевезёт через Стикс, то на берегу его уже будут ждать, кричать имя и хлопать в ладоши. Нет, таким неудачником ещё надо свезти родиться. От самоиронии уголок губ дёргается вверх. Артур нагибается и дует на спрятанные в перчатках пальцы. Всё-равно холодно. Жмурится. Как там Иван?.. О, нет, нельзя думать в этой стороне. Кёркленд сам себя одёргивает. Ничего с этим парнем не случится, голова на плечах главное чтобы была. Вот о ком действительно надо бояться - о себе. И о возможном носителе паразита. Как же Артур хотел видеть в поражённом Александра. Образ старшего брата Ивана встал перед глазами как яркая память. Жестокий и холодный человек у которого нет эмоций. Эта болезнь называется психопатией, Кёркленд не уверен что Александр способен чувствовать. Любить и заботиться? Ха, нет. Пальцы дотрагиваются до повреждённого уха, скользнув под шапку. Артур кривит лицо в гримасе полной отвращения. О, он с удовольствием прикончит Александра если этот человек будет заражён. Только при таком условии. Артур не идиот чтобы забирать жизни людей, даже если они полные мрази. Хотя кого он обманывает? Вспоминается данная самому себе клятва. Артур вздыхает. Облако горячего пара растворяется в воздухе. Хотя бы себя он умел слушать. - Кёркленд! - обращается к нему Альберто, крича с другого конца сарая. Артур поворачивает голову, выпрямляется, опираясь ладонью о деревянную, покрытую инеем, поверхность ящика, - Разговор есть. Дважды объяснять Артуру не нужно.

***

      По белой улице проезжает чёрный экипаж запряжённый двойкой лошадей. Возничий клюёт носом, небо окрашено в тусклый цвет серых облаков. Альберто затягивается самокруткой. Артур не мигает, молча ждёт. Только лишь спустя несколько минут тишины, нарушаемой разве лишь жизнью города, Альберто заговорил: - Старый хер, Владимир Морозов, в честь Рождества закатывает гулянку в одном из своих имений, - голос у него сиплый, чуть простуженный. Артур кивает чуть отрешённо, - это родственник твоего мальчишки, - уточняет Альберто, - дед или прадед, хер пойми, - он кашляет после очередной затяжки. Артур отводит голову, ёжась от мороза, - я могу добыть лишь два гостевых приглашения. Попрёшься с Льюисом. - Смысл? - только и интересуется Артур. - Пацана твоего спасать, ебатню мучащую нас убить, какой ещё должен быть смысл? - Откуда тебе известно что Иван будет там? - напрямик спрашивает Кёркленд, - насколько я помню из его рассказов у них натянутые отношения. - Этот труп ходячий настоящая легенда и каждое изменение в его семье на первой полосе газет, - буркнул Альберто, зажимает самокрутку губами и расстёгивает пальто, в котором стоял на морозе. Ему, кажется, совсем было плевать на температуру воздуха, в отличие от Артура. Хотя, вспоминая в каком состоянии они познакомились, Кёркленд молча принимает тот факт что Альберто таракан, которого сколько бы не бей - пофигу. Будет жить. Альберто достаёт сложенную трубку газетой, засовывает её подмышку. Застёгивает пальто, вынимает самокрутку, выдыхая облако едкого дыма, и лишь после этого отдаёт помятую новостную бумагу Артуру прямо в руки. Тот разворачивает. Лицо сразу кривится, Кёркленд, сведя брови к переносице, смотрит на Альберто. - Я, мать твою, просто мастерски читаю на русском, - только и выпалил Артур, с матом, в сердцах, понимая свой прокол на все сто. Альберто грязно хихикает. - Поэтому с Льюисом попрёшься, а не с букетом красных роз. - Какой план? - Отличный вопрос. Твоя задача выяснить кто заражён этой хуйнёй, сказать мне и моим ребятам, а там мы уже по-быстрому его убиваем и дело с концом. Я тащу тебя в Лондон, где ты жамкаешься со своим братиком, мне платят за твою живую задницу, и наши пути расходятся. Хотя моё предложение о работе всё ещё в си- - Я принял, - пресекает Артур, кивая, и поглядывая в сторону нескольких молодых людей, что шумно и громко общались, хохотали и толкали друг друга, идя вдоль улицы да собирая лишние взгляды. Молодые и весёлые. Что ж, всем своё. Тишина и покой скоро будут. Ждать недолго.

***

      Александр смотрит на себя в зеркало. В ответ на него глядело отражение. И Брагинский не видел в нём себя. Волосы прилизаны, воротник высоко поднят, бабочка кажется неуместной, костюм, синий фрак, будто бы и не свой даже. Этот вид странен и ужасен. Во всяком случае Александру кажется именно так. Он видит своё лицо и ему ещё больше неуютно. Эмоции как на холсте. Брови приподняты, глаза широко открыты и рот искривлён. Ему неловко от самого себя. Стыдно и страшно. Это не он. Кто угодно, но не он, и от этого хочется выть и лезть на стенку. Брагинский опускает глаза, смотрит на руки в серых перчатках. Что ж, сегодня важный вечер. И Александр всеми силами не упадёт в грязь лицом. Он будет строг, спокоен и сдержан. Как всегда у него и получается. Как всегда получалось. Стук в дверь. Александр поворачивает голову и видит как та совсем слабо приоткрылась. Белое лицо, до боли в груди знакомый взгляд. - Гюнтер... В чёрной рубашке и красной жилетке, Мейер выглядел более чем ухожено и статно. Намного более сдержаннее Александра сейчас. В голову лезут мысли, переживания, волнения, но Брагинский игнорирует их, также как и всегда. Сейчас это сложнее, но справляется он на хорошо. Гюнтер закрывает за собой дверь, поворачивается к Александру в полоборота и улыбается. Очень мягко, слабо. Неужели он всегда так улыбался? - А кто же ещё? - говорит Гюнтер тихо, усмехаясь. Он подходит к Александру неспешно, очень воздушным лёгким шагом, останавливается напротив и, сцепив пальцы в замок, опустил руки перед собой. Поднимает голову. Взгляды пересекаются. Они всегда мало говорили. Потому что Александр ненавидел делиться чувствами и указывать на себя, потому что Брагинский в принципе вёл себя... Не лучшим образом. И теперь, сломав всё что у него было, он стал открытой книгой. Его это пугает, а Гюнтера, кажется, ни капли, отчего приходит странная, неведомая ранее неловкость перед кем-то. Страшно, что в твоей душе роются, однако... Раньше ведь это было нормой? Раньше лишь Гюнтер знал всё что представлял из себя Александр. Так чего же бояться сейчас? Ах, да. Всего сотворённого Александром дерьма. Он чувствовал вину. Большую и неизгладимую. Словно открыл глаза после долгого гипноза и увидел всё созданное. Разрушенная семья, разрушенная дружба и понимание. Всё это лишь его вина. Ну что, Сашенька, доволен?.. Нет, по правде говоря. Ни разу. - Пришёл убедиться что ты правильно завязал бабочку, - с лёгкой ухмылкой на губах говорит Гюнтер, а после его руки, скрытые в белых перчатках, тянутся к бабочке Александра. Тот позволяет поправить её, запрокидывая голову и смотря в потолок, - Софья говорит что карета будет через пару часов. Они уже готовы и отдыхают в гостиной. Слишком резко дёрнулась рука. Удавка на горле. Перехватило дыхание - всего на секунду. Александр широко открывает рот, глотает воздух, опускает глаза. Их взгляды с Гюнтером пересекаются. Мейер виновато улыбается. - Прости, рука дрогнула. - Ничего. Молчание. Неловкость. Хотелось бы поговорить. Просто и по-человечески, обсудить всё накопившееся, но страшно. И неловко. Неуютно. Стыд пожирает с головой, заставляет закапать все свои слова как можно глубже, не делая шаг вперёд. Простое человеческое "прости" держится в глотке, обвивая её ядовитым плющом и не позволяя вырваться наружу. А ведь это, по сути, именно то что нужно. Сказать пресловутое извини. Посмотреть в глаза и извиниться, сказать всё накопленное и накопившееся, попытаться взять за руку и признаться что хочется вернуть былое. Вернуть упущенный шанс на то что потеряно. Тьфу ты. Взрослый мужик, а страдает как девка. От самого себя противно. - У тебя получится не упасть в грязь лицом, - зачем-то говорит Гюнтер, а после тянется и смахивает невидимую пыль с плеч фрака Александра. Сам не зная зачем Брагинский тянется ладонью и сжимает пальцы Гюнтера. Очень бережно, аккуратно. Даже через перчатку чувствуется металл протеза. Глаза Мейера широко открываются, а после он отводит голову чуть в сторону, жмурится и выдавливает у себя улыбку. Александр всё ещё его держит, не отпуская, чувствуя что если сделает - свершится нечто ужасное. Нечто, что он никогда не сможет простить. Однако его опережают. Гюнтер делает то, что полностью выбивает Александра из колеи, скидывает с горы в чистое море, прям на скалы. Продырявливает пулей и тело, и разум, и само сердце. Вышибает, поражая насмерть. Поднявшись на цыпочках, Мейер кладёт ладонь на плечо Александра и, чуть сжав его, утыкается носом и губами в бритую тёплую щёку. Быстро, поспешно, Гюнтер опускается на ноги, вырывает свою ладонь из резко ослабевшей хватки и, разворачиваясь на каблуках, покидает комнату. Александр стоит спиной к зеркалу. Он не видит ни шока на своём лице, ни тем более красных кончиков ушей.

***

      Гюнтер вытирает губы тыльной стороной ладони. Кривится, сгорблеваясь и тихо рыча. Ишь, оказывается, мы умеем краснеть. Мы умеем смущаться, быть добрыми и проявлять нежность. Как это очаровательно, неправда ли? Не правда ли?! Злость наполняет тело. Почему раньше Александр не был такой тряпкой, спрашивается? Почему раньше этого урода не ударили по голове чтобы его поведение вплоть от и до изменилось до неузнаваемости? Александр сломался, вот дела. И теперь на него мерзко смотреть, однако как же легко при этом манипулировать. Чудесно. Блестяще. Просто восхитительно. Один отвратительный поцелуй в щёку и он уже выпал из реальности. Интересно что будет с Александром когда Гюнтер не просто поцелует, он ещё и в живот выстрелит при этом. Рука трясётся, Мейер сжимает её в кулак. Надо быть спокойнее, терпимее. Не надо давать негативу рваться наружу. Нужно жить. И жить нужно дальше, играя свою роль побитого щенка. Потом, ох, потом он сбросит маску, покажет себя и станет тем кем должен быть. Но для начала - покончить со всей этой семейкой. Конкретно с одним из её членов. И сегодня всё решится. Сегодня всё закончится. Направляясь прямо в кабинет Александра, Гюнтер не скрывает маской вежливости свой яд и злость. Закрываясь в комнате, он вытаскивает из внутреннего кармана красной жилетки сложенное письмо, запечатанное чёрной печатью. Кладёт письмо на поверхность стола. После открывает один из ящиков, вынимая оттуда маленький флакон из тёмного стекла. Воровато оглядывает комнату. Взгляд застывает около двух кресел. Они часто с Сашей здесь сидели. Вдвоём, одни-единственные. Как сейчас помнится. Шёл дождь за окном, Гюнтер подливал тёплый чай им в чашки, пока Александр читал учебник анатомии, дабы знать как правильнее и ловче мучить людей, чтобы те говорили правду быстрее. Мейер любовался им. Великой неприступной стеной, могучим человеком который подпускал к себе лишь его одного. Образ, который въелся в сердце и который Мейер сам же и вырвал у себя. Потому что испытывать любовь будет только слабак. Сильный человек не нуждается в этом. Сильный человек уничтожит абсолютно всё что создал. Не так ли? Именно так. Гюнтер подходит к креслу, в котором всегда сидел Александр, обходит его, облокачиваясь локтями о спинку, положив голову на сложенные руки и глядя на пустующее место, где он, Гюнтер, когда-то глупый и влюблённый, любовался Брагинским как то что было ему дороже всего на свете. Наивный мальчик, чьи эмоции растоптаны, чья жизнь порушена. Весь его мир крутился вокруг одного-единственного человека, он существовал Александром, дышал его воздухом и жил, видя в нём семью и авторитет. Гюнтер никогда не замечал что Александру плевать. Он пользуется им как материалом. Пользовался, вернее сказать. Теперь Брагинский стал тряпкой, которой Мейер вытрет раму своего личного автопортрета, кровь этой мрази, что погубила ему психику, послужит прекрасной краской. Гюнтер никогда не простит. Не хочет. Он поднимается и идёт на выход, пока не замечает раму на стене. Замирает. Наброски Ивана. Каракули, которые всегда бесили Гюнтера. Нет, не всегда. Мейер подходит к стене и смотрит на них. Коллекция Александра уродлива. Неправда. Всё потому-что глаза Гюнтера устремлены лишь на один рисунок, который исполнен углём. Со спины, в их маленьком саду, в самом начале лета... Год, два назад... Александр сидит на веранде, в одной лишь рубашке да брюках, а Гюнтер дремлет, облокотившись о него. Эта работа когда-то заставила Мейера краснеть, просить Брагинского не вешать её. Сейчас, глядя на неё, сердце пропускает ненужный удар. Смотря на неё, губы трясутся. Гюнтер до боли кусает язык, его лицо кривится, изображая гримасу отвращения, искреннего и непрекрытого, будто взглянул на нечто действительно омерзительное. А меж тем сознание задаёт себе лишь-один единственный вопрос.

"Ты готов принять его искреннее извинение?"

Дверь хлопнула. Гюнтер покидает кабинет, не давая ответа.

***

      А что до Ивана? Да вот, сидит с Николаем и играет в шашки. Они оба тихо хихикают, ведя обычный разговор. Николай пытается объяснить чем ему нравится предстоящая поездка, рассказывает о том что если получится уговорить дедушку то уедет из дома учиться. Он устал сидеть в четырёх стенах, нуждаясь в энергии и друзьях. Иван же слушал и поддерживал. Их жизнь становится новой. Более счастливой. Более живой. Настоящей. Александра словно подменили и Иван был этому нескончаемо счастлив, хотя они до сих пор не поговорили нормально после того инцидента с побегом. Иван не хотел прощать. Не хотел общаться, избегая ответственности, хотя Александр пытался. Начинал разговор, но все его слова как о стену горох. Злость Ивана никуда не делась. Обида не сгорела, усевшись на месте и пустив корни. Брагинский отказывался думать и говорить о том что его гложет. Он игнорирует слона в комнате, не веря в то что случилось, не веря в конец, который постиг дорогого ему человека. Он просто улыбается, смеётся, проводит время с семьей, не оставаясь ни на минуту в одиночестве. Его комната опустела. Страх остаться наедине с мыслями был выше девятибальной волны. И потому Иван с треском проигрывает в шашки. Николай хохочет, чувствуя и наслаждаясь вкусом победы. Иван кривит губы в ухмылке, готовый биться за реванш. В комнате Софья играла за пианино, Наташа, часто косясь на шумных братьев, вязала. У них два часа до выхода, но готовы уже все заранее, тратя время на любимое хобби. Приятно чувствовать себя семьёй. Только Гюнтера и Александра не хватало, но у них много дел. Иван винил лишь одного. Стук коротких каблуков отвлекает Ивана от игры. Он поднимает голову и видит в проёме стоявшего Гюнтера, который смотрел на них, сжав левыми пальцами предплечье правой руки. - Гю! - Николай отвлекается на сводного брата первее всех. Гюнтер поворачивает голову, смотря своим обеспокоенно-зашуганным взглядом. Как смотрел всегда. Маленький и беспомощный, но любимый всей семьёй. - Да? - Присоединишься ко мне? А то Ванька, кажись, полностью разучился играть! - хохотнул Николай. -Хэй! - резко отвлекается на замечание брата Иван, - я, между прочим, подыграл тебе. - Ой, не ври мне, - отмахивается Николай. Они продолжают спор, забывая обо всём. Как мальчишки, рычат и усмехаются, зло подшучивают и тыкают носом друг друга в их ошибки. Дети. - Братец, тебе что-то было нужно? - флегматично интересуется Наталья. Гюнтер сдержанно улыбается ей. - Да, я надумал принести Саше кофе, потому интересно стало не будете ли вы против если я и вам заварю. - Ох, не стоит, - отозвалась Софья, отвлекаясь от игры, - как он там? - Всё ещё не умеет завязывать бабочку, - отвечает Гюнтер. Софья хихикнула, у Наташи дрогнул уголок губ. - Я не пью кофе, - спокойно заметила младшая сестра, - так что нет. Гюнтер смотрит на мальчишек, но те... Те слишком заняты своим горячим спором, смехом, от которого внутри Мейера всё изливается кислотой. Нет так нет. На одного домоседа этим вечером больше, на одного меньше...

***

      Когда дверь снова открывается, Александр отвлекается от листа с речью, которую пытался тщетно выучить дабы произнести на званном вечере дедушки. Гюнтер, держит поднос с двумя чашками кофе, толкает ногой дверь и та слабо хлопает. - Я не просил, - с искренним удивлением констатирует факт Брагинский, теряясь. Он действительно похож на большого потерянного пса и от этого Гюнтера корёжит. Кажется, на секунду даже губы дёргаются от отвращения. Но он держится. Стоит себе, весь такой большой и невинный, очки дурацкие напялил дабы лучше видеть текст. И ведь хочется. До безумия хочется ударить по лицу. До трясучки в руках хочется стиснуть пальцами шею, начать душить. Всё это время хочется. Да только руки доходят сейчас. Чтож, на то чтобы этот чудесный кофейный напиток подействовал нужно три-четыре часа, и к этому моменту Александр уже будет на балу. Уже будет на людях. На одного члена семьи меньше, не так ли?.. И Мейер с удовольствием посмотрит на то как потерянный, прямо-таки можно сказать, немного беспомощный, Александр складывает лист вчетверо и кладёт себе в карман, снимает очки, подходит к своей прикроватной тумбочке и убирает их. После, подходит к Гюнтеру и берёт одну из чашек с подноса. Гюнтер не прогадал что из двух он выберет ту, где нет сливок. За эти годы он прекрасно выучил его характер. Александр обнимает чашку обеими ладонями, подносит её ко рту и дует на пар. Мейер быстро берёт свою кружку и убирает поднос, положив его на заправленную кровать. Присаживается на неё, всё ещё мягкая, всё ещё тяжести Мейера слишком мало дабы он прогнул под собой матрас. Брагинский смотрит на Гюнтера. И в этом взгляде Мейера напрягает лишь одно-единственное. Оно вырывается из уст Александра первее чем Гюнтер сказал это вслух. - Красный тебе к лицу. Проклятье. Эти слова нравятся. Глубоко в душе что-то колышется, что-то урчит, довольно, словно... - О, спасибо, мне приятно это слышать, - Гюнтер склоняет голову чуть на бок, прикрывает глаза, слабо-слабо улыбаясь. Но оскал остался. Он просто не может держать маску, потому что это не комплимент. Нет. К нему подлизываются. Грёбанный... - Да... Спасибо, - тише уже говорит Александр, так и не выпив кофе. Смотрит на него. Гюнтер, сузив глаза, наблюдает. Пока Брагинский не видит он позволяет упасть мишуре, губы сжаты в тонкую линию, Мейер ждёт, когда же наконец Александр сделает глоток. Он хочет, он жаждет этого. Ты же хотел уничтожить сначала его семью,а после и его самого, разве нет? Брагинские уроды, да. Но хотя бы Софья заслуживает второй шанс. Почему у тебя дрожит рука, Гюнтер? Это предвкушение смерти. Лжёшь. - Дедушка нас не убьёт, - зачем-то говорит Гюнтер, поддерживая начавшийся диалог, и тут же себя одёргивает ведь именно стоило ему начать говорить как Александр подносит чашку к самым губам, но тут же опускает ладони с ней чуть ниже, удивлённо глядя на Мейера. - Я не думаю что он убьёт нас, это... Просто непривычно. - Непривычно быть в центре внимания? - интересуется Гюнтер. Раз уж начал играть, то продолжай, как бы мерзко от этого разговора тебе не было - продолжай. И именно так ты добьёшься победы. Упорством. - Мне скорее хотелось бы помедлить с этим. Новая работа, новые люди и... Это не столь приятно как может показаться на первый взгляд, - начинает свой монолог Александр. Когда он устремляет взгляд на стену, пытаясь подобрать слова как можно правильнее, Гюнтер закатывает глаза, - я понимаю что должен загладить вину и начать заново. Всё заново. Я думаю свозить вас всех к морю, когда наступит лето. В июне или июле. Просто на месяц уехать, так, чтобы Иван мог порисовать пейзажей, сколько ему угодно. Софья с Наташей смогли изучить новую местность, завести знакомства, может, найти подруг... Николай... Я знаю что он хочет уехать в академию, но, может быть, он захочет поехать с нами, как с семьей. Ты же... Просто отдохнёшь, - Гюнтер позволяет себе ухмыльнуться уголками губ, ага, конечно, уже скоро его ждёт просто замечательный отдых, - но чем больше я об этом думаю, тем страшнее, - продолжает Брагинский. Он подходит к Мейеру и усаживается рядом, склонив голову над чашкой. Да что ж ему просто не выпить!.. - мне нужно... надо... Загладить всё то, что я натворил. Иван меня всё ещё игнорирует, и... Я ведь... - он замолк. Наконец-то. Но... Грёбанное сердце. Предатель сжался в груди. Гюнтер жмурится, пить расхотелось, горло словно сжалось тисками, удушая, не позволяя дышать и сохранить хотя бы каплю свежего воздуха. Всё тщетно. Всё плохо. Больно. Брезгливо. Слова Александра ножом прошлись по зашитым швам и теперь вновь открывшиеся раны нужно терпеть. Сжать зубы и мучиться. Больно. Признай факт. Нет. Ты сильнее. Нет. Ты не хочешь чтобы он- НЕТ. Гюнтер, округлив глаза, смотрит. Чашка с кофейным крепким напитком поднимается. Обветренные губы касаются фарфора, медленно, сосуд наклоняется и напиток стекает к приоткрытому рту. Мейер чувствует как всё внутри него леденеет. Перехватить руку, быстро, как только можно, чашка падает, разбивается на мелкие осколки, напиток растекается по полу, успев лишь намочить губы. Желанные, всё ещё приоткрытые. И Гюнтер пользуется замешательством Александра. Вторая чашка забыта на кровати, Мейер ловко садиться на чужие бёдра и, хватая Брагинского за шею, притягивает к себе. Целует. Грубо и с напором, кусает его губы, чувствуя привкус кофе и дрожа всем телом. Он не хочет потерять Александра, хочет чтобы тот жил. Он зол, обижен, он ощущает ненависть, однако, чёрт подери, он не сможет жить если этот мудак умрёт. Вся жизнь Гюнтера была зациклена на Александре. Крутилась вокруг него. Мейер уже потерян. Он умер, это конец. Если они и умрут, то только вдвоём. Губы у Александра тёплые, желанные, мягкие. Он неловко отвечает, не отталкивает, его большие ладони бережно придерживают за талию и... Именно нежности и хочется. Есть гнев, есть ненависть, а также голод по любви. Жадная жажда ласки. Гюнтер чувствует слёзы на щеках, невольно он стонет в мокрый и неумелый поцелуй. Всё может быть хорошо. Есть шанс... ...Кадык Александра дёргается, когда он залпом выпивает кофе. И Мейер смотрит на это завороженно. Внутри что-то с треском ломается. И он уже никогда не узнает как всё могло быть. Никогда не узнает что можно было не идти на жертвы. Положен конец началу. Брагинский смотрит на Гюнтера, когда допивает кофе. Улыбается. - Спасибо. - Не за что, Саш, - только и может произнести Мейер. Его голос дрожит.

***

      Сегодняшняя ночь приближает нас к финалу. К долгожданному завершению, которое прольёт свет на всё что есть и было. Которое расскажет то как всё завершится. Большая театральная сцена. Первая кукла самая старая среди прочих, самая потрёпанная. Из дерева, она прочна, покрытая бесчисленным количеством рубцов. Всё что ей нужно - дойти до края сцены, сыграть свою последнюю роль и уйти. Мы не в праве её судить. Ведь она не желает зла, она эгоистична и признаёт это. Ей хочется жить. Вторая кукла - разбитая скорлупа папье-маше, казалась самой грузной и грубой. Выросшая в давлении и взвалившая непосильный груз на свои плечи она сломалась, однако сама же вылечила себя, став тем чем должно, открыв второе дыхание чтобы существовать. Она не знает что с ней не так. Третья кукла - тряпичная, совершенно простая и самая чистая из всех четырёх. Юна, не знает бед, большой ребёнок. Всего лишь дитя, не видящее мир. Она готова исполнять свою роль изо всех сил, стараться больше нужного, делать всё, лишь бы не видеть правды. Чистая и искренняя, она ослепла от собственного страха. Она потерялась. Последняя кукла - бумажная марионетка. Легко воспламеняющийся материал. Кукла вся пожёвана, скомкана и подрана. Она выплюнута, истерзана, держится на последних нитках готовая разорваться на тысячу маленьких частей. Сейчас, смотря на неё, хочется отвести взгляд. Она не вызывает приятных эмоций. Но она есть. Она - тоже часть этого шоу. И именно её стоит бояться больше всего. Сегодняшним вечером великий и громкий мужчина, чьё имя известно каждому простофиле - Господин Владимир Морозов, собрал бал. В честь Рождества, а также - в честь воссоединения семьи, о которой все ранее лишь и шептались. Сегодня он покажет миру своего наследника, Александра Брагинского. Говорят, на балу будут две внучки пожилого адмирала. Шепчутся леди, что и сыновей у дочери Морозова было трое. Строгий пропуск, лишь приглашения. Среди знатных гостей, все как один нарядные, сложно сразу найти две фигуры, что держались поодаль. Пожилой мужчина с закрученными усами и джентльмен в чёрном смокинге на зелёной рубашке таились среди любопытных и страждущих. Если б они искали, то не выделялись бы среди прочих. Не они одни пытались найти чету Брагинских-Морозовых. Софья утаскивает Ивана на первый вальс. Сестра видит грусть и печаль в глазах брата, оттого пытается развеять её смехом да улыбкой. В них никто не замечает родственников. Николай быстро находит кампанию людей своего возраста, ему не терпится поговорить с кем-то, кого он не видит каждый божий день. Наталья держится строго, не отходя от дедушки ни на шаг. Она стала первой общепризнанной родственницей адмирала, но её железное "нет" убивало все попытки на желание узнать столь юную леди поближе. Александр прятался от общества, таясь в библиотеке дедушки куда тот благосклонно разрешил скрыться до полуночи. Танцевальный навык Мейера проснулся после долгой спячки, каждой своей избраннице он улыбался как хищный питон грызуну. Артур недоволен тем что его пожилой спутник забыл о своём возрасте, варкуя с леди по-французски. Уже через полчаса Кёркленд теряет драгоценного союзника, когда молодые, годящиеся этому мужчине в дочери, девицы, утаскивают его прочь из зала. Кривя лицо, Артур впервые хватает бокал с шампанским у проходящего с подносом юноши. Он не хотел напиваться. Его цель - найти Ивана. Но нужно быть хотя бы чуточку смелее. Ирония судьбы такова: стоило Кёркленду запрокинуть голову, залпом осушая бокал, теряя контроль над частью зала, прямо перед его фигурой в танце скользит Иван с сестрой, слишком увлечённые друг другом, скрываясь в череде таких же пар, похожих и пестрящих, отличающихся и непохожих. Среди них тёмно-розовый камзол кажется лишь очередной неприметной стекляшкой в витраже. Часы стремительно приближаются к полуночи. Иван и Софья теряются, меняя партнёров, возвращаясь друг к другу, хохоча и забывая о проблемах. Артур мечется среди людей, большой толпы в более чем ста человек, он хочет и жаждет сыскать того, с кем ему ой как не хотелось общаться, ибо совесть. Гюнтер целует ладонь очередной леди и та улыбается ему. Глядя в её тёмно-карие глаза Мейер вспоминает об Александре. Нужно закругляться. Пёстрые юбки платьев, однотонные и разные костюмы, люди, массовка, заполонили собою зал, и весь шум, спектакль, прекращается также быстро как начинается. Стоит оркестру затихнуть, а острой трости со стуком ударится о мраморный пол: разносится эхо. Сотни глаз обращены на того, кто привлёк к себе столь экстравагантным образом внимание. Владимир Морозов, вокруг которого всегда ютились три борзые, возвышался над многими людьми благодаря своему величественному росту. И теперь он ждал когда зал стихнет, дабы он смог начать свою речь. Немногим было всё-равно. Среди этих людей находился и Кёркленд, протискивающийся сквозь толпу, оглядывающийся, ищущий и жаждущий встретиться лицом к лицу хотя бы с одним из членов семьи. Резко, Кёркленд сталкивается плечом к плечу с мужчиной в алой жилетке, и, даже не извиняясь, идёт дальше. Слишком поздно Артур растворяется в толпе, не видя как за его спиной Гюнтер подходит к стоявшему к нему спиной Ивану, бережно беря его за руку и предлагая подойти ближе - чтобы лучше слышать дедушку. Максимальная тишина, все передвижения людей - слабый гул, всё общение - максимально тихое перешёптывание. Владимир Морозов, старый адмирал, чьё имя незапятнано ничем кроме тайной его родственников, начал свою речь. И манера его, как для себя отметил Артур, слишком александровская. Вполне вероятно дед был авторитетом для этой бездушной скотины. Голос холоден, расчётлив и высокомерен. Он режет, каждое предложение ощущается как рассекающая воздух сабля. Кёркленд слышит, но не слушает, собственный монолог в его голове строил очередную схему, возможный план того как он будет говорить с Иваном. Что ему скажет, как поступит, ибо чем дальше шло время, часы уже вот-вот пробьют двенадцать, тем сильнее он желал сбежать. Снова уйти от своих проблем, забыть об их существовании. И теперь, когда его отделяло всего три ряда людей от спины Морозова и Брагинского-старшего, Кёркленд дал сам себе мысленную пощёчину. Сбежит сейчас - проиграет сам себе, не будет лучше чем был до этого всю свою жизнь. Нужно двигаться дальше, научиться смотреть страхам и проблемам в лицо. В конце-концов, он дал обещание. Артур взрослый человека. Он сжимает руки в кулаки. "Ради себя" - шепчет Кёркленд сквозь сжатые зубы. "И ради Ивана" - дополняет разум, эмоции, которые надо бы прикрутить пока не стало хуже. Холодные мысли и ум лучшее оружие когда дело касается чего-то, что выходит за рамки твоего понимания. И сейчас это чёрная метка, проделки Оливера, оставленное им наследие. Проклятое и никому, блять, ненужное. Собственные мысли заглушили чужую речь. Зря. - Врача! - раздаётся резкий крик. - Доктора! Срочно, среди присутствующих есть врач или доктор?! - возглас, заставляющий замереть. Давка, какая-то женщина наступает Артуру на ногу, пятясь. Кёркленд ловко уворачивается от того чтобы не быть сбитым с ног высокой дылдой в оранжевом платье. Артур поворачивает голову в сторону криков и видит согнутую пополам фигуру в синем фраке. Человек схватился руками за горло, хрипел. Вокруг него кольцо народа, но никто не подходил. Кёркленд слышит лай собак, но ему уже как-то посрать на то что вот сейчас, именно в эту секунду, он привлечёт к себе внимание всего грёбанного бала. Ему говорили - останься незамеченным. В жопу. Ему говорили - найти Ивана это приоритетная задача. В жопу. Артур потерял брата. Потерял близкого друга в лице Франциска. Он не знает судьбу Элизабет, к которой он проникся особым, дружеским-семейным чувством. И теперь кто-то мог лишится человека, который хрипел, потерял дыхание и дрожал осиновым листом. Отравление. Твою мать. В жопу. Смертей в его смену не будет. Кёркленд не размышляет. Он действует. Отталкивает от себя нескольких людей, он спешно подбегает к мужчине в синем фраке. Человек выше, но это не проблема. Резко Артур хватает незнакомца за волосы, дёргает вниз, заставляя склониться, бесцеремонно и без сопротивления два пальца в белых перчатках протискиваются в чужой рот, давят на язык. Суженые мутно-зелёные глаза смотрят прямиком на тёмную макушку тёмных волос, но видят перед собой опыт прошлых лет. На корабле всем было плевать на этикет, главное помочь товарищу по судну. И сейчас, ловя возмущённые вздохи, ошарашенные охи и шёпот, а также всё ещё слыша назойливый лай, Артур благодарит судьбу за то что он помнит как заставлять глупого младшего брата выблевать всю ту дурь, которую он вливал в себя и травился. Сейчас от воспоминаний даже не больно. Холодно. Потому что куда важнее нынешний результат, нежели бесполезная рефлексия. Жёсткий метод срабатывает. Кёркленд вовремя дёргает рукой, отпускает мужчину что падает на колени. Того тошнит. Артур вытирает пальцы о штанину, морщится и глядит на незнакомую спасённую душу сверху-вниз. Опираясь ладонью о мраморный пол, человеку плохо. Чёртовски плохо. Кёркленд не сразу замечает как стал главным объектом изучения всех в данном зале. Потому что только теперь приходит осознание. И когда человек в синем фраке поднимает глаза на своего спасителя, это осознание шарахает выстрелом обрезанной винтовки. Зал шумит, собаки лают. Взгляды Артура и Александра пересекаются. Примечание под номером два: Финал этой главы буквально: https://www.youtube.com/watch?v=KAgk_zc8vGI Мой друг-химик меня убьёт за эту сцену. Пользуясь случаем: прости меня, Даха. Внимание сейчас новость от которой половина читателей поседеет. Следующая глава - финал. Долгожданный и любимый. И, боже мой, именно в финале наконец приоброзится персонаж Вани, как же я, мать вашу, счастлив. Как же я, чёрт подери, устал что он единственный здесь кто нормально не вырос над собой. Спасибо Маска-чан и _VictiM_z за быстрый отклик, часть вышла так скоро лишь благодаря Вашим отзывам которые заставили меня сесть и написать главу за несколько ночей. Да, именно так и работает фидбэк :"D