Чёрная метка

      Нет. Просто нет. Неправда. Гюнтер... Ох, нет. Александр опускает руку. Чем он думал? - Гюнтер... - тихо говорит он, - пожалуйста. Рука Мейера дрогнула. Кажется что он хотел выстрелить. Кажется. - Что?! - шипит Гюнтер, сузив глаза. - Что ты теперь будешь мне заливать?! - Не делай этого, - откуда в Брагинском столько спокойствия? Откуда стойкость? Он сам не понимал. Просто говорил то, что приходило на ум. Что велел язык. Что он мог бы сказать. Что хотел. Наверное, сейчас нужно сделать всё возможное. У всего ведь есть причины. И даже этот поступок... Чёрт. Вспоминаются слова Артура. Проклятье метки, или какой-то другой чуши, уже неважно - это то, что вырастает на боли. На отчаянье. Вполне вероятно в Гюнтере этого отчаянья по горло. - Ещё чего! - Я прошу тебя. - Не подходи! - кричит Мейер, когда Александр делает ему шаг навстречу. - Давай поговорим. - Нет! - Гюн- - Я убью тебя, - шипит Гюнтер, пятясь, - я прикончу тебя и твоего брата, и этого урода тоже! Я уничтожу вас всех, и вы- - Заканчивай с этим, Брагинский! - подаёт голос Артур. Уж кто-кто, а он знает. С такими людьми шутки плохи. Надо заканчивать. Это конец. Хватит распинаться. Александр игнорирует эти слова. - Гюнтер... - Что?! - Тебе больно. - Ха... - Давай пого- - Ты серьёзно? Мейер облизывает пересохшие губы. В комнате жарко. Очень жарко, и это не волнение и не температура тела, а грёбанное пламя. Им надо бежать. Надо покидать этот дом, а этому идиоту приспичило поговорить. Треск. Гюнтер поднимает глаза. Потолок дал трещину. - Гюнтер, я хочу- - Что?! - резко рычит Мейер, зло глядя на Александра. - Мне жаль. А было ли ему жаль на самом деле Брагинский не знал. Одно было понятно ему точно: он не хотел потерять Гюнтера. Ему страшно за Мейера и всё что хотелось: обнять. Сказать что всё хорошо. Однако уже поздно. - Нет, Саша, - слишком тихо для себя говорит Гюнтер, рука с пистолетом сгибается в локте. Треск становится сильнее. Александр невольно поднимает голову, он не видит упирающееся в нижнюю челюсть дуло, - тебе никогда не было жаль. Мейер знает что не уйдёт живым. Так уж лучше так, нежели иметь вероятность выжить при обвале. Стреляет. Потолок рушится. Пламя охватывает дом.

***

15 лет спустя.

      Летние выставки хороши тем что позволяют в полной мере насладиться природой пока люди критикуют тебя за спиной. Вот уж кому, а Ивану ли не знать об этом. Пока залы большой галереи показывают его "летние берега" он волен всласть насладиться прогулкой по миниатюрному саду. Главное - не в одиночестве. Яркое солнце, жара вынуждает расстегнуть верхние пуговицы чуть смятой рубашки. Не то что у его спутника, который протирает карманным платком очки. - Слышал, твои мемуары пользуются большим спросом, - с мурлыкающими нотками начинает беседу Иван. - Ужасная новость, - поддерживает разговор Артур, надевая очки и поправляя их, - только вот за этой писаниной всё зрение коту под хвост... - А для меня экземпляр найдётся? - О, это отвратительные книги, - самокритично заявляет Кёркленд, - я преукрасил всё настолько что это теперь похоже на бульварный роман, а не на настоящую жизнь. - Я люблю бульварные романы, - невзначай намекает Иван, хитро сузив глаза. - Не стоит врать, - недолгая пауза, - хотя бы мне. Жизнь вещь очень удивительная. Одно событие может всё перевернуть, исказить и сделать так, что ты никогда не догадаешься как пошла твоя жизнь, что в ней случилось, какой она стала. И это, наверное, лучшее что Артур и Иван могли себе выбрать. Порознь, но находя время побыть наедине, они наслаждались тем каким спокойным может быть их существование. Кёркленд обожает своих племянников. Брагинский тоже. Спокойствие - залог счастья который они себе избрали. И теперь, когда никто не мешал, они могли смело признаться сами себе. Всё хорошо. Артур вернулся в Лондон, став жить с семьёй которой ему не хватало. Спокойная жизнь в его понимании - дети брата, шумные родственники жены брата, а также, что удивительно, письма от Ивана, которые приходили чаще новостных газет. К сожалению, сам Кёркленд не мог отвечать также часто и плодовито. У него были немного другие тексты. Иван остался с братом. Александр полностью поменялся. Меланхоличный и загруженный мыслями, он нуждался в помощи. Владимир пустил внуков к себе в дом, но все быстро разбежались. Сейчас в его доме остались лишь Александр да Иван, которому только и надо было что дать немного больше свободы. Сбежать... Ох. Хотелось. Но только откуда-то появилось чувство ответственности за состояние брата. Если бы Иван не сбежал, то не познакомился бы с Артуром. Если бы не познакомился - не принёс в дом то, что заразило Гюнтера. Мейер мог бы быть жив. Убитый, подавленный, упавший в апатию и меланхолию Александр стал мечом, нависающим над Иваном. Вечным напоминанием. Молчаливой совестью. Картины - отдушина. И всё что он мог - быть собой через искусство. Быть рядом с теми, кому он был нужен. Лишь изредка, как сейчас, покидая семейный дом. Но зря... ... .. .       Обломки всё ещё лежали тут. В руке Александр сжимал конверт. Вскрытый ещё пятнадцать лет назад. Последнее, что осталось от Гюнтера. Самой крупной ошибки его жизни. Время вспять не повернуть. . .. ... - Говорят, сегодня в опере большое представление. - Не неужто? - Думаю послушать её. - Чтобы Кёркленд да и оперу! Обычно вы, сударь, предпочитаете тихие клубы да покер. - С тобой в покер невозможно играть, ты слишком открыт. - Тогда, может быть, ну его всё? - Я подумаю... ... .. .       Когда-то это был их дом. Место в котором они выросли, жили, были семьёй. Теперь это просто ненужные, обгоревшие, перекошенные развалины. Последнее, что осталось от дома. Каким же Александр был идиотом. Но он не трус. Не теперь. . .. ... - Артур, если бы... - Если бы что? - Если бы ты мог изменить хотя бы одну деталь в своей жизни, то что бы это было? - Ха. Очень интересный вопрос. - Вот и я о том же. - Но не думаю что я хочу что-то менять. - Почему? - Я счастлив... ... .. .       Ледяное дуло касается пульсирующего виска. Сердце теперь не бьётся так бешено, как когда-то. Все пятнадцать лет билось как обезумевшее, стоило прийти сюда, сделать это. Наконец оно угомонилось. Александр хочет изменить прошлое. Всю свою жизнь. Всего себя. Ему стыдно и больно. Страшно. . .. ... .. . - Артур. Александр закрывает глаза. - Да? Брагинский-старший стискивает в ладони письмо как своё самое драгоценное сокровище. - Я безумно счастлив. Тень Александра коварно ухмыляется. - Думаю, это взаимно. Тихое "прости меня". Две фигуры взялись за руки в саду. Перепуганные птицы подрываются с места от оглушительного выстрела. Конец цикла.