Все псы попадают в рай

Ganju Glitch – I kill people Rammstein – Benzin (Kerosinii Remix By Apocalyptica) The Prodigy – Your Love [Remix] Depeche Mode – Heaven (A Strange Fusion Remix) У матово-белой стены, непринуждённо прислонившись к шероховатой поверхности спиной, стоял щегольского вида брюнет в солнцезащитных, оттенка золотисто-тёмного чая очках – Дину он не внушал ни капли доверия, вопреки тому, что имя его молниеносно всплыло мутной реминисценцией из хитрых закоулков памяти. Вокруг него явственно пульсировало плотное пурпурно-алое гало опасности – не без оснований охотник стиснул грубоватые, со сбитыми костяшками кисти и вкрадчиво шагнул в сторону, цепко выискивая уязвимые точки, которыми при необходимости можно воспользоваться. В сознании его вспыхнула неуместная мысль, что практически все хищники необычайно привлекательны – наверное, эволюция, основная проблема невозмутимо взирающего на Винчестера мужчины, старалась с помощью броской внешности замаскировать таящуюся под ней смертоносность. Адам Дженсен – некогда коп, спецназовец в отставке, грёбаный нашпигованный микросхемами терминатор, относительно недавно поселившийся в соседних кластерах кое-чьего извращённого сознания, и Дину, разумеется, заочно знакомый – созерцал выпавшего из ниоткуда Дина с азартом пантеры, наблюдающей за предстоящим ужином. — Какого хера ты здесь делаешь? — поприветствовал Винчестер и, на всякий случай, мельком осмотрелся по сторонам на предмет хоть какого-нибудь оружия, но тщетно – просторная светлая комната, чем бы она ни была, оказалась абсолютно пуста. — И где мы вообще? Адам надменно улыбнулся. С полминуты он молчал, продолжая изучать настороженного визави пронзительным взглядом, и вдруг отлепился от панели. Неторопливо, с царственной вальяжностью приблизился к нему практически вплотную и негромко проронил: — С чего ты взял, что я стану отвечать на твои вопросы? Дин не успел задуматься, что творит и почему. Лишь увесистый кулак его, утяжелённый инерцией, с размаху влепился в скрытую аккуратной чёрной бородкой челюсть. Дженсен, чьи немногие естественные кости армированы плетением из углеродных нанотрубок, его неожиданную выходку воспринял с ироничным скепсисом, а вот сам Дин, как несложно догадаться, сдавленно взвыл и с трудом удержался от порыва пожалеть разламывающуюся в визжащей пытке конечность. Плотоядная ухмылка, кривящая губы бионика, взбесила Винчестера; он практически тактильно ощутил, как в висках ядерной боеголовкой взорвалась бесконтрольная ненависть – право, слишком жгучая и подозрительно-беспочвенная, но непреодолимая, выметшая из извилин всё человеческое и рациональное, ослепляющее тотальным гневом. Винчестер не озадачивался поиском причин – он агрессивным рывком выдернул торчащий из пола металлический штырь, невесть откуда взявшийся в пустой комнате и, мастерски увернувшись от обманного манёвра, от души въебал им Адаму по затылку. — А вот это, блядь, было больно, — зажмурившись, констатировал тот и помотал головой. — Ха… — с некоторым удивлением выдохнул Дин. Замер на мгновение и, медленно осмыслив суть произошедшего, отшвырнул арматурину куда-то в сторону, где она бесследно растворилась в воздухе. Эмоции, испепеляющие его рассудок терцией прежде, растаяли, как пустынный мираж, вернув Винчестеру утраченное благоразумие. — Какого чёрта мы машемся? — обескураженно протянул он, ни к кому конкретному не обращаясь. — Ей нравится, когда «красивые самцы» друг друга уродуют, — презрительно фыркнул Дженсен. — Стоило ей на секунду задуматься, как зрелищно бы мы похлестались, и ты, бравый солдатик, за железный прут схватился. — А у тебя в тот момент батарейки закоротили, не иначе, — ехидно парировал Винчестер. — Если я тебя приложу, ты едва ли встанешь, — прищурился Адам, деактивировав линзы. — Мужик, да я демонов валил пачками. И они меня, как бы, тоже не на кофе с печеньками приглашали. — Ты удивишься, узнав, каких мордоворотов я пачками валил, — вскинул бровь Адам. — Представь себе, чтобы свернуть кому-нибудь шею, мне батарейки не требуются. — Точно! — воскликнул охотник, будто вспомнил что-то очень важное. — Ты же у нас человек-раскладной ножик, — задорно рассмеялся он. — В локте вилка, в пальцах ложка, а в ухе, очевидно, штопор, — хохотал Дин. — Пожалуй… — бионик хмыкнул и, от макушки до пят окинув Дина проницательным, нарочито оценивающим взглядом, порочно облизнулся. — Я бы тебе продемонстрировал, где у меня штопор, и каких он размеров. Четверть часа назад Дин забросил в рот последний кусочек черничного пирога, допил ароматный кофе и блаженно откинулся на высокую спинку стула. Полный лицемерия и насквозь пропитанный фальшью мир, как обычно после крепкого сна, горячего душа и сытного завтрака, показался потомственному линчевателю сумеречных тварей на редкость дружелюбным и изумляюще близким к утопии, и его обманчивую радужность не портила ни неизменно затаившаяся по углам и подворотням сверхъестественная шушера, ни даже кислая физиономия брата, по другую сторону стола вяло пережевывающего какую-то полезную и традиционно гнусную на вкус зелень. Два минувших дня Штаты окутывало безмятежное затишье. Ни убитых, ни сожранных, ни похищенных; Вермонт, где с прошлой пятницы зависали Винчестеры, позолотила яркими красками ранняя осень, прозрачная и тёплая, в расположенном напротив недорогого и приличного мотеля кафе подавали охренительно вкусные десерты – складывалось впечатление, что на долю перманентно загнанных охотников выпал негаданный отпуск, короткий, несомненно, и именно тем более ценный. Дин не понимал, отчего Сэм, беспрестанно зудящий об их нелёгкой доле, недоволен, да и плевать он хотел на его ПМС. Приспичило ему неотрывно обниматься с ноутбуком и шерстить интернет в поисках новых приключений на задницу – флаг в руки. Да, отдых не вечен. И потому провести его Дин намеревался с максимальной пользой. Хохотнув над ботанским видом младшего, Дин поднялся и, рассчитавшись по счёту, хлопнул Сэма по плечу. На невнятный вопрос о планах ответил неопределённым обещанием нарисоваться к вечеру и неспешно вышел на залитый согревающим солнцем тротуар. Он бесцельно брёл в сторону центра небольшого городка, название которого благополучно позабыл – да и не имеет оно значения, сколько их таких было и будет ещё?.. Имеет значение лишь то, что впервые за два долгих и, чего скрывать, муторно-тяжёлых года дышится легко и свободно, погода вполне соответствует его беззаботному шалопайскому настроению, а знойная брюнеточка, процокавшая мимо на высоких каблуках, проводила беспечно прогуливающегося охотника заинтересованно-благосклонным взором. Едва Дин притормозил и, с вполне определёнными интенциями, собрался её догнать, как перед глазами его повис густой белёсый туман, постепенно заволакивающий улицу, магазинчики и чистый лазурный небосклон плотной пеленой. Охотник с глухой досадой подумал, что Кастиэль, бессменный хранитель и ныне Винчестерам настоящий друг, со своими дурацкими телепортациями в конец обнаглел, однако, как ни странно, ощущения мало напоминали Дину ангельские авиалинии, на человеческой оболочке сказывающиеся вязким дискомфортом в районе желудка. Он насторожился, цепко сканируя детали начавшего проступать интерьера, но не увидел ничего, кроме сплошной, режущей радужку белизны. И Адама, конечно. — Как мы, дьявольщина, в одном месте в одно время оказались? — рявкнул Дин. — Я ж тебе, типа, в отцы гожусь! — Ну, тут тебя занесло… — бионик вдруг замолчал и, обескураженно хмыкнув, продолжил: — Хм, хотя, с натяжкой на твой девиантный кобелизм… и правда, годишься. — А я тебе о чём?! Как, блин, нас сюда затянуло?! — А мне откуда знать? — резонно заметил Дженсен. Ночной Детройт погрузился в сияние неона и сумерки, в шум ночной жизни, когда все летучие мыши выползают из пещер – повеселиться в клубах и найти компанию на утро. Со стен небоскрёбов призывно подмигивали рекламные стенды, сумасшедший трафик придавал городу сходство с огромным чадным муравейником, прохожие и гуляки торопливо пересекали надрезанные росчерками переходов артерии, и в узких переулках ворочались отбросы общества, порой нервно поглаживая неумело спрятанное, и потому топорщащееся из-под курток и ремней оружие всевозможных калибров. Адам рассекал толпу надвое, словно вспарывал людской поток, боязливо шарахающийся от него, инстинктами осязая примитивный страх перед тем, кто сильнее и кровожаднее их всех, вместе взятых. На улицах полно аугментантов – как ни крути, Детройт с некоторых пор превратился в сердце биокибернетики, но модификации Дженсена слишком очевидны и броски. Всякий, кто смотрел на него, осознавал, как мало в нём осталось от человека – настолько мало, что он подчас задавался вопросом, имеет ли ещё право таковым именоваться. Впрочем, не сегодня. Сегодня он просто жил. Шёл по оживлённому проспекту в сторону корпоративного небоскрёба «Шариф Индастриз», чтобы засесть за нудную документацию, коей накопилось вагон и маленькая тележка. В солнечном сплетении его властвовала элегичная лирика с толикой меланхолии и убаюкивающий покой – наверное, стоило бы остаться дома, но Адам почему-то не желал убивать вечер на головизор, сигареты и виски. В конце концов, для пагубных пристрастий у него зарезервированы и более дерьмовые дни. Внезапно сгустившееся на перекрёстке белое марево не заставило Дженсена насторожиться: он лишь отступил в сторону от светофора и прислушался к ощущениям, подозревая, что вновь засбоили процессоры обработки визуальных образов или ещё что-то в таком духе – того количества электроники, что напичкано в его организм, хватило бы на пару роботосборочных конвейеров. Пока он методично и отстранённо запускал одну диагностику за другой, безразлично рапортовавшую об отсутствии неполадок, туман постепенно рассеялся, и Адам понял, что находится… не там, где ожидал. С минуту он недоумённо стоял, всматриваясь в окружающий его стерильный пейзаж. Попытался связаться с Фрэнсисом, но результата, к вящему своему изумлению, не достиг. Огляделся в поисках кого-нибудь, способного дать ему объяснение происходящему, или, на крайний случай, дверь – и не нашёл ни того, ни другого. Помещение, залитое матово-белым, в буквальном смысле льющимся отовсюду и ниоткуда светом, визуально казалось довольно тесным, но стоило только вплотную приблизиться к стенам, на ощупь плотным и упругим, как маршмэллоу, как они немедленно раздвигались, бесшумно растягиваясь в размерах. Наверное, обнаружь Адам столь вопиющее нарушение всех канонов физики в Детройте, он был бы искренне потрясён, но здесь сей презанимательный феномен лишь подсказал оторопевшему мужчине, что произошло – не впервые за последние пару месяцев, к слову, разве что спецэффекты раз от раза новые. Дженсен длинно выдохнул, с упрёком посмотрел куда-то ввысь, где у любого нормального здания располагался бы потолок, свил руки на груди и небрежно прислонился плечом к пластичной панели в ожидании предполагаемого компаньона, мысленно скрестив пальцы в надежде, что тот будет один. — Она, — бионик возвёл взгляд вверх, — приказывает, мы подпрыгиваем. — А про твою ненаглядную подружку она не забыла? — язвительно процедил Винчестер. — Про то, что я, вроде, пять лет как весь из себя Каса люблю? — Ты меня спрашиваешь? Пока они огрызались, пространство незаметно умножилось, и по центру его, залитая ярким снопом люминесцентного света, мелкими штрихами нарисовалась впечатляющая своими габаритами… кровать. Право слово, в назначении единственного предмета мебели, к которому кроме как «траходром», иного названия не подобрать, отпадали малейшие сомнения, и, поскольку в замкнутой капсуле фантазии кроме них двоих, никого иного не наблюдалось, намёк оказался более чем прозрачным. Мужчины, с потрясающей синхронностью заткнувшись, на изменившуюся обстановку пялились с диаметрально разнящейся мимикой – Дин, например, вспыхнул гневным румянцем, а челюсть его плавно поползла вниз, рискуя в ближайшие несколько секунд встретиться с белоснежным полом. Чёткое понимание того, что его, матёрого охотника и опытного воина, без труда выдернули из родной реальности – не впервые, кстати! – на психоделичные подмостки ради банального гомотраха с каким-то полузнакомым типом, оформилось не сразу, а оформившись, прихлопнуло его, как таракана гигантским тапком. Адам же… созерцал призывно откинутый уголок воздушного одеяла с неопределённо-задумчивой усмешкой, в действительности способной означать что угодно. — Пошло оно всё нахуй, я в этом участвовать отказываюсь! — психанул Дин. — Остынь, — беспечно отмахнулся Дженсен, привычно свив предплечья замком. — Посмотри вокруг, — он обвёл безразмерное эллипсоподобное пространство насмешливым взором. — Ни сюжета, ни статистов, никаких лишних деталей – только ты, я и… — он прыснул, — полигон. Это гимнастический зал, и создан он исключительно для того, чтобы мы перепихнулись. Раньше начнём – раньше закончим. — Да с какой стати мы!.. — охотник, задохнувшись переполняющим лёгкие возмущением, низко рыкнул. — Мы же из разных эпох вообще! — Послушай, меня сия чаша миновала, — рассмеялся Дженсен. — Но ты-то, звезда экрана, должен хорошо понимать, что ни хронологические рамки, ни возраст, ни даже кровное родство… — тут Дина брезгливо передёрнуло, — не являются достаточно убедительными основаниями, чтобы нас друг под друга не уложить. Будешь брыкаться, она напишет эпическую сагу, где мы с тобой под логичный и железобетонный обоснуй не то, что переспим, а влюбимся, с пафосом расстанемся, снова встретимся, и в итоге сыграем шумную свадьбу. Да ещё и хуеву тучу пухлощёких детишек заведём. Ты этого хочешь? — Нет! — вскинулся Дин. — Значит, раздевайся. Может, пронесёт, и ей покажется, что для одной койки мы слишком брутальны. — Точно. Мечтатель, — недовольно пробурчал Винчестер, накрыв лоб ладонью. Помассировал виски и, аккуратно надавливая, веки, потёр заросшую щетиной щёку. — Какой злоебучий бред. Когда у неё запас извращений закончится? — риторически поинтересовался он. Адам расхохотался – его искренний смех разлетался по компактному измерению и множился звонким эхом на сотни голосов. — Брось, — отсмеявшись, беззлобно упрекнул он. — Изощрённая фантазия – следствие, не причина, — улыбнулся Адам. — Мы не лишаемся индивидуальности. Характер, энергетика – будь ты настолько неприступным, как жаждешь казаться… — сыто протянул он, — нас бы тут обоих не было. — А ты, я смотрю, эксперт, — съязвил Дин. — Много книжек читал. — И написал парочку, ага? — саркастично добавил охотник. — Как я ненавижу её порой, — подытожил он и скинул куртку. — О’кей, давай. Только по-быстрому. Словно по мановению волшебной палочки в импровизированной спальне воцарился приятный интимный полумрак, зыбкий и переменчивый, выписывающий изящные па с приглушённым светом, поблёскивающим на глянцевых нитях – единственном ярком пятне среди девственной белизны, если теперь релевантно употреблять данный термин. Уместнее бы, циничнее и прямолинейнее бы выглядели стандартные оттенки, искони присваиваемые разврату: от фиолетового до карминно-красного, но подушки мягко манили рафинированной, сдержанно-фривольной сиренью, смехотворной в качестве фона для двоих методично разоблачающихся мужчин. Кирпичного цвета куртка, упав у изножья кровати, равно как и серые джинсы, и рубашка в клетку, и пижонское грифельно-серое пальто с воротником-стойкой… выцвели до монохрома, превратившись в сплошную тёмную массу. — Шёлковые простыни? — презрительно протянул Винчестер, скинув кроссовки. — Чёрт, какая пошлость. — Какая, мать его, разница, на каких простынях трахаться? — Такая, что с воображением у неё напряжёнка. — Не богохульствуй, — иронично усмехнулся Адам. — Я бы очень не хотел внезапно обнаружить себя в каком-нибудь сыром донжоне с огромным дилдо в руках над привязанным тобой. — BDSM она, вроде, не увлекалась, — неопределённо промычал Винчестер, вжикнув молнией ширинки. — Рискнёшь проверить? — заржал Адам. Дин улыбнулся и покачал головой. Было неловко. Казалось, микроскопическая капсула, отчертившая их от родных миров и временных маркеров, сузилась до объёмов атома, отсеклась о внушительный прямоугольник кровати-«king-size», схлопнулась, как мыльный пузырь, вокруг них, замерших в неестественно-угловатой горизонтали поверх приторной расцветочки одеяла. Во вдруг опустевшей черепной коробке плавали обрывки каких-то фраз и вопросов, кости оплетало липким саспенсом душного ожидания, замешательства, до остроты приперчённого завуалированным азартом, истекающим из фатального упрямства, вспыхнувшего из сопротивления, яростно шлифующего по навязанным обстоятельствам. Потрескивающая статикой тишина сконденсировалась и выпала фриссоном, проехалась по нервной системе колкой необратимостью, лязгнула по ушам мелодичным аккордом беззвучия. Теребила какую-то тревожную нить, обмотавшую смятенный разум истончившимся поводком условностей. Нескольких проведённых в дискомфортной инертности минут хватило, чтобы Дин с раздражением фыркнул, припечатал короткое «к хуям» и, перевернувшись на бок, смачно засосал бездумно таращившегося в потолок Адама, вкладывая в вынужденную, агрессивно-пылкую близость весь пережитый шквал эмоций – от справедливого гнева до пытливого интереса, хищно ворочающегося на дне ненасытного к экспериментам сердца. Возбуждение, небрежной поступью перешагивающее через вяло бунтующую психику, нарастало медленно, но неизбежно, с закономерной симметрией: они – здоровые, энергичные и молодые мужчины, волей случая не отягощённые стереотипами. Дин бесстыдно солгал бы, отрицая, что его заводит эта уникальная гармония хрупкой человеческой плоти и фантастических технологий. Адам и не пытался скрывать, что мускулы, пластичными змеями перекатывающиеся под веснушчатой кожей, кажутся ему идеальными. Сложно преодолеть собственный пылкий темперамент – и практически невыполнимо, если горячий секс, квинтэссенцию первобытных инстинктов и безотказное лекарство от любых проблем, непритворно и с восторгом любить, как любили они оба. Остановиться нереально, если наблюдать, как под поспешными ласками плавится и содрогается в томном предвкушении сильное, расточительно наделённое богами тело; если видеть, как расчётливо-цепкий взгляд теряет осмысленность и туманится поволокой низменной похоти. Винчестер на редкость красив; Адам прекрасно понимал, почему она так восхищается алчным до крови охотником, изо дня в день эксплуатируя его образ в своих двусмысленных сюжетах – и, взирая на Дина, признавал, что его широкие плечи и узкая талия, его ревностно вылепленные природой бицепсы и квадрицепсы, его сочный голос и зелёные глаза, сияющие мистикой, заурядной в его микрокосме, заслуживают, чёрт бы их побрал, раболепного поклонения. Он поднял подушку – где-то здесь по-любому должен быть припрятан флакон со смазкой. — Ты ими вообще хоть что-нибудь чувствуешь? — спросил Дин, с любопытством изучая поблёскивающие полимерным глянцем протезы. Адам перекатился по постели и, опираясь на матрац локтем, нанёс на подушечки прозрачный любрикант. — Чувствую, но… — он швырнул тюбик куда-то за спину. — Я наслышан, ты отчётливо представляешь разницу между иллюзорными ощущениями и настоящими? — Более чем, — неуловимо покривился охотник. — Это практически то же самое, — негромко произнёс Дженсен, методично растирая гель. — Кипяток недостаточно горяч, металл недостаточно твёрд. Я надеюсь когда-нибудь забыть, каким был мир на ощупь, — отрешённо вымолвил он и, несильно надавливая, коснулся тугого входа. Дин поморщился и недовольно зашипел. — Больно? — Руки холодные. — Они быстро согреются, — пообещал Адам, неторопливо растягивая узкие гладкие стенки. Когда кончик пальца мягко проехался по упругой точке простаты, Винчестер, от муторного удовольствия, скапливающего в паху вязким комком, залился бледным румянцем, блаженно зажмурился и, вжавшись затылком в благоухающую свежестью наволочку, по-кошачьи прогнулся в пояснице. — Когда-то она стеснялась слова «член», — расплывшись в шальной ухмылке, вызывающе-непристойным тоном мурлыкнул он. — Верится с трудом, — хрипловато прокомментировал Адам, размазывая остаток любриканта по изнывающему в эрекции органу. — Я того благословенного времени не застал, — добавил он и вовлёк Дина в жадный поцелуй. Секс был жестоким. Мучительно-режущим и поспешным, насквозь пронизанным елейной ненавистью, взаимной и обоюдоострой, синонимично-тождественной… возвратно-поступательной. Нервная система, искорёженная взрывными волнами неги, умноженной на боль, слетала с тормозов, прошивая молекулы конвульсивными импульсами тока, выжигавшими из затопленных эндорфинами полушарий зыбкие лохмотья самоидентификации. Прогрохотало мгновение, в слепом остервенении уничтожившее всё, кроме них двоих, и тогда эта приглушённая интимным полумраком не-реальность перевоплотилась в единственно уместные декорации, окутывающие два тяжёлых мужских тела, интегрированных друг в друга нейронными цепочками, вшившихся сухожилиями, впаянных раскалённым оловом гедоничной ингрессии. Слетела шелуха канонов и характеров, стёрлась социальная конгруэнтность; какая, и правда, к ёбаной матери, разница, как звучат их имена, сколько ими прожито лет и в чём заключается их высшее предназначение – первостепенен лишь тот факт, что их агонизирующие без внимания пастырей вселенные, сконцентрированные на них содержанием, прорвали завесу отторжения и сколлапсировали воедино, исторгнув из себя самое значимое: обнажённую чувственность, сливающуюся в пароксизме эротического помешательства. Дин откидывался на грудь партнёру и, подаваясь навстречу властным глубоким фрикциям, с распутной беспечностью думал, что грёбаный киборг, так талантливо, так безукоризненно и умело раскладывающий его по жёсткой постели, был пронзительно прав: это табуированное место, «гимнастический зал», выцарапанный из якобы неделимого полотна времени и пространства, слеплено мыслью их общего кукловода исключительно для того, чтобы они, уникальные аватары своих миров, с размахом трахались. Не для закрученных интриг, не для досблёва опаскудевших войн. Для примитивного совокупления, для стонов и всхлипов, для солёного экстаза с запахом адреналина. Для упоения полётом над проблемами, максимами и клише, над границами привычных измерений, зашоренных мусором цивилизованного пафоса – и поблёскивающее звёздной пылью озарение, стегнувшее синапсы абиссальным инсайтом, пробудило в подреберье растерзанных экзальтацией любовников неподдельное ликование всеобъемлющего безволия, прокатившегося по их монолитной плоти сейшей ядовитого оргазма. — В постели ты другой, — негромко произнёс Адам и потёрся носом о светловолосый висок. Он со столь чуткой нежностью льнул губами к пульсирующей заполошным ритмом сонной артерии, столь трепетно выцеловывал какие-то путаные абстракции по увенчивающей ключицу татуировке, что Дин на мгновение искренне пожалел, что скоро всё закончится. — В постели мы все другие, — отрешённо ответил он. Дженсен приподнялся на локте и, с хитринкой глядя на охотника сверху вниз, проронил: — Дело не в сексе. Или не только в нём – я знаю наверняка. — Ну, ещё бы – тебя так напичкали железом, что твоя способность ковыряться в головах у окружающих не вызывает у меня даже удивления, — парировал Дин. — Там ты замкнутый и одинокий. — Кто бы говорил. — Там на тебе слишком много ответственности. — Сказал очередной спаситель человечества. — Там у тебя нет ни единого шанса просто быть собой. А здесь нет ничего, кроме меня и моего члена, — продолжил Дженсен, блеснув неясной искоркой в глубине идеально-круглых зрачков. — Не нужно играть матёрого мачо. С ленцой распахнув глаза, Дин закинул ему на шею руку. Властно потянул вниз, к себе, и накрыл его налившиеся красками, как вишни, губы протяжным поцелуем. Целовал долго и проникновенно, с нескрываемой эйфорией пил сбитое, с привкусом никотина дыхание и вдыхал в лёгкие такой знакомый запах металла, а после, отстранившись, томно зажмурился и тихо проронил: — Тебе всё равно никто не поверит. Адам, улыбнувшись, не ответил, конечно: он созерцал, как обрамлённые густыми светлыми ресницами веки медленно смыкаются, отсекая от изолированного фантазией безвременья масляный, удовлетворённо-провокационный взор оттенка палой осенней листвы. Он смутно догадывался, что, заснув, перенесётся обратно, в Детройт 2027 года, и вновь обнаружит себя стоящим под светофором перекрёстка у станции метро; предполагал, что и Дин, ныне погружающийся в расслабленную ватную дрёму, вскоре вернётся в свой временной промежуток и свой мир – где бы и когда бы тот ни находился. Дженсен многое бы отдал, чтобы узреть выражение его лица, когда охотник, опустив ладонь в карман, вытащит оттуда белый рифлёный прямоугольник визитки и прочтёт вытесненную на ней надпись: «Адам Дженсен, глава службы безопасности «Шариф Индастриз». Для экстренной связи стукнуть автора по затылку. Часы приёма: круглосуточно». Дин провалился в замкнутый, изученный до миллиметра «гимнастический зал», едва успел опустить голову на комковатую подушку неудобной, противно взвизгивающей гостиничной кровати, рассчитанной на кого-то, раза в полтора меньшего в габаритах, чем широкоплечий и атлетически сложенный охотник. Он лишь сомкнул веки – и обшарпанный мотельный номер где-то на задворках Оклахомы утонул в белом мареве, неизменно сопровождающем своеобразный портал в изолированную капсулу, вырванную из пространства и времени властью мысли. Он только ощутил под босыми ногами шероховато-пористый, плотный пол. И гладкие полимерные ладони, немедленно устроившиеся на его талию, и прикосновения, просачивающиеся прохладой под тонкий хлопок светлой футболки с каким-то аляповатым рокерским принтом. Он довольно ухмыльнулся, покорно поднял руки, позволяя стянуть с себя ненавистные тряпки. Подставлял под дробные поцелуи часто вздымающуюся дыханием грудь и рвал пальцами застёжки на джинсах – кажется, над Детройтом 2027 года занялось стылое январское утро. Он ерошил короткие тёмно-каштановые пряди на затылке и царапал узкие пересохшие губы светлой, с рыжинкой щетиной – не побрился, потому что не пожелал. Он пересчитывал кончиками пальцев коллоидные насечки застарелых и розовые рубцы новых шрамов. Скрывал свои, совсем недавние, тянущие ещё тупой болью, чтобы не терять времени на пустые разговоры об осторожности – ну, какая им обоим осторожность, к чёрту?.. Хмурился и неловко прятал локтевой сгиб. И истошно запоминал, беспощадно выжигая в извилинах раскалённым клеймом каждое мгновение. Тончайшие ноты аромата, богатые обертоны голоса. Раскрывался, разрешая изучать себя, препарировать, рассмотреть полутона и тени своей индивидуальности, размножить её на миллионы копий, что после обоями обклеят стены квартиры в стиле нью-барокко. Он невыносимо жаждал найти полустёртую грань, отделить личные, зарождающиеся в персонально его сознании эмоции от навязанных чужой изощрённой волей, сбросить с рассудка морок суггестии… и кратким мигом спустя хватался за него столь отчаянно и крепко, что в кровь ломал ногти об эфемерную ткань химеры. Отвергал гулкую свободу – вожделенную когда-то, а ныне постылую, пугающую двояковыпуклым эхом одиночества. Хватал всё, до чего только мог дотянуться. Спешил, пока разум маэстро не остыл к занятному пошлому мотивчику. Осязал, как безупречно отполированные кончики синтетических пальцев с трепетом очерчивают высокие скулы. Ловил себя на крамольной мысли – он был бы не против стать персонажем эпической саги. Или даже трилогии.