Все псы попадают в рай

The Neighbourhood – Lurk Kadebostany – Crazy In Love Первым признаком, натолкнувшим его на мысль о том, что он находится совершенно не там, где должен бы находиться, стал транспорт: Дин с некоторым замешательством рассматривал припаркованные на стоянках автомобили, и его намётанный на механизмы взор моментально подмечал детали, подсказавшие охотнику, что среди многообразия седанов, хэтчбэков и внедорожников нет ни одного, использующего чистый бензин или дизель – исключительно гибриды или, преимущественно, электромобили на автономных топливно-химических источниках. Вторым – внушительной комплекции охранник, прогуливающийся по крыльцу с низкими ступенями, ведущими к массивным претенциозным стеклянным дверям в холл корпоративного небоскрёба. Всё бы ничего – вышел человек ночью воздухом подышать и ладно, да только левая рука его, пальцами обхватывающая плотный цилиндрик сигареты, с человеческой имела весьма мало общего: желтовато-бежевое полимерное покрытие, имитирующее мускулы предплечья, в диодных бликах поигрывало приглушённым матовым отсветом, Винчестеру инстинктивно знакомым. И третьим, и наиболее красноречивым свидетельством и маркёром стал огромный рекламный стенд, подмигивающий регулярно сменяющимися видеороликами, один из которых изображал импозантного темноволосого бизнесмена лет сорока семи-пятидесяти и выведенный футуристично-сдержанным шрифтом логотип «Шариф Индастриз». Достаточно ёмкая, если не сказать исчерпывающая информация, чтобы с точностью определить, куда и когда попал охотник, не далее как пару часов назад устало вырубившийся на неразобранной кровати, едва успев перед тем принять душ – бесстрастно-методичная казнь сверхъестественной шушеры к бодрости, как правило, не располагает. Дин огляделся по сторонам и, поймав на одном из торцов вывеску с надписью «Шариф-плаза», развернулся на сто восемьдесят градусов, направляясь к Т-образному перекрёстку. Он, собственно, и представления не имел, почему столь непринуждённо ориентируется на местности, где никогда прежде не бывал; лишь знал, что в противоположном конце не слишком длинного проспекта, названного в честь компании, возродившей некогда медленно умирающий мегаполис, расположены клиника «Limb» и городской конференц-центр, а по правую сторону станция метрополитена – над головой у него, словно в подтверждение внутреннему компасу, промчался монорельсовый поезд. Знал, что, миновав эскалаторы и прохладные переходы, попадёт на Джеферсон-драйв, откуда, мимо полицейского управления, вдоль узких тротуаров Гранд Ривер-роуд двинется к высокому, этажей в девяносто, жилому зданию, где небрежно, в двух словах объяснив желчной администраторше цель посещения, зайдёт в лифт и поднимется на двадцать седьмой. Знал, что его не ждут – по той элементарно простой причине, что факт его появления в это время в этом городе сам по себе невероятен, практически нежелателен; чуждая реальность – он ощущал ментально – буквально выпихивала из себя заблудившегося в лабиринтах отражений охотника. Тишина фешенебельного кондоминиума давила ему на загривок и, казалось, полы вибрировали от соприкосновения с рифлёными подошвами его тяжёлых армейских ботинок. Немногие встречные, что попадались ему по пути, взирали сквозь него, как через мутноватое стекло; в глазах их явственно читалось недоумение, если его всё-таки замечали. Он инородный предмет, шероховатый комочек на гладком полотне чётко сконструированной сюжетной линии, и ему, наверное, и самому стоило бы обеспокоиться по поводу своего фантастического геотаксиса – он ведь прекрасно осознавал, что ему здесь не место… но со свойственным ему пренебрежением плевал на несовпадения таймлайна и метаданных. Он остановился перед одной из многих квартир Чайрон-билдинг и несколько минут сомневался, пытаясь найти кнопку звонка или панель домофона, прежде чем с каким-то немотивированным раздражением стиснуть кулак и решительно потарабанить им в стилизованную под благородный орех дверь. В любом другом случае затянувшееся беззвучие заставило бы Дина всерьёз задуматься над тем, что половина пятого пополуночи – не самый благоприятный момент для визитов, однако на сей раз он лишь недовольно свёл брови к переносице и вновь, настойчивее, постучал, пребывая в железобетонной и, кстати, закономерной уверенности, что пришёл не напрасно. Вскоре с той стороны донеслось сердитое попискивание клавиатуры, выводящей на экран терминала выстукиваемый по клавишам код деактивации замков, и створка, щёлкнув ригелями, отворилась, явив пред очи Винчестера, нервно барабанящего пальцами по пластику косяка, обнажённого по пояс и кое-где залатанного белоснежными повязками бионика. Слегка заспанного и помятого, и явно не вполне соображающего, кто настолько бесстрашный рискнул сунуться к нему в дом в неурочный час. Пьяного в дымину; из роскошной, оформленной в модном нью-барокко студии в холл выплыл характерный резковатый запах крепкого алкоголя и пары пачек жадно стянутых до фильтра сигарет гремучей марки «Royal Hellhounds». Идентифицировав, наконец, рассинхронизировавшимися процессорами личность посетителя, с презрительным упрёком взирающего на него через порог, Адам качнулся вперёд и крепко, до хруста рёбер, обнял его, ткнувшись подбородком в отворот воротника осенней куртки. Он утопал в тишине. Осязал сканирующие траектории спрятанных по углам камер слежения, но не спешил им в угоду спрятаться в уединённости – пусть наблюдают, изучают, ловят объективами каждую секунду, дробят на кадры взъерошившуюся мягкими ворсинками интимность, непредназначенную для зашлакованного ханжеством социума. Трепанируют скоротечные мгновения, ускользающие меж пальцев, как раскалённый песок, вскрывают их, словно квёлый патологоанатом разлагающуюся плоть – им не поймать правды, что на ультрадисканте реверберирует в бетонных перекрытиях и арматуре. Он молчал. И Дин молчал тоже. Он не шелохнулся, ни единый мускул его не сократился в предвкушении, не дрогнули сильные руки, стремясь в ответ обвить вылепленный придирчивыми инженерами торс. Только веки смежились, сплетая ресницы в бестолковое кружево – как морозные рисунки на окнах – да метались, шурша лапками по корявым извилинам, стайки тараканов, взволнованно стряхивая толстый слой пыли с истосковавшегося по резонансу безумия. Адам шагнул назад. Локтем захлопнув распахнутую дверь, влепил Дина спиной в тёмные панели и накрыл красивый, чётко очерченный рот влажным поцелуем со вкусом никотина и виски, обжигал веснушчатые щёки, заросшие поблёскивающей рыжим щетиной, шумным частым дыханием, врастал горячей кожей в грубоватые на ощупь ладони, скользящие от крестца к лопаткам. Рассказывал, не произнеся ни звука, всё, что в черепной коробке разрасталось злокачественной опухолью, делилось паразитарным помешательством из эмбриона надвое, плодилось, проламывая теменные кости, чтобы в итоге выплеснуться в сминаемые жестокой лаской губы, не смеющие ни умолять, ни жаловаться – только целовать до головокружения, вкалывая в распяленные раны стылого вакуума ампулы благословенной анестезии. Что они творят, чёрт бы их побрал? — От тебя несёт бурбоном, — хрипловато вымолвил Дин, глядя в безупречно-круглые провалы зрачков – как он хотел бы верить, что за ними нет ничего, кроме высокочастотного кремния, тончайшими нановолокнами безжалостно впивающегося непосредственно в нашпигованные аугментами полушария. Как исступлённо жаждал бы он внушить этот смехотворный, но спасительный вздор своему взбунтовавшемуся рассудку, и как спокойнее бы, как правильнее стала его бытность, если бы у него действительно получилось. — Тебе неприятно? — Налей, — коротко, с безапелляционной ноткой велел Дин и скинул куртку на шероховатый паркет у ступеней подиума. — И подними жалюзи, — чуть мягче попросил он. Пока Адам разливал по изящным тумблер-шот янтарный «Хай Вест», Дин двинулся к стоявшему в углу гостиной столу, очевидно используемому в качестве верстака и заваленному, казалось, бесполезным хламом – его внимание привлекли разложенные поверх плотных, как ватман, листов формата А1 шестерни и вексельные колёса, при ближайшем рассмотрении оказавшиеся деталями разобранных арабских часов на водяной тяге. Комнату приглушённо освещали два люминесцентных диода, вмонтированных в потолок отделённой барной стойкой кухни – недостаточно светло для дискомфорта, недостаточно темно для пошлой патетики. Идеально, хотя, собственно, ничего другого Дин и не ожидал, ибо всякое пересечение их миров даже в сумбурно-беспорядочной хаотичности генерировало гармоничный эталон, устраивающий их обоих своей несовершенностью. Адам отвлёк его, протянув на две трети наполненный маслянистым бурбоном стакан, и нажал на скрытую у рамы кнопку, поднимающую сверхлёгкие стальные створы, позволяя Дину созерцать раскинувшийся за тонким пуленепробиваемым стеклом город. — Не думал, что Детройт может быть… таким. У нас это практически призрак-сити. Грязь, брошенные дома. Нарки на каждом углу, — охотник отпил большой глоток виски. — Это не Детройт, — негромко опроверг Адам и, приблизившись к Винчестеру, бережно обнял его со спины, а Дин… внезапно для самого себя, томно закрыл глаза и откинулся затылком на пронизанную коммутативным мостом грудь. От Дженсена пахло сигаретами, а выдох его насквозь пропитывал спиртными парами светловолосый висок. Он был в стельку пьян, если начистоту, и, в сравнении с обычным человеком, давно должен бы спать мертвецким сном, но Винчестер знал… что его биомеханический любовник, обнажённым животом прижимающийся к затянутой чёрной футболкой пояснице, от обычного человека далёк, как звезда от свечи. — Не совсем, если точнее. Смотри, — бионик ненавязчиво повёл плечом, побуждая Дина повернуться вправо. — Каждое утро, ровно в пять, на перекрёстке прогуливается старик с собакой, золотистым ретривером. Он постоянно лает на меня, когда я иду мимо, — он хмыкнул и добавил: — Пёс лает, не старик. А вон там, — он ткнул пальцем в тёмные этажи соседнего дома, — зажигается свет. Наверное, кто-то рано встаёт на работу. Сейчас… — он на секунду осёкся, сверяясь с хронометром на радаре, — четверть шестого по стандартному североамериканскому. Она детально воссоздала Детройт, но таких местечковых мелочей знать не может. Они принадлежат только моей вселенной. — Тогда где мы? — лениво поинтересовался Винчестер, прикуривая от непотушенного окурка. — Я не знаю. Главное, не у меня. — Ты ненавидишь свой мир, — к потолку, выписывая сизые узоры, вилась струйка дыма. — А за что его любить? — глянцево-чёрная, поблёскивающая в неоновых огнях иллюзорного города ладонь скользнула по напряжённому, пропечатавшемуся рельефом животу к кадыку и, несильно подхватив под челюсть, запрокинула подбородок чуть выше. В радужку цвета зелёного ореха вливался, расслаивая осмысление на кварки, нечитаемый, преисполненный энигматичной семантики взгляд. — Всё лучшее, что было там, люди уничтожили. Там нет таких, как ты. — Давай без пафоса, — пренебрежительно протянул Дин и, нахмурившись, сплющил сигарету о дно пепельницы. — Речь не о… — Адам на мгновение замолчал, смакуя подобранное Дином определение тому завуалированному и запертому несмываемым табу, о чём они негласно условились не говорить, — пафосе. Ты убийца, но быть им – твой выбор. Только ты определяешь, как поступать – когда остановиться, а когда спустить курок; только ты даёшь и отнимаешь у себя право на милосердие или жестокость. В моём мире… выбора давно нет. Мне нравится твоя сила, потому что она естественна. — Трахаться тебе со мной нравится, — цинично ухмыльнулся Дин. Адам прищурился и, потеревшись щекой о пшенично-медовые пряди на макушке, мурлыкнул: — Разумеется, — он развернул Дина к себе лицом и, склонившись к ключице, глубоко втянул ноздрями специфически-резковатый купаж машинного масла, оружейной смазки и геля для душа, смакуя каждый нюанс. — Только… — в замешательстве остановился он, — проблема в том, что любриканта у меня никогда не водилось. — Даже не думай, — возмутился охотник. — Я буду осторожен, — елейным тоном пообещал тот. — Верится с трудом, — состроил гримаску Дин и, заметив, что Адам вопросительно вскинул бровь, продолжил: — А давай я тебя по слюне трахну – чтобы ты себе в полной мере представил весь спектр сопутствующих ощущений? — Давай. У меня болевой порог выше, — фыркнул Дженсен с обескураживающей беспечностью. Он с хитринкой улыбался и взирал на партнёра прямо и открыто, с некоей элегичной податливостью, недвусмысленно давая понять, что предложение Дина, будь оно озвученным всерьёз или в качестве пылкой провокации, его отнюдь не шокировало и не оттолкнуло – он ляжет под него, если Дин действительно захочет. — Пошёл ты, — беззлобно огрызнулся Дин, расстёгивая кнопки на поясе его джинсов. — Определись, в конце концов, со своими желаниями, — улыбнулся бионик. — Нахуй, я и там до блевоты наопределялся. «Решай всё сам», — слышалось лишь им двоим априори прозрачным намёком. — Ты так забавно капризничаешь, — прошептал Адам, несильно прихватив зубами покрытую незаметным пушком мочку порозовевшего от возбуждения уха. — Пошёл ты! — Это я уже слышал. Волшебная химера города, слепленного причудливым валансьёном фантазии, захлёстывала их желтовато-холодным потоком неона, в непристойном соитии танцующего с мертвенным сиянием огромной больной луны. На лоснящейся здоровьем коже поблёскивала мелкая россыпь испарины, вскипающей над веснушками конденсатом пропитанной адреналином соли, а из лёгких просочился по горлу и на выдохе исторгся, опалив стылый сквозняк, шелестящий стон. Тактильный контакт, ослепляющий всполохами голубоватых искр, припаивал полимерно-чёрные ладони к узким бёдрам болезненными прикосновениями – над квадрицепсами пропечатывались и немедленно наливались тенями следы жестоких пальцев, и тянущая боль, недостаточно сильная, но ощутимая, посыпала звенящее удовольствие эмфатично-пряными травами. Добавляла в гремучий коктейль ядовитого, как абсент, противоречия, обжигала контрастами. Взрезала запястья и вмазывала в истекающие липкой киноварью артерии жгучий чили, простёгивающий молекулы всплесками душного эфедронового прихода. Винчестер искусный актёр – нет второго столь талантливого притворщика, мастерски использующего фальшь, чтобы скрыть истину, что суматошно колотится между третьим и пятым ребром… Но не сейчас, не тогда, когда на его высоких скулах наливается лихорадочный румянец, а в радужке осмосом тасуется чистый восторг и азартный вызов; не тогда, когда крылья носа гневно трепещут, и в виске, налившись саспенсом, бьётся жилка, стряхивая со лба на переносицу крошечную бисеринку, насквозь пронизанную колким удовольствием. Он смотрел вниз, во внимательные светло-зелёные, как травяное пиво, глаза, скрупулёзно выхватывающие малейшую его реакцию, и сыто жмурился. Ухмылялся, и испещрённая шрамами рука его, алчно впитывая парестетичную импрессию, ерошила жестковатые, пропахшие никотином, океаном и индустриальным выхлопом волосы тёмно-каштанового оттенка. Он тихо, но проникновенно выражался, глиссируя от невинно-простительных чертыханий до щекотливо-обсценной лексики – и он, проклятье, прекрасно знал, что мужчину, стоящего перед ним на коленях, его вибрирующий вульгарной площадной бранью баритон стегает по армированному углеродными нановолокнами позвоночнику, ввинчивается в поры, всасывается в сосуды и, достигая охмелённого сознания, отравляет, словно чётко выверенная, струящаяся с острия инсулиновой иглы инъекция наркотика, порождая убийственную гедонию, выкручивающую суставы тотальной неудовлетворённостью. О, да. Дин умелый палач и, подвешивая свою жертву на дыбе, он отдавался взаимным пыткам с упоением мученика. Нежную слизистую пощипывало алкоголем – дьявол, это было так грязно, так патологически-неправильно, что в солнечном сплетении угловатым комком сминался, карябая внутренности, выпитый кислород. Он чувствовал, как губы, припухшие от остервенелых поцелуев, плотно обнимают напряжённый, разрываемый возбуждением орган, скользят по стволу до основания, скручивая мышцы паха в дрожащие тетанусом стальные тросы; как в него вкрадчиво проталкиваются гладкие фаланги, обильно смоченные слюной, растягивая тугие эластичные мускулы властными последовательными проникновениями. Он осязал, как узкое горло, сглатывая, стискивает крупную головку и пачкает прозрачной, каплями истекающей из уретры смазкой гланды, вбивает её вязкую терпкость в атомы совершенного биокибернетического шедевра, пометив ею каждый миг его дальнейшего существования, каждый его вздох. Он метался, тонким панно распятый по обоям, цедил какие-то фразы и всхлипывал, пронзённый импульсами корёжащего наслаждения. Он насаживался на растрахивающие его пальцы и подавался навстречу горячему влажному жару, замирал в блаженной инертности, когда кромка ровных зубов легко царапала полные вены в унисон подушечкам, массирующим упругую точку простаты. Он имел рот, что несколько минут назад алчно целовал и ещё не раз поцелует, снимая с языка пошлый горчащий привкус насыщенной тестостероном спермы. Адам ублажал его так умело, словно всю жизнь тренировался, как правильно сосать… и совсем нестранно, что он остановился за мгновение до оргазма, чтобы видеть, как Дина колотит в мучительных судорогах абстиненции. Ложь. Все до единой их разделённые, проштампованные табачным дымом и порохом терции, испитые до дна, до тошноты вбитые в позвонки абиссальным экстазом, копили ложь. Гнусное изысканно-неуклюжее враньё, наслаивающееся друг на друга жирными пластами раздробленных на «до» и «после» эпох. Когда-нибудь оно, воспламенившее новую эру антропософичной конгруэнтности, неизбежно раздавит их, расплющит металлургическим прессом неприкаянной метанойи: фатальная необратимость вплетала в их преступное единение пригарь тлена и горького отчаяния, разочарования в себе и друг в друге, прокатывающегося по скелету эхом сладкой интриги. Презираемой благодарности и лютой ненависти к бесстрастному инквизитору, множащему их страдания громоподобным ликованием, и лицемерием марающему искренность, ими и без помощи свыше обесчещенную. Они слизывали с ресниц кристаллы эндорфинов и непролитых слёз; мужчины не плачут – они, обожравшиеся вожделенной обоюдности до отвала, расползаются по тёмным углам, где их никто никогда не найдёт, и истошно воют на чёртову слепую луну, единственное общее в их противопоставленных, размётанных по пространству и времени галактиках. Они опять молчали: слова и признания заглушали музыкой совокупления, спаивали плоть в осатаневший в пороках монолит, и в закоулках психики прятали предательство от тех, кто по канонам любил их преданно и беззаветно. От тех, кому канонами им предначертано любить. Они душили свою кощунственную привязанность морскими узлами и, побеждённые ею, размозжённые, раздавленные, раскромсанные в прах, вновь проваливались в свои постылые миры, замкнутые непрошибаемыми границами сюжета – не прорвать, даже сбивая руки в кровь, не разрезать умоляющим воплем. Когда-нибудь она, прижав к их нёбу стальное дуло одиночества, устало выжмет спусковой крючок. Когда-нибудь они обязательно сдохнут в агонии тоски – так им она, их одиозная Атропос, выткала. Над этим стоило задуматься до того, как на двоих курить галлюцинации. Они сменили декорации с гостиной на спальню – несколько коротких метров, отделявших их, распалённых и торопливых, от стильной, на низких ножках кровати, растворились незаметно, отпечатавшись в осквернённом порнографической интерлюдией разуме лишь тесными объятиями и невнятным шёпотом: какими-то бессмысленными развязными глупостями, сальными комплиментами, тяжелеющими внизу живота дробной пульсацией. Всё лишнее и мелочное – разбитые на осколки обстоятельства, постылые причины и иррелевантные правила – вышвыривалось из памяти набело, оставляя исключительно первостепенное и единственно значимое: красивых гибких любовников, простроченных фанатичной радиацией исступления, сминающихся в центростремительной гравитации, и плотные светлые простыни, оттеняющие шалое грехопадение цветами сливочной помадки. Прошлое… чем бы оно ни было, ныне свернулось плоской сублингвальной глоссетой, с шипением растворившейся на дёснах – ничего не осталось, кроме ассертивной сенситивности, вдохновенной до упоения. Дин мечтал о ней, он в ней остро нуждался, стремился частицами сути к воплощению обманчивой утопии, испытывая потребность столь невыносимую, что готов был – он, замкнутый, как моллюск – озвучить свою щемящую зависимость, как перед богом исповедуясь. Он не спрашивал – и отказывался спрашивать, бесспорно уверенный, что это знание наверняка его уничтожит – что творилось в голове у Адама… но догадывался, проглатывая токсичный инсайт: там, в оплетённых нановолокнами синапсах, беснуется его отражение, искривлённое факсимиле, уродующее их сонаправленными коллинеарными векторами. Они обречены, друг на друга наложенные, тянуться в одном направлении. Нет, Дин не опустится до рафинадного пафоса – всё то, что лавиной душит его, останется запечатанным в закоулках сознания. Он придумал, как вырваться из порочного круга шизофрении, изобрёл лекарство, сохраняющее его рассудок на пике тоскливо-восхищённого помешательства, нашёл способ быть собой, не убивая себя, и пользовался им, досыта закармливая всех своих демонов одновременно. Он нырял в красочный эрративный эскапизм, торжествуя в скоротечном триумфе превосходства над мерзкой долей, что им обоим выпала. Он жаждал не тепла – похоти Адама. Всепоглощающего огня отпрыска киберпанка, собственнически лапающего его бёдра разогретыми полимерными ладонями. Он желал не растянутой в лемнискату альковности – сиюминутной вакханалии, с ним преломлённой пополам низким гортанным рыком. Он страстно влюблён в его хриплый прокуренный баритон, роняющий распутные, абразивом скребущие по натянутым нервам ругательства. В идеально симметрично искалеченный конструкт, вдавливающий охотника в искрящую постель весом титановых сочленений и сервоприводов. Во внушительный, обвитый толстыми венами, эстетично обрезанный член, вторгающийся в него до корня, наполняющий раскатанный в мусс организм тугой и горячей, как густая карамель, экспрессией – и признавался в том, громко выстанывая нетерпеливо-ультимативные эпиграммы. Он разрешал себя иметь – разъярённому, разбитому эйфорией партнёру, нависавшему над ним на локтях, он по первому требованию предоставил бы любое отверстие, что есть в его теле; не прятался, раскрываясь неподдельно и с кристальной эксцентричностью – всё напоказ, всё наизнанку вывернуто, беспощадно обесценено и низведено до примитивной сладкой случки в компульсивном порыве исцелиться от подцепленной где-то в подворотнях вселенной патологии, неудобной и зазорной, как подростковая гонорея вроде… А душа на приливной волне экзальтации распускалась алым маковым бутоном. Сияла, дура наивная, ослепительными радужными всполохами, всю грязь и похабщину выжигала дочиста, занавешенные паутиной углы выбеливала и нашёптывала, что всё хорошо и правильно, что всё им простительно, потому что они, якобы, через холод нуля на константу бесконечности умножены. Они не знали, что презирают её в двоякой синхронности – за лживые надежды и обещания. Они не знали, что в синонимичной когерентности её благодарят – за краткое благословенное забвение. Когда ошеломляющая катаплексия, превратившая мускулы в ватный, исколотый эротичным пароксизмом зефир, медленно истаяла, Адам поднялся над Дином на руках. Подушечкой большого пальца подхватил с живота капельку густого семени и растёр её о полные, чётко очерченные губы, чтобы после неторопливо слизать языком в глубоком, преисполненном рецессивных эмоций поцелуе. — Какого хрена ты творишь, извращенец? — прищурился охотник. — Знаешь… — бионик аккуратно перекатился на свободную половину кровати и улёгся на бок, опираясь на матрац локтем. — Тебе не кажется несколько неуместным называть меня извращенцем в тот момент, как из твоей задницы вытекает моя сперма? Дин улыбнулся – на щеках его заиграли трогательные мальчишеские ямочки, от внешних уголков век расчертились к вискам добрые стрелочки, и в тёплой орехово-зелёной радужке, подёрнутой маслянистой поволокой испытанной неги, блеснула задорная искорка. — Ты на всю голову больной, похотливый сукин сын, — констатировал он. — Кто бы говорил. Получасом позже, пока Винчестер лениво принимал душ, Адам наспех перестелил простыни и заглянул на кухню, где, за исключением консервированного горошка, гадостнейшего растворимого кофе и бурбона, безусловно, ничего съедобного не нашлось. Дженсен недовольно поморщился, но париться не стал; Дин – Адам знал по себе – практически наверняка откажется от еды, даже если ему и предложить, а вот ядрёный, с ароматом обожжённой дубовой бочки «Хай Вест» в данных обстоятельствах вариант абсолютно беспроигрышный. И сигареты, конечно. За окном по-прежнему плотный мрак раннего осеннего утра; хронометр, сухими цифрами отмеряющий время на экране радара, не отсчитал ни секунды с того мгновения, как Дин переступил порог квартиры в кондоминиуме Чайрон-билдинг, и, вопреки тому, что впереди неотвратимо маячила тень нового дня, им от начала и до конца веков сулившего лишь глухую изоляцию непроницаемого вакуума, слева огоньком свечи грела уверенность, что пока – рано. Сегодня они могут позволить себе недолгие блаженные иллюзии, наопашь облекающие плечи изменчивым флёром суггестии; сегодня им вручён реванш за оскорбительные урывки истлевших в безвозвратном «вчера» ночей, истраченных на целительный трах, затыкавший дышащие сквозняком дыры под рёбрами. Сегодня они выпьют жгучего алкоголя и отравят бронхи табачными сипами, устало уснут в одной постели, чтобы, проснувшись, снова заниматься сексом, как впервые дорвавшиеся до радостей плоти малолетки, и, сотрясая стены роскошной студии в модном стиле нью-барокко пустым трёпом, по негласному соглашению, принятому во имя самосохранения, молчать. Вскрывать грудную клетку ретрактором, и оглушительную истину, пощипывающую язык вёртким прескевю, вкладывать в синоатриальный узел – ей наречено пропускать по миокарду низковольтные импульсы, гнать по кровеносной системе потоки эритроцитов, по двояковогнутым сторонам отмеченные оттисками древних коротких имён. Он курит. И тёплые, испещрённые шрамами пальцы, выщёлкивая из бордовой, с золотистым тиснением пачки полынно-забористую «Royal Hellhounds», вынимают с искусанных губ фильтр, с раскалённого уголька распаляя табачный лист. — Я хотел бы быть уверенным, что это – правда, — вдруг признался Адам и сомкнул веки, отрезая от ночного Детройта математически-безупречные глаза оттенка травяного пива. — Быть на сто процентов уверенным, что происходящее – наше с тобой решение, а не чья-то долбаная парамнезия. — Мы никогда не будем на сто процентов уверены. Да и какая теперь, к ёбаной матери, разница? Мы здесь. Я здесь, — голосовые связки, осыпанные синильной кислотой, посадили проникновенный бархатистый голос на полтональности, превратив его в шероховатую медовую патоку. — Нас… — он тихо, с отчётливым злым сарказмом рассмеялся, — так легко сломать, оказывается. — Она над нами издевается. — Она просто пишет, — мягко возразил он. — Знаешь… — нерешительный выдох перебил слова, и на несколько минут в спальне повисло мутное беззвучие, потрескивающее интимной статикой откровенности. — Память никогда не умирает. Выцветает и стирается с годами, но не исчезает. — Знаю. — Мы… можем остаться в ней. И пропади оно всё пропадом. Их оплёл комфортный полумрак, невесомо, очень привычно и правильно жужжащий электроникой. Сизый дым, взмывая под потолок, смешивался в сплошную плотную массу, причудливую переменчивую завесу, накрывающую их обоих непроницаемым коконом общности. — Я не верю, что бог услышит наши молитвы, — шёпотом ответил Адам. — Я видел бога. Он сотворил мою вселенную клавиатурой старого компьютера. — Евангелие от Винчестеров? — Мне не нужно второе Евангелие, — с лёгким презрением покривился Дин. — Я бы от грёбаного хэппи-энда не отказался. — Я тоже. Винчестер, оставив полупустую пепельницу на пол, нехотя, с явственным раздражением, слепым и стихийным, не направленным ни на кого и на всё мироздание одновременно, поднялся и поплёлся в окутанную тьмой гостиную. Поднял и натянул на усыпанные тёмными следами от пальцев ягодицы серые хипсы, вжикнул молнией ширинки на помятых джинсах. Просунул голову в ворот футболки, скрывая под чёрным хлопком увенчанный частыми фиолетовыми засосами торс. Спрятал под широкий, с тяжёлой пряжкой ремень накануне предусмотрительно отложенный на полку револьвер. Одевался быстро, ломаными неестественными движениями, словно торопился, в действительности ничего не желая столь неистово, как остаться, но – не имел права. Что-то внутри него, растекаясь от зудящих стоп к взъерошенной макушке, требовало немедленно покинуть пропахшую спиртным и гормонами студию, выйти в холл, спуститься на лифте в просторное фойе и вдохнуть в просмолённые лёгкие свежий воздух фальшивой Гранд Ривер-роуд. Как правдоподобно бы ни было это измерение, каким бы ни было реалистичным, и насколько бы логичным ни казалось, оно оставалось, как и многие до него, микроскопической капсулой мысли, сотканной волей изощрённого кукловода, рано или поздно теряющего интерес к выхваченному из сюжетного каскада стоп-кадру. — Куда ты? — зачем-то спросил Адам. — Я не знаю, — покачал головой Дин. — Но я должен идти, — добавил он. Подхватил со ступенек подиума брошенную вечность назад лёгкую кожаную куртку, шагнул к двери и, устроив ладонь на рукоять замка, внезапно замер. Обернулся, сплетаясь с пронзительным взглядом оттенка травяного пива в убийственном визуальном контакте, и с жестокой эгоистичностью потребовал: — Помни обо мне. Они оба чувствовали, что больше не увидятся.