Яломиште

Огромные холмы, поросшие еловыми лесами, дремали, укутанные одеялом серебристо-белого снега; гулко отдавалось в ночной тишине уханье совы. Огромная птица, тяжело взмахивая крыльями, пронеслась под пологом леса, неподвижным взглядом скользила по глади белоснежного снега; вот она опустилась на пушистую ветвь дерева, стряхнув вниз снеговую шапку, медленно перебирала ногами, поджимая замерзшие когтистые пальцы, внимательно оглядывала окрестности желтовато-оранжевыми, круглыми, будто бы застывшими, глазами. Крохотная деревенька, стоящая на берегу покрытой льдом реки, спала, зарывшись в глубокие сугробы пушистого, легкого снега. Свет в домах давно был погашен, разве что в одном-двух домиках мерцали в небольших окнах, задернутых белыми, тонкими шторками, отблески горящего в печах огня. Холодное, мертвое безмолвие пеленой окутало долину, замерзшую реку, лентой сбегавшую с гор и тянувшуюся по долине, поседевшие крыши домов и даже белесую луну, нависшую над сонной землей. Вдруг тишину разрезал пронзительный женский крик, переходящий не то в хрип, не то в скрежет. В крохотном окошке пристройки полуразвалившейся баньки, стоящей на отшибе, горел свет. Плотно затворенная дверь, запертая на несколько задвижек, была завешана аккуратными вениками из березы, ели, полыни и перечной мяты. Пряный аромат трав обжигал ноздри заходящего с мороза, а, разливаясь по окрестностям, мешал нечистым силам подойти слишком близко к месту, где свершается одно из величайших таинств человеческой жизни. В душном помещении бани с низкими потолками горела лучинка. Обмахивая травяным веником все вокруг, по тесной квадратной комнатке расхаживала туда-сюда сгорбленная седовласая женщина, что-то непрестанно шепча и оглядываясь на дверь. Вдруг вновь раздался крик и сдавленный стон. - Скорей бы… - прошептала старушка, быстрее тряся веником, потом, глянув на одну из полок, тянувшихся вдоль стены, подошла к лежащей под тонким выцветшим одеялом женщине. Тянулись томительные минуты ожидания, и с каждым мгновением маленькое помещение становилось все более душным. Непрерывные, глухие крики и стоны лежащей под одеялом женщины становились невыносимыми. Старушка все расхаживала туда-сюда по комнате, шепча заклятия себе под нос. Сколько раз доводилось ей видеть подобное, скольких детей держала она в своих руках, сколько раз перерезала острым ножом тонкую нить, связывающую младенца с матерью… Вдруг помещение огласил новый, пронзительный звук. Торопливо подбежав к тяжело дышащей женщине, едва понимавшей, что происходит вокруг, старушка переняла на руки родившегося ребенка, отрезала и перевязала пуповину, закутывая мальчика в белоснежную ткань. - Ну вот, - сказала она, - сын у тебя… Женщина слабо улыбнулась, но тут же снова сморщилась от боли, соскребая ногтями тонкую стружку с деревянных полок. - Что такое? – удивилась старушка. Не успев положить завернутого в пеленку мальчика на верхнюю полку, старушка услышала ещё один крик. - Два сына, - улыбнулась она. Уложив обоих детей рядышком, старушка с едва заметной улыбкой рассматривала крохотные ручки, зажмуренные глаза, красноватую кожу… - Красавцы какие… Как подрастут – воинами бравыми будут. Не нарадуешься, мать, на своих сынков! – сказала старушка, по старой традиции обмахивая детей травяными вениками и шепча молитвы. В этом глухом краю, затерявшемся среди остроглавых гор, перемешивались вековые традиции язычества с католической строгостью и праведностью; здесь любовь настолько переплеталась с деспотизмом и природной суровостью, строгостью нравов, что невозможно было отделить одно от другого; здесь солнце испепеляюще жгло, а луна манила своей белизной; здесь, в глухих лесах, танцевали ночами иеле, а колдуны и травницы расхаживали по деревням, изрекая пророчества. Сильные, чистые, цельные характеры закалялись в этой печи, скрытой в кузнице природы.