В Шторме

Палпатин шел по пустым коридорам тюремного уровня, специально оборудованным для заключения его джедая. Двенадцать алых гвардейцев, оставивших вместе с ним камеру, следовали за ним на почтительном расстоянии. Он ощущал их чувства: жестокость и безразличие к боли, которую они причиняли по его команде. Он оставался с джедаем около часа, насмехаясь и язвя, понукая и провоцируя, пока мальчишка не стал слишком изнуренным и оцепенелым, чтобы просто пытаться слушать его или как-то отвечать. Тогда, как обычно, охранники вошли внутрь и выбили из него то немногое сознание, что еще оставалось. Через несколько часов, прежде чем мальчишка сможет отдохнуть, Палпатин вернется и начнет снова. С охранниками, ждущими своего выхода. И потом, возможно, еще один раз вечером - или на рассвете. Или, может, он просто скажет ему, что вернется сегодня и оставит ждать... Проницательные обвинения Скайуокера, мстительно бросаемые им теперь каждый день против того, кто ранил и мучил его, приносили Палпатину и удовлетворение, и беспокойство. Поскольку в мальчишке происходили перемены - его оскорбительные нападки стали более резкими, более острыми, нацеленными с холодной точностью, враждебностью и злостью. Это были больше не импульсивные вспышки, а подлинные, серьезные угрозы. И снова Мастер ситхов знал, что должен идти по тонкой грани; он должен контролировать джедая, не душа при этом его неистовый гнев - который никак нельзя было нацеливать на себя. И так как Вейдер отсутствовал, выбор пал на ничего неподозревающих гвардейцев, ставших главным орудием наказания отчаявшегося мальчишки - питая тем самым его возмущение, его гнев, его огонь - концентрируя все на одном источнике. Поскольку уже скоро эти чувства перерастут в ярость… *** Что-то менялось. Внутри дворца, вокруг него - он чувствовал это. Съежившись в морозной темноте камеры, в глубоких недрах огромного массивного дворца, далеко от всего реального и существующего, он все же чувствовал это. Все становилось сюрреалистичным, ненастоящим. Люк больше не был уверен, когда он находился в сознании, а когда нет. Единственным признаком, отделяющим реальность от кошмаров, являлось то, что реальность запоминалась с трудом, тогда как уродливые кошмары вспоминались очень легко. Тьма, так долго бегущая за ним по пятам, выла теперь волком в мраке ночи. Она коверкала действительность и искажала тени вокруг, окутывая его мысли и его сны - будучи всегда рядом и всегда в ожидании… что что-то произойдет. Она льнула к нему, разжигая его злость и питая гнев. Питая его страх каждый раз, когда он слышал шипение открывающихся дверей и тяжелый шелест ткани по холодному твердому полу, когда возвращался его мучитель. Ведомый чем-то более сильным, чем истощение, слабость и сломанные кости, он расхаживал по своей камере, как пленный зверь, как запертый в клетку волк - или это ему лишь снилось? Что-то Темное, настойчивое и ужасно сильное лежало на его плечах, скрываясь в тени за гранью понимания. Толкающее, давящее, удушающее. Неумолимо близкое к нему - выжидающее своего момента; основного момента - точки перелома. Он не обратится… или он уже сделал это? Люк осознавал мощь, бегущую в нем, мощь, которую провоцировал Император. Он знал, что это была Тьма. И каждый раз, когда она так легко приходила в ответ на его злость и негодование, она оставляла небольшой отпечаток в его душе - след, который не мог сжечь никакой свет, миг, проигранный Тьме. Очень много проигранных мгновений… Он отталкивал и отвергал ее.... но в суровые, дикие минуты она казалась настолько правой, давая абсолютную ясность среди неистового хаоса. И теперь он не мог отодвинуть ее. Слишком много - слишком много мгновений, слишком много минут, чтобы помнить и разделять их. Они сливались в одну, размытую Тьмой, громоздкую массу в его тени, воющей в гнетущей тишине тюрьмы Люка. Среди моря смятения в его душе Тьма манила к себе, как глаз в центре самого темного шторма, обещающий полный штиль. Он так долго сражался один против бури - что за одно мгновение спокойствия заплатил бы своим разумом. Своей жизнью. Своей душой. Он охотно отдал бы их, без колебания, если бы Тьма предложила хоть один миг мирного забвения. Он уже обратился? Что-то менялось. Люк очень боялся, что это был он сам. *** Нестерпимый жар, пробирающий до костей. Он окутывал Люка как одеяло, обещая своей хорошо знакомой, комфортной близостью избавление и убежище. Успокаивал умиротворяющим теплом болезненные мышцы и приносил облегчение от тяжести и изнурения. Он лежал на спине в пустыне, глядя на звезды и слыша краем уха знакомые бормочущие звуки фермы. Жужжание вапораторов и тихое шипение щитов по периметру. Кто-то пересек внутренний двор внизу, шелестя одеждой по сметаемому песку. Он медленно моргал, наполненный миром и спокойствием, безмятежно смотря на раскиданные точки искрящегося света в бархатной темноте, далекие солнца, согревающие далекие миры. Песок под его спиной был мягким и податливым, и еще теплым, лишь постепенно отдающим температуру дня. Выжженный двумя солнцами воздух начинал охлаждаться в наползающем объятии ночи. Открылись двери; звук неизвестного здесь трущегося дюрастила и шорох тяжелой ткани по пермакриту лихорадкой прошли по нему, вытаскивая из теплых воспоминаний и отрывая прочь от жара пустыни и комфорта дома - оставляя холодный, твердый пол под спиной и острую, как нож, боль при каждом вздохе в его избитых мышцах и сломанных костях. Тяжесть реальности заставила его открыть усталые, словно набитые песком глаза. Люк моргнул несколько раз, но налитые кровью, они никак не могли сосредоточиться на темной тени, присевшей рядом с ним. Но ему не нужно было видеть, чтобы знать кто это… - Как ты этим вечером, друг мой? - с пустым, насмешливым состраданием проскрипел голос Императора. - Ты выглядишь усталым. Люк не потрудился отвечать; он медленно мигал, а затем и вовсе позволил своим обрамленным синяками глазам закрыться, дрейфуя в тумане голода, жажды, боли и истощения. Он почувствовал, как Палпатин предупреждающе положил руку ему на грудь, и напрягся в ожидании. - Отвечай мне, когда я говорю с тобой, - незлобно произнес Палпатин. - Вы знаете ответ, - хрипло пробормотал Люк пересохшим ртом. Палпатин улыбнулся: - Я хочу услышать его от тебя. Он смотрел, как напряглись губы мальчишки в мгновенной вспышке упрямства. Люк колебался на самом краю сейчас, мысленно и физически. Его тело было покрыто массой кровоподтеков и ссадин, множеством неизлеченных, кровоточащих ран. Его глаза - его замечательные глаза холодного синего цвета – выглядели теперь мутными и красными от лопнувших сосудов, настолько ужасно, что в одном белого цвета не было совсем. Его лодыжка была сломана не один раз и до ступни ее покрывала темная опухоль. Хотя, при необходимости, он смог бы стоять на ней. Палпатин бесчувственно наблюдал, как затрепетали веки мальчишки, когда тот начал терять связь с реальностью, что вынудило ситха сильнее надавить джедаю на грудь, призывая к нему Тьму. Глаза Люка резко открылись, и тело напряглось в ожидании подразумеваемой угрозы. Палпатин знал, что мальчишка не хотел отвечать, но за те двенадцать недель, в течение которых они говорили, неважно о чем, между ними закрепилась связь. Поэтому, даже сейчас, в этом жутком положении, установленное влияние ситха взяло верх, и, слегка вздохнув, Скайуокер отвернулся - отказываясь от борьбы. - Как ты этим вечером? - просто повторил Палпатин, словно этого минутного неподчинения никогда не было. - Я устал, - сказал Люк побеждено. - Очень устал. Не в силах остановить себя, он посмотрел на дверь. - Да, они там. Ждут, - откликнулся Палпатин, понимая, о чем думает мальчишка - ощущая его беспокойное мрачное предчувствие. Все внутри Люка сжалось, грудь обожгло отчаянием; он закрыл глаза, борясь с этим знанием – единственное, чем он мог помочь себе. Но это не остановит их - ничто не остановит их. Разум оцепенел, не в состоянии справиться с действительностью неотвратимого мучения. - Я позову их тогда… или мы будем говорить, друг мой? - спросил Палпатин. Люк колебался, желая задержать неизбежность - зная, что это бессмысленно и не в силах поступить иначе. - Говорить, - наконец прошептал он в одном покорном вздохе. - И что мы обсудим? - снисходительно продолжил Палпатин, все еще держа руку на груди мальчишки. Люк чуть мотнул головой на жестком полу, слишком усталый, чтобы играть в эти игры. - Отвечай мне, когда я говорю с тобой, - голос стал низким, резким и требовательным. - Мне все равно, - прошептал Люк. - Хм. Вероятно, им все же нужно войти, - упрекнул Палпатин. - Да. Так будет лучше. Люк сжался, отворачиваясь от двери. Он перестал спорить – от этого становилось только хуже. Он вновь услышал шелест ткани, почувствовал касание плаща на плече - даже оно остро оцарапало его изодранную, саднящую кожу, заставив резко отдернуться - что тут же отозвалось жгущей болью в измученных мышцах. Раздался знакомый звук скребущего дюрастила, и он напрягся, слыша подступающие тяжелые шаги и активацию силовых пик, их трущее гудение, прорубающее воздух… Они собрались вокруг… и набросились на него. *** - Хватит, - спокойно произнес Палпатин, и мир вокруг замер; Люк выпустил удушливый хрип - первый звук с момента, как его начали избивать. Он давно уже не кричал. - Уйдите, - приказал ситх, и безмолвная стая охранников исчезла; ни следа вины, ни намека на сострадание. Только слепое повиновение. Когда двери наконец закрылись, водворилась тяжелая тишина. Палпатин сохранял спокойствие, и Люк слышал только медленный, рваный стук своего сердца, рваное дыхание своих легких… Он тихо лежал, ожидая, когда затихнет ослепляющая боль, хоть немного. В конце концов послышался все тот же шелест тяжелой ткани, заставляя Люка затаить дыхание. Но все, что ему оставалось – лежать, свернувшись на запачканном кровью полу и пытаться дышать, дрейфуя где-то между болью и беспамятством. Палпатин присел рядом и, взяв Люка за плечо, повернул его лицом к себе, возобновляя сводящие с ума приступы боли. - Мы будем говорить, друг мой? - спросил он снова. - Что вы хотите? – задохнулся Люк в отчаянии и безысходности. В этот момент, чего бы ни хотел Палпатин, если бы Люк мог, он сделал бы это. Палпатин был невозмутим и рационален, нисколько не затронутый болью, причиненной по его приказу без какого-либо настоящего вызова со стороны мальчишки - он больше не утруждал себя поиском причин или оправданий. Теперь это было лишним. - Ничего. У меня есть все, что я хочу, - ответил он эхом слов их самой первой встречи. - Что хочешь ты? Надежду. Одно слово, отчаянно пришедшее к нему. Все, в чем он нуждался. Но он не сказал его. - Я могу дать тебе это – если только ты прекратишь бороться со мной, - произнес Палпатин, и Люк знал, что тот слушал его мысли - другого он и не ждал. Палпатин мягко убрал пальцем волосы с его глаз - самое близкое к подлинному состраданию действие, которое Люк когда-либо видел от него. - Ты потерян, дитя... Но я верю в тебя. В то, кем ты можешь стать. Ты будешь моим самым великим учеником. Люк не стал отвечать, он лежал на боку с полузакрытыми глазами. Что он мог сказать? Палпатин равнодушно склонил голову к плечу. - Я знаю, что прошу трудную вещь у тебя. Мальчик перевел на него взгляд, и Палпатин снисходительно улыбнулся: - Я говорил, что понимаю тебя. Ты так сильно похож на своего отца. Люк медленно мигал, не собираясь спорить. Возможно, Палпатин был прав. - Но эта борьба давно проиграна, друг мой. Ты знаешь это. Ты проиграл ее, как только прибыл сюда. Ты проиграл ее, когда коснулся Силы первый раз, в ту минуту, когда оставил Татуин, в то мгновение, когда ты родился. В мгновение, когда твой отец встал на колени передо мной. Мальчик слабо вздохнул. Но, несмотря на его рассредоточенный взгляд, Палпатин знал, что он слушал. - Твой отец сделал тебя тем, кто ты есть. Из-за него ты будешь служить мне - и ты знаешь это, - Палпатин выжидающе замолчал, однако его джедай только закрыл глаза. - Но я понимаю тебя - я знаю, почему ты делаешь. Даже если ты сам не понимаешь себя. Мальчишка открыл глаза, и Палпатин заглянул в них, настолько апатичные и блеклые теперь, казавшиеся серыми на фоне темных синяков. Но ситх был уверен, что они зажгутся снова и станут яркими и холодными, как всегда. Его джедай боялся сейчас, боялся коснуться Силы - напуганный отвечающей ему Тьмой. Настолько близкой теперь… - Ты борешься, потому что именно для этого ты был рожден, дитя. Ты борешься, потому что это в твоей крови. Ты борешься, потому что не знаешь, как остановиться, - Палпатин мягко покачал головой, снисходительно продолжая говорить дальше. - Но у тебя больше нет ничего, за что бороться, друг мой - поэтому ты просто борешься против. Потому что это все, что тебе осталось. - Он взял мальчишку за подбородок, поднимая к себе его оцепенелый взгляд. - Позволь мне дать тебе что-то стоящее борьбы. Что-то стоящее любой цены, любого риска. - Что? - утомленно и осторожно пробормотал Люк. - Могущество, - прошептал ситх со вспыхнувшими глазами. - Я не хочу этого могущества, - безнадежно слабо отказался мальчишка. - Оно уже принадлежит тебе, дитя, - произнес Император, с напускной заботой вытирая кровь на его лице. – Эта мощь уже на свободе. У тебя больше нет выбора не использовать ее - так же, как нет выбора не дышать. - Я могу выбрать... остановиться. Закончить это, - прошептал Люк. Палпатин только покачал головой: - Ты же знаешь, что я никогда не позволю тебе этого, друг мой. Ты слишком дорог мне. Он вновь вытер медленно сочащуюся кровь из глубокого рассечения над глазом мальчишки – тот нисколько не вздрогнул; казалось, он вообще больше не замечает подобного. - Ты никогда не мог позволить себе этого. Я говорю тебе: ты родился для борьбы. - Палпатин улыбнулся, держа испачканную алую руку перед потерянными голубыми глазами. - Это в твоей крови. Люк не двигался, не говорил, вся сила для борьбы оставила его. Да, он чувствовал это, завывание первобытной неукротимой мощи, более сильной, чем любой шторм, зовущей, чтобы он использовал ее - оборачиваясь вокруг него, как тяжелый плащ, давая власть над собой и душа одновременно. Вся надежда покинула его в этом проклятом месте, отдавая теням его разум и душу. Он так давно был брошен и оставлен здесь. Один против всех атак. И стало слишком трудно держать свет внутри. И медленно, постепенно, делая едва заметные коварные шаги, создавая трещины и провоцируя ведомые гневом вспышки, Палпатин отрывал этот свет от него… пока вокруг не остались только тени. Он принадлежал им теперь, и Тьма окутывала его, признавая своим созданием. И Император знал это. *** Они были вокруг, Лея чувствовала это - повсюду вокруг нее. Приближались. Охотничий клич стаи в темноте. Она не видела их, только слышала, слышала их дыхание по сторонам от нее, звериное ворчание в черной как смоль ночи, и вспышки глаз во мраке. И затем она вновь оказывалась у края каньона, снова и снова, так же как раньше, скользя ногами и взрывая выбоины в мягком песке, распыляемом в пропасть бездонного колодца. А стая приближалась, с тяжелым частым дыханием во тьме, подталкивая ее к ужасному падению… Тело Леи дернулось с такой силой, что спящий рядом Хан вскочил, хватаясь с криком за неизменно лежащий под подушкой бластер. - Что…? Лея сдавленно зарыдала, и Хан понял, что ей снова приснился кошмар. - Эй, ты в порядке? - мягко пробормотал он, обнимая ее. Но она уже уклонялась от его рук, соскальзывая с кровати и закутываясь в покрывало в ночном холоде корабля. - Все хорошо. Это был просто… - она не договорила, но ему это было и не нужно. Он знал, что ей снилось. Каждую ночь теперь - каждую ночь они являлись в ее сны... *** Дни проходили в сплошном потоке боли. Никакой передышки. И всегда гвардейцы - умы, наполненные насилием и враждебностью. И затем Император, проклинающий и умасливающий, капризный и переменчивый, решительный, злобный, жестокий. И опять гвардейцы. И потом другой день, точно такой же, как предыдущий. И еще один. И еще. Сны стали острыми и колючими, как когти, рвущие его здравомыслие, как ногти Императора, царапающие кожу, когда он проводил костлявыми пальцами по его запутавшимся волосам. *** Ослепительно белый свет кровоточил выгоревшими от солнца воспоминаниями о Каньоне Нищего, грозно вырисовывающимся среди далеких дюн Татуина. Снова ребенком, не старше девяти-десяти лет, Люк сидел на самом краю пропасти, свесив ноги с крутого обрыва, и пинал пятками стену каньона, сбивая мелкие камешки, которые уносились в глубокую тьму разлома далеко внизу - в безжизненной, холодной скале, никогда не видящей дневного света. Сверху упала тень - обжигающая жара немедленно сменилась прохладой - и Люк повернулся, жмурясь от ярких венцов двойного солнца. Он увидел позади незнакомого мальчика своего возраста - его одежда, обсыпанная песком пустыни, была похожа на одежду Люка, а копна каштановых волос выцвела под солнцами, как у всех татуинских ребят. Он не смотрел на Люка, он смотрел дальше - всматриваясь в глубину пропасти, полностью очарованный... В болезненном любопытстве Люк наклонился вперед, пытаясь увидеть то, что так захватило внимание мальчика... Глубокий каньон погрузился в жуткую темноту, поднявшийся ветер хлестал раскаленный песок, закручивая его в вихри. Люк оглянулся, но мальчик уже ушел, а солнечное небо сменилось ночным, со вспыхнувшими на черном бархате знакомыми звездами. Далеко внизу он услышал бросающее в дрожь завывание, дикое и первобытное - заставляющее вглядываться в дно каньона, где текла быстрая река, вытеснившая столетние сухие камни; звезды искаженно отражались в ее чернильных глубинах, а волны выбрасывали по краям белую пену. Далекая черная лента на фоне красной ржавчины высоких стен ущелья. Ветер яростно завопил, сшибая и толкая Люка вперед, не давая никакой возможности ухватиться за скользящий под руками песок. Он упал с отвесной стены, летя вперед с протянутыми руками и отчаянно крича в надежде, что хоть кто-то услышит его. Во время падения он перевернулся лицом вверх, и весь его мир, вся его жизнь сжимались к далекой, узкой полосе звездного неба между границами каньона - в приближающемся все громче яростном рёве реки... Тяжелый, потрясший тело удар. Он упал плашмя в ледяную, черную воду - моментально теряя небо в ее глубинах. Задержать дыхание… Однако его тянуло глубже, оставляя убегающий след воздушных пузырьков. Не дышать… Вниз. Ледяная, окутывающая тьмой вода давила на него, вопреки всем его усилиям бороться с ней. Не дышать… Вниз… давно ушедшая реальность, ноги, пинающие пустоту, без надежды всплыть наверх. Не дышать... еще секунду... Легкие горели, ни верха, ни низа, ни неба, ни света, только черная смоль. Еще одну секунду… Грудь поднялась в отчаянии, пытаясь втянуть воздух; пальцы напряглись, чтобы найти что-нибудь... хоть что-то. Только еще секунду... Легкие сжались в борьбе. Не дышать… Не... Дышать. Он закрыл глаза от усталости и головокружения… и прекратил бороться, прекратил сопротивляться, прекратил надеяться. В удушье он потянул воздух - и только темная вода ответила ему, затопляя легкие и давя на него, как камень… и все остатки надежды ушли с этим вздохом, вытесненные чернильной, ледяной водой. Он закрыл глаза и тонул… *** Лея вскочила в кровати, цепляясь за простыни и судорожно дыша от нехватки воздуха; отчаянная, безумная, испуганная. - О! Все хорошо! Все хорошо, Лея. Все хорошо… - Хан поднялся и обнял ее, пытаясь привести в чувство, пока она панически ловила ртом воздух. Голос его был потрясенным и успокаивающим одновременно. - Все в порядке, - повторил он много раз. - Все в порядке, Лея. Все хорошо... Все хорошо. Никто не обидит тебя. Никто не навредит тебе. Ты в безопасности... ты в безопасности... в безопасности. *** Его встряхнули от сна, посадив вертикально, пока он силился открыть глаза, затем бросили вниз. Пытаясь защититься, он сразу свернулся на полу - зная, что это не поможет и слыша шипящее гудение силовых пик. Первый удар последовал тут же, как он упал - по пояснице, заставляя и без того больные мышцы яростно сокращаться. Второй обрушился на плечо, еще два – по рукам, сводя тело спазмами и выбивая из легких воздух. И слишком много ударов потом. Слишком много, чтобы различить их по отдельности. Только сплошная боль, неукротимая, жестокая, острая, она останавливала дыхание и забирала разум. - Хватит, - голос Палпатина, бесстрастный, спокойный, холодный. Хватит. Воздух встал в горле, мышцы продолжали непроизвольно сокращаться. Громче, чем крик, шелест плаща по гладкому полу, близкий как никогда. У головы шаги остановились; воцарилась тишина. И опять шорох одежд рядом с ним. - Джедай? Он не мог говорить. - Джедай? - рука очень мягко провела по его лицу и волосам, заставляя вздрогнуть. - Им продолжить? Он не мог говорить, и только окровавленные губы сложились все в тот же отчаянный ответ: Нет. - Думаю, им все же нужно вернуться, - голос стал жестким, полным разочарования. «Нет, Мастер», - беззвучно шевельнулись в тишине губы. Люк ощутил улыбку, наслаждение. - Это было так трудно, друг мой? Долгая тишина, тяжело бьющееся в груди сердце. - Это было так трудно? «Нет», - губы едва двигались. Опять молчание. Он пытался дышать, игнорируя боль и сглатывая кровь, перекрывшую горло. - Мне уйти, друг мой? Ты хочешь, чтобы я ушел? «Да» - Тогда я оставлю тебя. С ними. Тяжелый, черный плащ оцарапал лицо Люка. «Нет, подождите…» Палпатин шел не оглядываясь. «Нет… Мастер!» Шаги слегка замедлились, и потом вновь начали удаляться. «Пожалуйста!» Они остановились. Люк потянул воздух, в безумном отчаянии находя силы для голоса, хриплого, ломаного: - Нет, Мастер. Пожалуйста… не уходите. Повторная улыбка ситха сожгла его душу. Он не должен был видеть ее, не должен был слышать ее в голосе Палпатина. Она сожгла его душу. - На самом деле я никогда не оставлю тебя, друг мой. Никогда больше. Его Мастер развернулся и пошел обратно, шурша своим черным плащом, заставляющим тело дрожать; присев рядом, он заговорил чуть слышным, чарующим голосом: - Ты хочешь, чтобы они остановились? Ты ненавидишь их за то, что они делают? О, как сильно ты должен их ненавидеть. Как сильно бояться. Как легко ты позволяешь им контролировать тебя. «И как легко ты можешь остановить их» Это было сказано только для Люка. – Я даю тебе подарок, друг мой. Тот, который не мог дать раньше. Подарок свободы. Люк знал, что эта свобода была также рабством. Но это больше не было важно. - Однако взять его ты должен сам. Свобода повсюду вокруг тебя, она лишь ждет, когда ты призовешь ее к себе, когда установишь над ней свою власть. Но ты должен сделать это. Ты один. Голос его Мастера перешел к шепоту, когда он наклонился к Люку, болезненно проводя пальцем линию по запачканной кровью щеке: - Призови ее к себе. Только ты один можешь закончить это. И затем его Мастер встал и направился к двери, и Люк знал, что теперь ничто не помешает ему уйти. И что когда он уйдет... Двери закрылись, лязгнули замки, и гвардейцы вновь окружили его. Нет... не опять… не снова... «Хватит» Гнев и страх хлынули потоком, и Тьма ответила, мощная и знакомая, идя по огненному следу, вспыхнувшему в его сознании… И он не отодвинул ее. Не сдержал. Это не было случайностью или мимолетным промахом. Он открыл себя ей, открыл свои разум и душу, позволяя наполнить себя… Безошибочная ясность; знание абсолютной, безоговорочной мощи. Никаких ограничений, никаких последствий. В ожидании, что ее используют, указав направление и цель, она кричала об освобождении... Воздух был заряжен, как в момент перед ударом молнии... Сверху к нему надвигалась силовая пика - так медленно - очень медленно - как будто само время поклонилось Тьме. Люк изогнулся и легко поймал прямолинейный наконечник. Заряд прошелся по руке, но удар был поглощен Тьмой; боль по-прежнему ощущалась, но не имела больше значения. Его гнев обошел ее, сужаясь к абсолютному центру. Он направил Тьму к человеку, держащему пику, и ударил его Силой, разрывая одновременно во все стороны. Органическое тело издало звук, похожий на треск шелка и водяной взрыв, наполняя пространство алым дождем. И человека не стало. Тьма продолжала литься в него, неукротимая и свободная, и он дал ей цель. Голова Люка вскинулась, взгляд стал диким. Охранники отпрянули от него, и он, перевернувшись, поднялся на ноги. Сила мчалась через него, не останавливаясь, давая жизнь разорванным мышцам, сплачивая сломанные кости, игнорируя раны и прорываясь через истощение и боль. Он ощущал их страх, и это только накормило его желание мести. Люк не смотрел на них, ему это было не нужно; Тьма пронеслась со скоростью мысли, от человека к человеку, от трупа к трупу. Он прошелся сквозь них, как торнадо, как пожар, отдав каждый последний клочок контроля неистовой яростной мощи. Молниеносное возмездие, холодное, жестокое и беспощадное. Когда в живых остался только один, колотя в дверь в поиске спасения, Люк сделал паузу… И медленно повернулся. В кровавой маске лица сияли холодные синие глаза, похожие на сумеречный лед. С абсолютным спокойствием он обернул Тьму вокруг гвардейца, заставляя того взглянуть ему в глаза, держа пронзающим взглядом несколько секунд - давая время понять... Затем его глаза стали жестче, и Тьма ответила тем же; он сжимал ее очень медленно, сдавливая кости и легкие хрупкого тела, не спуская взгляда с тех испуганных глаз, пока жизнь не ушла из них. Люк отвернулся и пошел прочь, полностью сворачивая Тьму внутри себя; искаженная улыбка удовлетворения чуть подернула окровавленные губы. Очень тихо он сел на одинокий стул; охваченный холодным спокойствием и странно далекий от кровавой расправы вокруг - от влажных стен испещренных темно-алым цветом, от резкого металлического запаха свежей крови в воздухе. Где-то глубоко внутри совесть завопила от ужаса и Люк на мгновение содрогнулся, понимая, что сделал. Но он призвал к себе Тьму, и она успокоила его, как бальзам - душа за горло тот крик. О, и как хорошо он себя чувствовал. *** Палпатин стоял в тенях коридора, прикованный к месту этим потворствующим ему вознаграждением - наслаждением от достижения так долго предвкушаемой цели. Такая мощь; такая адская агония была выпущена. Это был необыкновенный момент, превосходящий все его ожидания, стремительный и дикий, жестоко поэтичный, совершенно захватывающий и приводящий в восторг. Его павшему джедаю потребовалась меньше минуты, чтобы убить их всех. *** Люк тихо сидел на стуле, замкнутый и окруженный Тьмой. Мощный, властный и излучающий силу. Его Мастер вошел в комнату в пылком экстатическом чувстве от своей победы, упиваясь неистовой мощью, циркулирующей вокруг. Она рикошетила между ними, от одного к другому, возрастая и увеличиваясь от их близости. И сейчас, только сейчас, Люк понял, почему. Тихо посмеиваясь, его Мастер прошествовал через кровавую сцену. Костлявые белые пальцы прошлись по волосам Люка, оставляя жгучие следы Тьмы при соприкосновении – мощь одного резонировала с мощью другого. - Ты родился в этот момент, друг мой. Если когда-нибудь ты будешь сомневаться, помни это. Помни то, к чему ты способен. Теперь нет ничего, что было бы тебе не подвластно. Сильные пальцы сжались в кулак, и голова Люка отдернулась назад. - Ничего, кроме меня. Ты должен понимать это. Это было сказано, как утверждение безусловного факта. Но Тьма шептала о страхе Палпатина - шептала правду. Люк мгновение держал пристальный взгляд своего Мастера, обдумывая… И затем опустил глаза в подчинении. Пока. - Я понимаю. Он резко почувствовал усталость, тело начало оседать. Боль, так легко не замечаемая раньше, снова волнами нахлынула на него. Зрение затуманилось, размылось, дыхание стало рваным. Но Люк ждал. Он отчаянно хотел спать, отдохнуть. Но он ждал, пока его Мастер не даст позволения на это. Он ждал бы, сколько потребуется. «Отдохни теперь, мой темный джедай» С абсолютным облегчением и спокойствием Люк упал во Тьму, позволяя ей полностью окутать его своим холодным объятием. Смутно он чувствовал на щеке руку Мастера и ощущал его смех в своем разуме. И потом это тоже ушло; осталась только Тьма.