Спасение утопающих.

Donovan - Hurdy Gurdy Man. — Огромная китовья морда, — сквозь зубы повторил блондин, которому причинял почти физическое неудобство внимательный взгляд карих глаз, непрерывно следящих за каждым его движением, за секундной сменой настроения. Он думал, что врач, пополнивший ряды его надзирателей, сейчас был похож на питона, а он, Даня, — на крысу. И от него ждали любого намёка на слабость, чтобы обхватить слабо трепыхающееся тельце в несколько колец и сожрать. — О чём ты задумался? — ровный, гипнотизирующий голос /блять, да он точно змея/ с почти идеальной дикцией заставил Поперечного вернуться к реальности, где Миша — парень за двадцать, его психолог, а Даня — всего лишь проблема этого адского места. Кшиштовский пару минут выжидал и уже без удивления понимал, что и в этот раз ему не ответят. — Хорошо. Так тебя пугал кит во сне? Или тебе было страшно по другой причине? — психолог вернулся к основной теме разговора, который по ощущениям длился несколько часов, хотя прошло минут десять. — Нет, он, конечно, был мерзотным, почти как Марья Ивановна, только морщин поменьше, но… — Поперечному было невыносимо тяжело в этом кабинете, рядом с этим человеком, дружелюбие которого прибивало к стене, ведь оно стопроцентно было ненастоящим. Никто не мог на самом деле хорошо относиться к Спуну — это он уяснил уже очень давно, и теперь осталось лишь дождаться, когда эта маска сломается под натиском Даниного ублюдского характера. — Да блять! Откуда я знаю, чего я испугался в этом сраном сне? Какие причины? Я не знаю, блять! Не знаю. Данила вспылил, вцепившись холодными пальцами в подлокотники, и вперился взглядом в стол. Ему было чертовски тяжело говорить. Особенно о чем-то действительно важном. Да и смысла говорить с молодым стажером Поперечный не видел — он очень скоро, как и остальные, должен был просечь, что Даня — это конченый случай. Спун таскался в этот кабинет уже на протяжении двух недель почти каждый день — в администрации думали, что даже если это не особо поможет, то Поперечный хотя бы на время будет изолирован от приюта, а это значит — меньше проблем. Каждая их встреча начиналась с Мишиного приветствия, который будто и правда рад был видеть мрачного неразговорчивого подростка у себя в кабинете. От теплого голоса и искорок в уголках выразительных глаз Спуна тянет не то блевать, не то орать от ужаса — он не знает, какая должна быть адекватная реакция на _хорошее обращение_. Уже по традиции первые десять-пятнадцать минут их времени Миша тратил на шаблонные вопросы, ответы на которые он если и получал, то они мало что давали. Он быстро понял, что так просто Даня его не пропустит, но попыток достучаться сквозь эту скорлупу он не оставлял. Наоборот, он придумал, как сделать её тоньше: в оставшееся время он больше не задавал наводящих вопросов, не ставил Даню перед задачей выговориться, но начинал пытаться заинтересовать подростка в общении. Кажется, у Поперечного вообще не было друзей, а это ведь одна из составляющих строения личности. Почти с первых занятий Миша начал рассказывать Дане истории на отвлеченные темы, которые, к удовольствию Кшиштовского, заинтересовывали подростка, и он на них порой открыто реагировал — то прыскал звонким смехом в кулак, то приоткрывал рот, особенно заинтересовавшись. Кшиштовский давал ему книги, которые Поперечный брал, отражая всей своей мимикой брезгливость и пренебрежение, и делал вид, что так их и не прочитал, когда приносил психологу обратно. Он позволял Дане рисовать, рассматривать серую улицу за окном, пока на столе дымилась пара чашек с чаем. Он позволял Дане молчать и пока не делиться ничем в ответ, надеясь, что когда-нибудь это всё-таки произойдет. Поперечного откровенно пугало это хорошее отношение. И сегодня почему-то особенно. Он чувствовал себя особенно уязвимым, сам не понимая — отчего. Он даже сорвался на крик, хотя Миша задал совершенно безобидный вопрос, уже десятки которых Даня прослушал в этом кабинете. Но сегодня ему казалось, что его легко можно раздавить. Стоит ткнуть пальцем, чтобы попасть прямо в нерв, ведь, кажется, Спун весь состоял из них одних — оголенных проводочков живого организма. Может, если именно сегодня маска Миши слетит, открывая уже привычное Дане всеобщее безразличие, ему станет чуть легче? Он прикрыл глаза, представляя, как Кшиштовский тихим, совершенно безразличным голосом просит его, Спуна, выйти из кабинета. О, и обязательно в конце добавит что-то вроде: «На этом наши сеансы закончены». Даня видел подобную сцену в фильме однажды на полудохлом телеке у кого-то на квартире, когда в очередной раз убегал из приюта. Фильм был так себе, актёры были еле живые, а персонажи — абсолютно плоские. Миша с его поразительной мимикой, живущей иногда отдельно от него самого, сыграл бы гораздо лучше. Вот, прямо сейчас. Даня дернулся, когда рядом раздался стук аккуратно поставленной на стол кружки, толстые керамические бока которой были покрыты приятной глазу фиолетовой эмалью. Это Данина кружка. Вернее — кружка Миши, но он отдал её Дане, чтобы они могли пить здесь чай /и потому, что Поперечный не мог перестать бросать на нее взгляды — уж слишком его привлекал цвет и неясное домашнее тепло, исходящее от нее/, а себе взял ещё одну. Поперечный открыл глаза, стоило слабому запаху чабреца и мелиссы коснуться его. Так и есть — кружка стояла на столе, перед ним. Вторую держал Кшиштовский, отошедший к окну. Свободной рукой он поглаживал свою бороду, пряча расслабленную улыбку. Он выглядел уставшим, но довольным. Это не сходилось со сценарием в голове Дани, снова возвращая в мысли утихшую панику. Миша решил просто в очередной раз дать Спуну «свободное время»? Сколько, интересно, нужно будет кричать и посылать этого придурка, чтобы он, наконец, вышел из себя? Привычный голос в голове — Даня окрестил его «Дьявольским Экспериментатором»* — подначивал схватить со стола кружку, плеснуть чаем в задумчивое лицо врача и разбить этой же кружкой окно. Если бы на месте Миши был другой человек, Экспериментатор бы молчал — исход такой ситуации Поперечный с легкостью мог предсказать. Но в случае с Кшиштовским Даня просто не представлял, как этот парень себя поведет, и что вообще случится, а это — находка для его личного подстрекателя. Блондин как раз боролся с желанием и чуть ли не бил себя по рукам, тянущимся к кружке, когда Миша внезапно заговорил. Его голос действительно был тише, чем обычно, почти незаметно, но Спун это услышал. Кшиштовский прокашлялся, слегка нахмурив брови, стараясь правильнее подобрать слова. — Тебе скоро шестнадцать, а это значит, что ты обязан будешь найти работу. В твоем случае у тебя будут не самые лучшие условия, сам понимаешь, — Миша старался говорить как можно увереннее и спокойнее, но фразы обрывались слишком резко, и это сбивало Даню, успевшего привыкнуть к другим интонациям врача. — Знаю, — Поперечный быстро смекнул, к чему клонит психолог. Попытка воззвать к сознательности Спуна, задуматься о будущем и под страхом полной жопы перестать быть таким отбитым мудаком по отношению к «родным стенам приюта». — Так что можешь не распинаться. Мне это втолковывают ещё с первого побега. Меня это совершенно не пугает, но мне не хочется слышать, как ещё и ты пытаешься меня... вразумить. Миша наконец-то повернулся к нему, удивлённо моргая. Он всё-таки сбился с мысли, и сейчас ему нужно было время понять, что говорить дальше, а главное — что имел в виду его подопечный. Наконец-то до Кшиштовского дошло, и он снова расслабленно улыбнулся. Он вздохнул, отставляя кружку и быстро преодолевая расстояние до стола. Легким движением молодой врач сел на столешницу, упираясь локтями в колени, и почти в упор посмотрел на блондина. Сказать, что Даниле было неуютно — это не сказать ровным счётом ничего. Ему безумно хотелось исчезнуть. Он думал, почему в человеческих нормах не принято выползать из мягких кресел, карабкаясь через спинку, и, словно подбитому зверю, отступать в жесте полной капитуляции. Он ощущал физическую боль — до того ему не хотелось сидеть прямо в эту минуту именно в этом кресле и напротив этого человека, который непонятно чего хотел от Дани. — Дань, я знаю, что ты вряд ли будешь в восторге от одной идеи, которая стукнула мне в голову, но послушай, — обычные интонации Миши вернулись, и Спун сравнил это с регулированием настроек в компьютерных играх — его друзья из мира за стенами приюта как-то показывали ему одну. Он раздражённо заметил, что как только Кшиштовский снова начал звучать привычнее, Даня почувствовал облегчение. Да какого чёрта ему вообще не поебать на всё это? — Тебе не придётся вкалывать как проклятому, если у тебя будет опекун. Психолог выжидающе посмотрел на Спунтеймера, как будто ожидая бурной реакции на свои слова. В который раз парень начал подозревать, что Миша считал его абсолютным дауном: конечно он, блять, знал, что если его усыновят, то ему не придётся искать работу. Если его усыновят, то, честно говоря, большая часть его проблем исчезнет. Этими мыслями он поспешил поделиться с бородачом. — Вот только проблема в том, что никто меня не заберёт отсюда. Нахуй такая шваль никому не сдалась, — закончил блондин свою пламенную речь. — Так идея как раз в том, что сдалась, — воодушевленно ответил Кшиштовский. — Я решил, что я могу тебе помочь. Ну, оформить опекунство. И тут, кажется, Поперечный впервые так сильно выпал из реальности, что ему пришлось напоминать самому себе, как нужно дышать. Он всегда подозревал, что Мише, лечащему его, самому не мешало бы пройти какие-нибудь обследования. Сейчас он в этом убедился. Голова мгновенно заболела от роя назойливых, жужжащих мух-вопросов, и Спун чувствовал, как они зудят внутри его головы. Он невидящим взглядом смотрел в лицо всё так же открыто улыбающегося парня, пытаясь понять, хватило бы скрытой мрази внутри Кшиштовского смелости на такую шутку, или он серьезно тронулся умом? Вопросы-мухи пытались вырваться, лезли в горло всем скопом, сжимая его и вставая там комом. Сквозь эту преграду еле-еле вырвалось сиплое: «Что?». Миша кашлянул и почесал макушку тонкой рукой. — Я подумал, что могу помочь. Может, у меня не самые хорошие условия для тебя, но… — Но они лучшие из всех, что у меня могут быть, — по-взрослому серьёзным тоном перебил его Даня. Светлые, льдисто-серые глаза смотрели теперь осознанно на человека, который совершенно будничным тоном дал ему шанс. Шанс, который он точно не позволит себе проебать, как бы он не доверял этому бородатому сумасшедшему. — Всё что угодно, если я смогу свалить отсюда. * Даня на своем стенд-апе рассказывал, что его иногда донимает голос в голове, который пытается заставить его сделать какую-нибудь абсурдную, ужасную вещь и посмотреть, что из этого выйдет. Он назвал его Дьявольским Экспериментатором, и я решил приплести это сюда.