Спасение утопающих.

Сплин - Мысль. Всю дорогу, сидя на заднем сидении старенькой, но ухоженной машины Кшиштовского, Даня молчал. Отчасти потому, что его с головой захлестывали противоречивые эмоции – недоверие, смущение и так давно не испытываемое чувство благодарности к странному — а по мнению Дани так и вовсе ебанутому — бородачу. С того момента, как Миша впервые рассказал Спуну о своих мыслях, прошел месяц. Опекунство оформили быстро — сказывалось обаяние Кшиштовского, под которое попал весь персонал — от уборщиц до администрации, в том числе директриса. Весь месяц Миша возился с бумагами и разговаривал с нужными людьми. За это время он успел наслышаться в свою сторону таких эпитетов («спаситель», например), успел почувствовать на себе с десяток откровенно оценивающих взглядов от женщин бальзаковского возраста и успел трижды проклясть всю эту бюрократическую чепушню. За этот месяц их встречи с Даней сократились до одного раза в неделю, чему сам Кшиштовский был совсем не рад, но он просто не успевал уделять парню больше времени. Однако он заметил, что Даня пытался идти на контакт во время сеансов, при том — осознанно. Пусть и со скрипом, но он старался пересилить себя, начать рассказывать и делиться. Миша понимал, насколько это сложно для Поперечного, и также он понимал, что это являлось своеобразной благодарностью. А ещё за этот месяц за Даней не было замечено ни одного крупного нарушения. Во всяком случае его ни разу поймали. И, как ни странно, Мише это льстило. Приятно было думать, что блондин пытался поменяться ради него. Хотя Кшиштовский подозревал, что Данила просто считает, что так у него будет больше шансов выбраться отсюда и это займет меньше времени. С одной стороны — он был прав, а с другой стороны — администрация была откровенно рада избавиться от мешающегося подростка. Тем не менее сейчас всё позади — Миша передернул затекшими плечами и пробежался костяшками пальцев по рулю. Начало лета, они едут в машине маленькой новообразованной семьей, из радио льются хиты классического рока, сплетаясь с прохладными потоками ветра из окон. Безумный месяц нервотрепки кончился, а ещё через пару недель кончится стажировка молодого психолога. Кшиштовский то и дело поглядывал на Поперечного в зеркало заднего вида сквозь солнцезащитные очки. Парень прижимался лбом к стеклу, задумчиво провожая серый кирпич домов взглядом. Миша не хотел признаваться, что где-то на задворках сознания он боится и ожидает, что Даня сбежит от него. Просто растворится на улицах. Может, это иррационально — такая жизнь будет гораздо тяжелее, но Данила — подросток, а они… Кшиштовский цокнул языком, заставляя поток собственных мыслей заткнуться. На глаза попался знакомый поворот, и шатен вспомнил, что на этой улице есть магазин художественных товаров. Небольшой подарок в честь новоселья. Отличная идея. «Отличная идея — попытаться подкупить парня, лишь бы он не свалил от тебя среди ночи, грабанув», — шептал ему внутренний параноик. Парень раздраженно отмахнулся от навязчивых мыслей и припарковался у магазина. Он уже обернулся к Дане, чтобы окликнуть, но в последний момент захлопнул рот, со стороны, наверное, напоминая рыбу. Дело в том, что блондин так и уснул, скрестив руки на груди, обхватив ими небольшой рюкзак, в который смогли уместиться все его вещи. Он был совершенно умиротворенным — даже его светлые, вечно хмурые брови больше не сдвигались на переносице. Наверное, будь Миша художником, он бы захотел запечатлеть этот момент. Миша задумался, рисовал ли Поперечный когда-нибудь автопортреты. А потом он задумался о том, что не очень-то хорошо пялиться на пятнадцатилетнего парня, спящего в его машине. В магазине было чертовски много всего. Скорее всего, Миша не смог бы перечислить и десяти процентов того, что лежало на прилавках, он мог только смутно догадываться о предназначении всех этих вещей. В глазах уже рябило от обилия художественных принадлежностей всех мастей, и он поспешил обратиться к молодой девушке-кассиру и попросил приглянувшийся скетчбук. Он был черным, и только в нижнем левом углу красовалась белая тиснёная эмблема производителя. Когда он вышел за дверь, он понял, что началась первая летняя гроза. Спрятав подарок под рубашку и склонившись вперед, чтобы сырые руки дождя до него не добрались, он почти бегом прошёл до машины. Миша старался закрыть дверь как можно тише, но Даня все равно проснулся, сонно дернувшись и принимая сидячее положение. Он удивленно хлопал глазами, разглядывая успевшего промокнуть Кшиштовского и темноту за окном машины. Взгляд парня стал ещё удивленнее, когда молодой психолог вытащил из-под одежды блокнот и протянул его блондину, улыбаясь. — Это что? — голос Поперечного охрип от недолгого сна. Он снова нахмурился, и Миша подумал, что эти морщины на переносице и между бровями делают его похожим на двадцатилетнего уставшего от жизни студента. Ему с такой легкостью виделось будущее Дани, и внутри что-то приятно сворачивалось тёплым комочком — он поможет ему, у его подопечного — у его новой семьи — всё будет хорошо. Уж Кшиштовский постарается. — Это подарок, — Миша широко улыбнулся и словил недоверчивый взгляд блондина. — С новосельем.

***

Машина мчалась по пустой дороге от приюта в город, после — по неожиданно полупустым Московским улицам. Поздняя весна прогревала воздух, почти видимыми вихрями врывающийся в машину через приоткрытое окно. Дома — похожие друг на друга, словно братья — каждый со своим неприемлемым дефектом. Напоминали ли эти ровные ряды кирпичных зданий приют? Определенно. Казалось, что свежий воздух, обвивающий мчащуюся машину, наполнял лёгкие дурным духом свободы. Главное сейчас — не поддаться, не поверить этому чувству. Его просто перевозят из одной клетки в другую, пусть новая и гораздо, гораздо просторнее и приятнее, чем та, в которой он ютился большую часть своей жизни. Мельком Даня поглядывал на густые, слегка нахмуренные брови, отражающиеся в зеркале заднего вида. На удивление хороший музыкальный вкус Кшиштовского позволял полностью расслабиться на заднем кресле маленькой машины, уверенно виляющей сквозь перекрестки, светофоры, привычные Москве пробки. Единственная мысль, не позволяющая сбежать сейчас — а он мог, честное слово, хоть выпрыгнуть из двери разогнавшегося автомобиля, — это то, что, возможно, жизнь с этим ебанутым угловатым мужиком будет не так плоха. Ну, и ощущение долга перед ним же. Все-таки его вытащили из приюта, а это чертовски много значит. Огромное многоэтажное здание торгового центра за окном превратилось в подобие дракона и направило свое пламя в сторону их маленькой машины. Чудом избежав поток огня, авто увернулось и неспешно покатилось дальше. Спун хотел было подать голос и спросить о возможностях огнеупорности их средства перемещения, как салон машины стал расплываться и превратился в кабинет психолога в приюте, казалось бы, оставленном далеко за плечами. Старый мужичок с ранними залысинами в очередной раз смотрел на него фирменным укоризненным взглядом — администрация грозила скорым отправлением на каторгу, а воспитательница показушно распивала шампанское, празднуя его выдворение на улицу. Вот его жизнь — прямо на ладони. С самого рождения и до бесполезной незаметной смерти. Родители, чьи лица никак нельзя было вычленить из общей расплывающейся картины, — просто два человека, любящих друг друга и не желающих спиногрыза, отвлекающего на себя через чур много внимания. Ты их понимал. Любил, ненавидел, но прекрасно понимал. После — годы приюта. Вот тебе года четыре — и ты говоришь себе не плакать, ведь это — проявление слабости. Заплачешь — и тебе конец. Ты будешь держаться до конца даже под возмущенные отчитывания воспитательницы, пока толстая, раскрасневшаяся нянечка перевязывает твою разъёбанную руку — первую травму в твоей жизни. Вот тебе восемь — и ты споришь с приходящим учителем. После тебя отправляют на отработку: ты должен в одиночку почистить от листьев участок, который обычно чистит вся группа. Мальчишки смеются над тобой, а ты думаешь, что это — слишком маленькая цена. А самое главное, ты думаешь, что тебе не хватило времени отстоять свою точку зрения. Десять лет. Первый побег. Тебя заинтересовала коляска, из которой раздосадовано вопил малыш, а его усталые родители тем не менее улыбались друг другу и обсуждали, что будут готовить на ужин. Пробраться сквозь забор было легко, и ты, словно зачарованный зомби, шёл по пятам счастливой семьи. Но тебя быстро схватились. К двенадцати ты — враг администрации номер один. На твоем счету восемь побегов за два года, а этим важным дяденькам-тетенькам и невдомек, где же ты проподал, хотя каждый и представляет одну теорию страшнее другой на общем собрании. Мол, ты чуть ли не всемирно известный террорист. К счастью или к несчастью, директору было лень с этим разбираться, поэтому он просто закрыл на твои проступки глаза. Тебе четырнадцать. Твоя агрессия впервые проявилась среди подобных тебе — ты почти буквально перегрызаешь глотку одному из заводил. Благо, твой друг (?) Руслан оказывается рядом, оттаскивает тебя, несмотря на то, что ты почти вырываешь ему все волосы с головы. Крики взрослых пропускаешь мимо ушей, а к задумчивому, вечно молчащему парню приглядываешься. В пятнадцать ты являешься их самой главной проблемой. Благо, во время побегов тебя не ловили за твоими делами с наркотой. Ты видел обои в кабинете директора чаще, чем свою постель. На тебя орали, с тобой пытались договориться, с тобой говорили-говорили-говорили, но ты просто устал всё это слышать. Тебе абсолютно плевать, если тебя выставят на улицу. Там ты точно не пропадешь. Теперь — нет. И ты ждал этого, буквально нарываясь. К своим шестнадцати — всего за год! — ты потерял весь свой внутренний огонь противоборства. То ли их слова о непритязательном будущем наконец дошли до тебя, то ли ты просто повзрослел, и былой запал пропал, но ты стал тише, хоть всё ещё и подрывался вмазать очередному полудурку. Это не сравнить с тем, кем ты был пару лет назад. Доверял только себе и чуть-чуть — Руслану. Бил со всей силы, отчаянно — потому что если доходит до кулаков, то уже конченный случай. И тут же, буквально полыхая прямо перед глазами, новый психолог — парень с трудновыговариваемой фамилией и непередаваемым взглядом. Таких глаз не бывает у людей. Улыбчивый, вечно усталый и ни на секунду не дающий разгадать, что там — в этой косматой голове. Потом счёт полетел на секунды — его выдворение из приюта. Его спасение с лёгкой подачи этого полоумного. И тут мозг стал вырисовывать будущее. Это неприятное чувство, когда ты вроде бы понимаешь, что все это не по-настоящему, но что-то не дает тебе прекратить сон. Это ощущение теперь преследовало Даню и наяву, и в беспамятстве, как сейчас. Он видел себя то никому ненужным бомжом с заросшей рыжей бороденкой, отчаянно просящим милостыню у ворот громадной церкви, то прилежно учащимся, потерявшим остатки разума от благодарности студентом, живущим в квартире Кшиштовского. Оба варианта вымораживали, и появлялось третье видение: он — абсолютно независимый, обитающий в раздолбанной хате одного из многочисленных знакомых, живущий за счёт проданной наркоты. И умирающий от передоза в темном подвале. Кажется, воспитательницы-надзирательницы были правы, и жизнь просто не подготовила для таких, как он, счастья. Что-то неуловимо поменялось, и к своему удивлению Поперечный открыл глаза. Ощущение сна неловко спадало с плеч, и он пытался сфокусировать взгляд на парне, сидящем на водительском сидении. Кшиштовский слегка устало, чуть грустно — как он один это умел — улыбался. Тут же намокший от начавшегося дождя, растрепанный, парень протянул Дане какой-то блокнот, который Спун принял по инерции, запоздало осознавая цену подарка. — Это что? — протянул Данила, коря себя за то, что не справился с сонной хрипотцой. Он не знает куда смотреть, когда получают подарки. Он не знает, что люди говорят, когда им что-то дают. Просто так. Чтобы… порадовать? — Это подарок, — и парень, подтверждая сомнения блондина, растянул губы в самой нечестной, добрейшей улыбке, отворачиваясь и заводя мотор. И их машина, ставшая небольшим островком, приближающим их к отметке «семья», покатила их дальше по весенним, залитым водой улицам Москвы.