In My Veins

Andrew Belle — In My Veins

На Нью-Йорк спускался весенний туман, светясь каким-то магическим цветом из-за плотного освещения улиц. Кроны деревьев в Центральном парке отбрасывали причудливые тени, то появляясь, то исчезая в плотной серовато-розовой дымке. Я погасила свет во всей квартире и уселась на каменную столешницу, служившую продолжением подоконника, с чашкой горячего чая с имбирем. Сделав глоток, понимаю, что чего-то не хватает и спрыгиваю на пол ― шлепанье босых ног эхом отражается от стен, заставляя чувствовать себя еще более одинокой. В холодильнике находится коробка конфет и я с радостью её распечатываю. Шеннон строго настрого запретил курить или нюхать что-либо, и как хорошая девочка, я перешла на законные способы доставить себе удовольствие ― шоколад, и временами, коньяк. Когда и конфеты закончились и чай остыл, я снова спрыгнула с нагретого местечка и отправилась на поиски диска. Это ужасно ― забывать, в какой из пяти комнат (которые тебе одной, кстати, вообще ни к чему), ты спрятала ту или иную вещь! Но альбом предсказуемо лежал на стопке журналов у камина, и с обложки на меня бездушно смотрел среднестатистический фанат альтернативного рока с синяками под глазами и модной прической. Создав себе настроение музыкой, которая уже отпечаталась у меня на коре головного мозга, я залезла под одеяло на огромном диване и поняла, что заболеть всё-таки удалось и температура явно была выше нормы. Из-за долгой работы на воздухе голос совсем пропал, даря прекрасную возможность не общаться с окружающими в колледже. Завтра на лекции по фэшн-фотографии смело можно показать Ричардсону средний палец вместо ответов на каверзные вопросы, потому что он, скотина, пару дней назад на практике заморозил меня и не отпускал, пока не выдам результат. Я, а не моя модель ― безэмоциональное полено! А суть была в том, что мы до глубокой ночи снимали девочек из среднестатистического модельного агентства на крыше одного из небоскребов на Манхэттене. Дул жуткий ветер и временами срывался дождь, а одеты мы с группой были по-весеннему легко. Из двадцати человек, с которыми мы начинали учиться в сентябре, к маю осталось только десять ― не самых талантливых, зато самых упертых и амбициозных. Сложно сказать, куда делся голос: в простуде дело, или в том, что я орала на препода, как сумасшедшая. Но никому не позволено записывать меня в бездарности раньше, чем это сделаю я сама, никому! Первое, что он сказал, когда появился в аудитории, было: «Вы все ― дерьмо, ребятки. Все без исключения! И вряд ли вы чему научитесь. Просто смиритесь». Человек пять сразу встали и ушли, и на его парах больше не появлялись. Оставшиеся смельчаки практиковались у него весь второй семестр, и я в их числе. За четыре неполных месяца я пять раз порывалась всё бросить ― так он меня доводил. Первые два раза я скромно плакала на последней парте, последующие два ― старалась держать себя в руках, а в последний ― наорала на него, но работу закончила, и даже заслужила похвалу Гуру. Наконец поняв, что именно такой реакции от нас он и ждет, я была не намерена поддаваться на провокации этой незаурядной личности, венцом творчества которой стала рекламная кампания для одного известного бренда, в которой модель пьет молоко прямо из коровьего вымени. Ну просто "фу", мистер Ричардсон! Однако, он получил то, что хотел, только от меня одной. Ричардсон учил нас работать с тем, что дают, и выжать максимум из, казалось бы, самой неприглядной обстановки. Готова поспорить, что и моделей самых бездарных он привел специально. Все девять человек были просто изгнаны с импровизированной площадки на другой конец крыши, и им оставалось только наблюдать за нашим бессмысленным противостоянием. Гуру пытал меня без малого два часа, распаляя во мне злость, ненависть, азарт, интерес. Я щелкала затвором сначала назло небрежно и бездумно, затем уловила суть происходящего и быстро перестроилась, но и тогда преподаватель не был мною доволен. Закончили мы лишь тогда, кода модель взмолилась о пощаде. За десять месяцев парни приезжали в Нью-Йорк лишь раз полным составом в ноябре, и у нас с Шенноном тогда на всё про всё было два часа. Два часа, блин! А потом они поехали записываться на шоу к Карсону Дэйли. Меня тоже брали на запись в качестве зрителя, но здоровенный вышибала захлопнул дверь перед моим носом со словами: «мест нет, приходи завтра!». А сразу после шоу парни уехали, и мы с Шенноном увиделись только в феврале, когда он приехал только из-за меня на целую неделю. Счастью не было предела и на семь дней я выпала из жизни, забив на колледж и не отвечая на телефон. Мы лишь изредка выбирались куда-то, чтобы поесть или выпить. И чем ближе был конец нашего маленького отпуска, тем молчаливее мы становились. Если в понедельник меня было не заткнуть, то в четверг я уже была охвачена паническим страхом от того, что скоро снова останусь одна на неопределенное время. Радовало лишь то, что большую часть срока я уже отмотала и скоро можно вернуться в Лос-Анджелес.

***

Последняя майская суббота и вся первая половина дня ― моя. Квалификационная работа, так бережно отснятая мною на протяжении трех последних месяцев, была сдана и защищена на ура еще вчера. Являясь фанаткой Брессона ― отца жанра уличной фотографии, я посвятила проект целиком и полностью этому направлению, долго и с интересом исследуя метро, парки, митинги. Уличные пророки, танцовщики, проститутки ― всё это становилось предметом моего пристального внимания. Сегодня вечером очередная выставка, но это потом; а пока я уютно устроилась на парапете напротив черно-белой работы Анри Картье-Брессона, сделанной в московском метро в 1954 году. Он как-то сказал: «Ваши первые 10 000 фотографий — ваши худшие», и я склонна была с ним согласиться. В руках блокнот и затупившийся карандаш ― отмечаю понравившихся фотографов. В кармане завибрировал телефон, отвлекая от созерцания чужой работы: ― Алло? — даже не взглянув на номер, отвечаю. ― Джейн, ты где? — Шеннон на том конце устало мурлыкал. ― На Пятой Авеню, в музее современного искусства Гуггенхайма, смотрю на Брессона! ― гордо объявляю я. ― А что? ― Это здорово, но я под дверью твоей квартиры. Консьерж здесь не очень приветлив, так что, лучше поторопись. ― Шенн, ты серьезно? ― на секунду перехватило дыхание, но я уже была готова стартовать. Хорошо, что в музее нет ступеней и он похож на большую многоуровневую парковку. ― Слушай, у меня был хреновый перелет, я в принципе не способен шутить еще пару суток. ― Шенн, я уже бегу! Ноги в руки, и в такси, через Центральный парк! Залетаю в дом, жму кнопку лифта раз пятнадцать, а он все не идет. Наконец, дождавшись очереди, вхожу в него: в зеркале отражается мое раскрасневшееся лицо и блестящие глаза. Двери распахиваются на последнем этаже и я со всех ног налетаю на Шеннона. ― Какого черта ты не предупредил? ― шепчу между поцелуями. ― Какого черта… Отмыкаю дверь не глядя, цепляясь за его шею. ― В спальню? ― В спальню! Нам не до разговоров. Нам бы насытиться друг другом до краев, и не расплескать до следующей встречи. Такими редкими встречами теперь грежу постоянно: так мало он сейчас рядом, так сильно его хочется почувствовать рядом с собой. Его ладонь на моей и частое дыханье, и стоны, разрезающие тишину. Плотную, осязаемую тишину ― вакуум, который создает его отсутствие. Его возвращение наполняет этот дом, меня, и все вокруг ― смыслом. Я живу, только когда он рядом ― когда целует родинку на ключице, когда кусает шею в порыве страсти, когда едва касается кончиками пальцев возбуждённой груди. Слышу, как разрывается его телефон где-то далеко. Плевать, всё равно не достанете. Это только наше время, не отнимете. Я срываюсь первой. Он ― за мной. Нет никакого неба в алмазах ― только цветные круги перед глазами, дезориентация и звон в ушах от наших голосов. Ток проносится по телу и постепенно угасает, позволяя отдышаться. Не надолго. И всё снова повторяется. Всё так, как хочет он ― лишь бы возвращался сюда почаще. Влажные волосы липнут к лицу, путаюсь в смятой простыни и извиваюсь под ним, как гимнастка со стажем. Я так хочу потеряться в нем ― в его глазах цвета весенней зелени с ореховыми крапинками. Потеряться и больше не находиться никогда. Запереть его в своей квартире и выбросить все телефоны. Да, это бы меня устроило. ― Я должна была появиться на выставке в колледже в восемь, ― устало бормочу я. ― А сейчас сколько? ― Шеннон стоял в одном полотенце и курил в открытое окно. ― Десять, ― взглянула на будильник, ютившийся на полу. ― Ты надолго? ― В понедельник в шесть рейс на Монреаль. ― Всего два дня? ― возмутилась я. ― Иначе братец меня сожрет, ― смеется он. ― Завтра мне вручают диплом и я хочу, чтобы ты пошел со мной. ― Обязательно, ― соглашается он. ― Вообще-то, это целиком и полностью твоя заслуга, так что, тебе не отвертеться. Он был первым, кто поверил в серьезность моей увлеченности фотографией и не разделить этот момент с ним ― непозволительная роскошь. Я надела облегающее платьице изумрудного цвета от начинающего дизайнера, который подарил мне его в благодарность за съемку. Лодочки на высоком каблуке ― иссиня черные, и бежевый тренч ниже колен, потому что внезапно хлынул дождь. Укладку и мейк у полюбившегося стилиста сделала пару часов назад. ― Шенн, готов? ― я ищу его в дебрях квартиры. ― Это что? ― я с недоумением смотрела на его растянутую майку, только что выуженную из чемодана, еще и изрядно мятую. ― В гардеробе для тебя есть кое-что. Я покупала это на всякий случай. ― Только этого не хватало ― чтобы меня девчонка одевала! Я промолчала и швырнула в него белой рубашкой. ― Так и быть, куртку свою оставишь. Он недовольно вздохнул, но переоделся. Хороший мальчик. На подземной парковке тишина и я слышу, как моя красавица отвечает на щелчок брелока. ― Ты водить-то умеешь? ― он издевательски ухмыльнулся. ― Я в шестнадцать права получила, ― завожу послушный мотор. ― Правда, через пару недель мамину тачку расхреначила, но это ничего, на ошибках учатся, ― Шеннон тут же потянулся к ремню безопасности. Зал на первом этаже был забит преподавателями, студентами и теми, кто рыскал здесь в поисках свежей крови. Выпускники всех факультетов толпились возле импровизированной сцены: будущие режиссеры, сценаристы, фотографы и операторы, выглядевшие немного помятыми после защиты квалификационных работ, взволнованно перешептывались. — Джейн, тебя вчера не было, а я ждал, — обратился ко мне Майк, мой однокурсник, убежденный трудоголик и невыносимый зануда. — Шеннон приехал, — я кивнула на любимого, — мне не до выставки особо было. — Ясно, я понял, — ответил парень. — Тебя, кстати, лучшей признали, знаешь? — Повезло, — сухо ответила я. — Нет, работы и правда отличные. Из New-York Times про тебя спрашивали. — Не думаю, что хочу у них работать. — Значит, Корея? ― с грустью в глазах спросил он. — Вряд ли, а что? — Если ты не поедешь, они возьмут меня. Когда ты дашь ответ? Не то, чтобы я не хотела лететь в Сеул на полгода, наоборот, очень хотела. Но это сделает нас с Шенноном еще дальше друг от друга. И, наверное, Майку в этот раз повезет. ― Если они возьмут тебя, то очень скоро пожалеют об этом, ― отмахнулась я. ― С фэшн-съемкой у тебя всегда были проблемы. ― Как и у тебя, ― подметил он. ― У меня были проблемы с Ричардсоном! А у тебя ― со всем остальным. Может, технически ты и знаешь камеру лучше меня, но понятия не имеешь, что будет работать перед этой самой камерой, а что ― нет. Ты чистый техник, Майк, и будешь снимать только то, что тебе велено снимать, и ничего более. ― Но ведь они и не предлагают больше, чем ассистент фотографа, ― было заметно, что я задела его. ― А ты до конца жизни собираешься оставаться ассистентом фотографа и ретушером? ― я рассмеялась ему в лицо, потому что вот так год потратить на дорогостоящее обучение и не мечтать ни о чем больше, кроме как стать вторым номером ― это откровенный бред. ― О, а вот и знаменитый Шеннон, ― Майк смотрел поверх меня и протягивал руку для приветствия моему парню. ― Это Майк, мой однокурсник, ― сухо ответила я. ― Майк, это Шеннон, мой … ― Парень, барабанщик, фотограф, ― перебил меня парнишка, добродушно улыбаясь. ― Я помню, ты говорила. ― Очень приятно, Майк, ― Шенн вел себя приветливо и раскованно, и хотел было что-то спросить у собеседника, но тут декан попросил выпускников собраться вместе и я, чмокнув Шеннона, грациозно прошагала к остальным виновникам торжества. С открытия церемонии прошло уже минут пятнадцать, и наш факультет значился в очереди последним. Ноги горели от долгого топтания на одном месте и я уже откровенно начинала терять терпение. Шеннон с бокалом шампанского издалека наблюдал за мной и когда я это заметила и сделала попытку улыбнуться, вдруг поняла, насколько нелепо в этот момент выглядело мое лицо. ― Лучший студент курса фотографии и обработки изображений 2003 года, ― усталость как рукой сняло, как только декан начал говорить, ― Джейн Харди. Походкой а-ля «Мисс Вселенная» поднимаюсь на подиум за такой дорогой сердцу бумажкой. Фото на память с деканом. Широко улыбаюсь, приняв выгодную позу. Вместе с дипломом он протягивает мне еще что-то: ― Полугодовой контракт с корейцами, ― декан сказал это так тихо, чтобы слышала только я, к счастью. Мне ни к чему, чтобы это слышали завистливые уши и Шеннон. Благодарю его и иду обратно к любимому. Решаем, что немного прокатимся по городу, а потом пару часов проведем в каком-нибудь баре, чтобы отметить конец моего обучения. Пара часов, вопреки моим наивным ожиданиям и просьбам, превратилась в шесть. Домой я тащила уже прилично накидавшегося разной дрянью Шеннона, который всю дорогу утверждал, что «стёкл, как трезвышко». Ром, текила, коктейли с водкой ― местный бармен устроил ему дегустацию по первому разряду, как только признал в нем широко известную в узких кругах рок-звезду. А я в это время пританцовывала, сидя на стуле за барной стойкой, покачиваясь из стороны в сторону. Дома Шеннон наотрез отказывался ложиться спать и требовал продолжения банкета. Я, наконец, тоже могла выпить, и поэтому принесла нам по стакану виски с колой, а в качестве закуски подала нарезанный лимон, чтобы мой герой хоть немного пришел в себя. Мы устроились на диване и я сняла измучившие меня туфли, и закинула ноги на кофейный столик. Неяркое освещение оставила только в кухне, так что на диване в гостиной свет нам совсем не мешал. ― Зря ты думаешь, что не похожа на свою сестру, ― Шеннон вдруг заговорил, и я поняла, что от усталости чуть не уснула со стаканом в руке. ― Съешь лимончик, пожалуйста, ― подвигаю к нему блюдце, но он игнорирует просьбу. ― Сегодня ты была один в один, как Гвен, ― кажется, кто-то сейчас из барабанщика переквалифицируется в диванного философа. Я решила, что лучше промолчать, и дать ему высказаться. ― Эти туфли, длинный плащ, платье узкое ― это так по-Нью-Йоркски, знаешь. Это на тебя не похоже, малыш. А эти снисходительные взгляды на окружающих? Тот парень явно в тебя влюблен, а ты за минуту его по стенке размазала. Когда ты такой стала? Когда поселилась в этой бетонной коробке, или когда папочка подарил шикарную тачку? Я тебя такую не знаю, и не хочу знать, ― он многозначительно замотал головой. ― Я любил твои коротенькие платья в полосочку, которые едва задницу прикрывали. Ты их еще с кедами носила, помнишь? Джинсы, которые держались только на выпирающих косточках, рваные такие джинсы. И моя ― твоя растянутая футболка. И волосы непослушные, которые во все стороны по утрам торчали. Твои острые коленки, которые краснели каждый раз, когда мы ехали куда-то в жару. И как ты морщила нос, когда я смешил тебя. Сигарета одна на двоих, и как ты отводила запястье, когда закуривала. Мятный привкус после тебя оставался, от твоей жвачки. А эти признания твои нелепые: «Шеннон, я школьница», «Шеннон, трахни меня, пожалуйста». Ты так и сказала ― «трахни, пожалуйста», помнишь? ― он говорил это тихо и как-то отрешенно, с грустью, и до меня начало доходить: что-то не так в этом пьяном монологе. ― Я так хотел тебя. И так боялся, что это привяжет меня к тебе, или тебя ко мне. Мне нужно было чувствовать, что я не погряз в тебе до конца, понимаешь? Проблема в том, что мне никогда не хотелось просто трахать тебя. Ты была такой маленькой, такой хорошенькой. С тобой так было нельзя, нужно было сделать всё правильно, ― Шеннон протер слипающиеся глаза и отхлебнул из стакана. ― Это был первый и единственный раз в моей жизни, когда хотелось сделать правильно. А когда твои тоненькие пальчики прикасались ко мне так нежно, гладили по лицу, знаешь, мне не хотелось, чтобы ты руку убирала … Твои губы с привкусом крови после секса. Это было лучше, чем оргазм, знать ― что я довел тебя до исступления. И ты такая податливая в моих руках, такая покорная. Ты меня чувствовала, и я это любил. Не знаю, что произошло: ты выросла или тебя город этот так испортил. И еще этот ебучий шрам, ― на лице любимого появилось до боли пугающее выражение: отвращение, ненависть ― я не знаю, но хватило того, что адресатом была я. ― Меня всякий раз до чертиков пробивает на дрожь, когда я случайно его касаюсь ― как будто это я сделал. Ну, теоретически, это я и был… Знаешь, как я с ума сходил, когда ты уехала? Не сразу, конечно. Осознание позже пришло, когда нашел твою книжку у себя под кроватью. Когда увидел твою зубную щетку у нас в ванной. Когда ночью захотел пожрать, а блинчиков не было. И Джаред постоянно спрашивал, где ты. В Чикаго меня зачем-то понесло. Не знаю, что хотел там найти ― я чувствовал, что тебя там нет. Она обманула меня: дала адрес, но знала, что тебя там никогда не было. И в кофейне я тогда тебя окликнул потому, что почувствовал: каждой своей клеточкой, или как там их, блять ― почувствовал, что это ты. Какими-то невообразимыми силами ты держишь меня и не даешь думать ни о чем другом. Даже когда ты за несколько тысяч километров от меня я, сука, чувствую твой тяжелый взгляд у себя на затылке! Он делает перерыв на то, чтобы допить виски с колой, и заполнить стакан уже чистым алкоголем. Я затаила дыхание и вжалась в угол дивана, стараясь не издать ни звука. ― С тобой всё было хорошо на самом деле, а эта тварь мне голову морочила без малого два года. И, знаешь, какой парадокс? Я думал, она заменит тебя, но твоя сестрица оказалась даже на это не способной. ― Что ты сказал? ― от услышанного руки похолодели, а к горлу подступила тошнота. Но я все еще надеялась, что он оговорился; что он пьян и сейчас просто хочет позлить меня, выдумав такую нелепость. ― Вот, блять, не смотри на меня так, поняла? ― Шенн с нескрываемым раздражением повысил голос и пригрозил мне пальцем. ― Как «так»? ― я растерялась и не могла понять, что же сделала не так, чем разозлила и вызвала на себя этот поток необоснованной агрессии. ― Как она, ― огрызнулся он. ― Ты смотришь, как она ― сверху вниз, как будто я пустое место. ― Я смотрю на тебя потому, что не понимаю, что происходит, и я боюсь, ― собственный голос мне не принадлежал: чей-то хриплый, тихий, а не мой звонкий. ― Ты не понимаешь? ―Шенн расхохотался мне в лицо, и в этот момент я была готова расплакаться и сквозь землю повалиться. Я же все понимала: где-то там, глубоко-глубоко в голове, подсознание складывало воедино кусочки паззла ― факты, неопровержимые доказательства, которые судьба так заботливо подкидывала мне как бы невзначай, чтобы я узрела наконец, кто рядом со мной находится на самом деле. Уже минут десять оно звонило во все колокола: «смотри, Джейн, проснись и смотри!». Но я предпочитала игнорировать мозг всякий раз, когда Шеннон рядом, уступая место эмоциям и чувствам ― вот это меня и подвело. ― Я трахал твою дорогую Гвен целых два года, пока ты развлекалась в Париже со своим поваром, ― он выплюнул мне эти слова в лицо, запил их виски и откинулся на диване. ― Ты даже не дала о себе знать. Ненавижу тебя за это, малыш. И не надо меня обвинять, ясно? Я ни разу не изменил тебе, пока мы были вместе. А ты собиралась замуж и твой жених ждал тебя за хренову тучу километров отсюда, пока мы с тобой занимались любовью. Ну, и кто из нас теперь лживая двуличная мразь? Лето посмотрел на меня, как на чужого человека, и в этот момент прочный, как до этого казалось, фундамент, на котором я стояла, с треском провалился подо мной. Я падала куда-то в черноту, и подсознание дружелюбно шептало: ― «А это у нас называется Реальность, или Жесть, Как Она Есть. Добро пожаловать, устраивайся поудобнее, мы здесь надолго!». ― Тебе нужно поспать, ― только и смогла выжать из себя я. Прихватив блюдце с лимоном, иду в свою комнату на ватных ногах. На полу у кровати валяется сумочка и я, вытряхнув из нее всё содержимое, нахожу то, что нужно. В ящике стола беру ручку и листок бумаги. Сначала подписываю контракт, ни разу даже не прочитав условия, на которых мне предлагают работу. На листе пишу записку. Рука дрожит скорее от недосыпа, чем от услышанного, так что переписывать не придется ― почерк вполне сносный. «Я еду работать в Корею на полгода. Нам с тобой просто необходимо пожить какое-то время на разных континентах, хоть я и всё еще люблю тебя. Пожалуйста, не звони мне. Не хочу с тобой прощаться. К вечеру очисть квартиру от следов своего пребывания в моей жизни. Поцелуй за меня маму и Джея.

Твоя лживая двуличная мразь»

Переодеваюсь в рубашку и джинсы, прихватываю из гардеробной кроссовки и на цыпочках крадусь в гостиную. Убедившись, что Лето спит беспробудным сном, смотрю на него в лучах рассветного солнца с нескрываемым волнением. «Это в последний раз, обещаю», ― уговариваю свое подсознание и провожу ладошкой по его небритой щеке, большим пальцем невесомо касаясь губ. Записку кладу под стакан с виски на кофейный столик и так же бесшумно, как появилась, убегаю из квартиры. По знакомой дороге увожу машину все дальше от Манхэттена, в аэропорт. Телефон, на всякий случай, отключаю. Взяв билет в один конец до Сеула на среду, слоняюсь по городу до самого вечера, пока шестичасовой рейс на Монреаль не заберет с собой моего любимого Шеннона. Отмыкая дверь квартиры, я неловко пританцовываю, не решаясь входить. Глупа, глупая Джейн надеется, что он остался. Но в квартиру уже прокрались вечерние сумерки, делая очертания интерьера едва различимыми. На столике в гостиной записки нет. В гардеробной нет его чемодана. Включаю, наконец, свой телефон ― ни одного непринятого вызова. В квартире кроме меня никого нет и чтобы понять это, уходит минута. Звенящая тишина, которая раньше так пугала, теперь дарит спокойствие. В моей жизни тоже пусто, и впервые за долгое время я вздыхаю с облегчением.