understand me

Саске воскрешает в памяти дорогу к дому Аои, попутно решая, что сказать ей. «Эй, можно я переночую у тебя?» — бред же, только Узумаки так может. Дело было дрянью: брюнет чувствовал себя неожиданно уязвлено, словно не кусок ключа у него мертво застрял в замке, а Наруто смог победить в тренировочном спарринге. Да только эти несвойственные эмоции были вызваны вовсе не системой входа в квартиру, и он это понимал. Это из-за ее улыбки, из-за ее слов — все из-за нее, черт возьми. Дело в Кавасаки, которая, — эгоистичная надежда, — испытывает хотя бы отчасти то же самое, что и он, но по-другому с этим справляется. Словно у нее ничего не болит. И Учиха не знает, как взаимодействовать с этой девчушкой, потому что стандартное «не приближаться, не показывать эмоций» больше не работает — интерес сломал эту привычную и родную программу поведения. Признаться себе, что он хочет поговорить с ней, перенять эту легкость, что она испытывает, немыслимо тяжело. Парень, быстрым шагом приближаясь к своей цели, раздраженно поджимает губы и хмурится: он не желает позволять себе сближаться с ней. Да вот почему только безболезненно думать об этом уже не получается? Задумавшись, Учиха даже не заметил, как добрался до нужной ему скромной обители. Многоэтажный домик был совершенно обычным, похожим на любые другие рядом стоящие дома в деревне: телесный цвет, крыша с красной черепицей. Осталось только узнать, где ее квартира. Или уже нет? С третьего этажа выглядывает удивленное лицо сокомандницы. Подростка только сейчас осеняет догадка, что она может быть сенсором. — Саске? — тихо долетает до него с высоты. — Что тут делаешь и как ты узнал, где я живу? — русоволосая пытается выглядеть невозмутимо, когда рукой приглашает его зайти к ней и когда вышеназванный запрыгивает к ней в комнату через окно, не пользуясь дверью. Она хоть и привыкла к такому благодаря Наруто, но с Учихой все как в первый раз. — Не важно, как узнал. Я хочу поговорить с тобой, — сболтнул собеседник первое, что попалось в этом раскореженном хаосе мыслей. Девушка, до этого с неким скепсисом осматривавшая гостя с головы до ног, в удивлении подняла брови. У нее точно что-то не так со слухом. Саске пережидал шок Аои, ничем не выдавая волнения, лишь осматривая ее, пользуясь замешательством. Длинные русые волосы были распущены и плавно спадали на плечи, а голубая пижама хранила под собой свежие синяки на коже от тренировок до изнеможения. Серебряные, в искусственном освящении, глаза сосредоточено пилили его куда-то в плечо. Кожа стала вдвойне бледнее, и Аои призналась себе, что испугалась. Вдруг случилось чего? Она выглядела потерявшемся в толпе ребенком, у которого охрип голос и который больше не может звать на помощь, — с пустым взглядом и непонимающе накрененной головой. От такого сравнения Учихе стало не по себе. — О чем ты хотел поговорить? — практически прошептала Кавасаки, словно только-только очнувшись ото сна. Брови от собственных предположений быстро съехались в переносице, а поза застыла в напряжении. На этот вопрос Саске поджал губы и опустил глаза в пол. Мастера он, конечно, вызовет завтра, ибо ночь на дворе. Тот поставит новый замок и даст ключ. Но брюнет не знал, можно ли ему открыто и честно сказать, что дверь и окна выбить, чтобы проникнуть в собственный дом, — это непозволительная роскошь. Он же представитель клана Учиха, а денег на восстановление подобного погрома совсем нет. Позорище. — Не знаешь, как начать? — Аои решила перехватить инициативу в свои руки, устав ждать у моря погоды. Выровняв немного сбившееся от волнения дыхание, она выпрямилась и опустила руки на талию. — Могу я хотя бы задать наводящие вопросы? Все-таки, ты заявляешься ко мне поздним вечером, ничего не объясняешь. Я волнуюсь за тебя, — честно выпалила девушка, устало и хмуро глядя в глаза Саске, у которого от подобной откровенности приятно кольнуло в сердце. Мало кто, кроме его фанаток, так открыто выражает свои чувства по отношению к нему. Это непривычно и почти что неправильно. С чего бы? В ответ Учиха лишь медленно кивает, уже жалея, что сунулся сюда. Хотя этот расспрос все равно бы состоялся — идти было абсолютно некуда. — По шкале срочности этого разговора, от одного до пяти, насколько ты оцениваешь оную? Это практически легко: — Два, — Саске не снимая носит перед ней свою холодную маску совершенного безразличия и сосредоточенности, что прослеживается даже в голосе. Он не был последним эгоистом, чтобы оценивать этот «разговор» как очень срочный. В конце концов, это его проблемы, которые он должен был решать сам. — Потерпеть до завтра не мог, — то ли утверждает, то ли спрашивает почему-то улыбающаяся куноичи. — Да, — сухо, на всякий случай, подтверждает. — Только вот оценка не сходится с действительностью. Ты даже не удосужился сходить домой и переодеться: твои шорты все еще в земле после падения; а если и удосужился, то не обратил внимания — спешил, да и времени всего ничего прошло, — уже через какое-то время смотрела она куда-то сквозь него, сосредоточенно размышляя в пустоту. Учиху поразила эта дедукция — просто нечего было сказать. И хоть все логично, какие вообще выводы можно сделать? — Ты не из тех людей, которые двигаются на эмоциях, значит, какая бы это не была новость, ты бы отложил это назавтра либо давно сказал мне и ушел. Из отрицания последнего факта можно сделать вывод, что разговор, скорее всего, касается тебя самого, потому что… не знаю, характер у тебя такой, скрытный? Ты даже не сказал тему, — девушка тяжело выдохнула, фокусируя, наконец, взгляд на недоумевающем товарище. Подводя свои итоги, Кавасаки смотрела ему в глаза: — Вообще, у меня складывается ощущение, что ты мог просто посеять ключи, и тебе некуда пока пойти, потому что искать темной ночью — не вариант, так же как и спать под открытым небом. Я права? — Не совсем, — нехотя буркнул Саске после маленькой заминки, уговаривая себя не отводить глаза. Это было бы проигрышем. Фактически, правда раскрыта и больше нет смысла отмалчиваться. — Частично. Я вставил ключ в скважину, и он тупо раскололся. Лицо Аои смягчилось, и она улыбнулась. Не стоило так волноваться за него. Не маленький. Ничего ужасного не случилось бы в любом случае, особенно, если он отчего-то пришел именно к ней. И вот Кавасаки пытается скрыть ухмылку: — Так как ты узнал, где я живу? — конечно же, она знает, кто шел за ними в день «знакомства» с командой всю дорогу от самой академии, но показывать этого не намерена: ей интересно, что он скажет, как попытается вывернуться. — Я уже сказал, что это не важно, — раздраженно цыкнул брюнет, резко отворачиваясь к окну. — Отчего же? По мне так вполне, — Аои складывает руки на груди, а в глазах ее пляшут еле заметные чертята, которых она тут же подавляет. — Нет. Так… ты сделаешь с этим что-нибудь? — раздражение полностью поглощает нахлынувшее смущение, но оно все же видно на бледном лице. Ему тяжело просить о помощи, но идея спать на улице все еще не прельщает. — Ух, — собеседница тяжело вздыхает, а серые глаза в легкой усталости закрываются; рука массирует на переносицу, — я все улажу, но ты должен показаться на глаза моей матери. Будет страшная истерика, если на утро она случайно обнаружит тебя здесь, ни о чем не зная. Мне мерещится комичная ситуация: она может сначала отлупить, потом скрутить тебя мокрым полотенцем, приняв за вора, — Аои мягко засмеялась, говоря это негромко, словно в большей степени сама себе, не акцентируя внимания ни на переводе темы, ни на завуалированной просьбе со стороны наследника проклятого клана. Кавасаки развернулась, выходя из комнаты и маня гостя за собой. Саске вздрогнул: он и запамятовал о возможности наличия у девушки второго родителя, но против не был. Вряд ли его съедят, да и сокомандница не выглядела взволнованной по этому поводу. Мамой девушки оказалась миловидная, но довольно проницательная женщина-домохозяйка сорока лет. Говорила ее дочь о заминках Учихи как ни в чем не бывало и до неприличия открыто. Кавасаки-старшая отнеслась к его проблеме с совершенным пониманием и даже впихнула его после распития чая в ванную с полотенцем и старыми чистыми вещами отца куноичи в руках. Когда брюнет, что-то бурча под нос таки удалился, женщина, точь-в-точь похожая на Аои начала тихий разговор: — А не тот ли это паренек, что понравился тебе, Аои-чан? — женщина заговорщицки улыбнулась, предвкушая отговорки и зардевшееся лицо дочери. Но та не отвечала и не смущалась, с грустной улыбкой наблюдая за покачивающимися чаинками в остывшем напитке. Лишь после затянувшейся паузы, когда старшая Кавасаки начала хмурится в недоумении, она отрывисто заговорила: — Нет… Понимаешь ли, меня отвергли. Это был совсем другой человек, с которым мы сейчас, к счастью, в хороших отношениях, хоть я еще не могу до конца смириться с отказом. Но сейчас, кажется, я чувствую себя немного подавленно не поэтому, — взгляд, полный надежд на поддержку, устремился к сосредоточенной родительнице. Та передвигается к говорящей ближе и прижимает к себе, успокаивая. — Мне начало казаться, что Саске нравится мне… но не потому ли, что я пытаюсь заменить им отвергнувшего меня? Это тяжело анализировать. Потому что, мало того, что мои чувства вновь не будут приняты, так еще и я, таким образом, достаточно отвратительно поступаю, — родной запах останавливал поток пустых по смыслу слез, которые даже не наворачивались благодаря присутствию рядом близкого человека. — Дорогая, ты не знаешь наверняка и не можешь это контролировать. Не стоит карить себя, — мудро изрекла женщина, и Аои оставалось лишь согласиться, обреченно хмыкнув. Такие разговоры были привычными для обоих, да только пора бы сворачиваться, потому что шум воды в ванной прекратился. Саске мрачно выходит из обители чистоты и глазеет по сторонам, будто бы вокруг не предметы интерьера, а потенциальные враги. Непривычно ночевать не у себя дома. Футон быстро и ловко был расстелен сокомандницей прямо при нем. Так как жилплощадь у Аои была не слишком большой, отдельную комнату ему выделить не могли. Подростки, не сговариваясь, быстро разлеглись по местам, выключив свет. Учиха по привычке хотел нащупать кунай, но его закономерно не было на месте. Парень насупился и плотнее укутался в одеяло, прямо как в детстве, только на этот раз он понимал, что сие действие еще бесполезнее железяки под подушкой. Справа на кровати зашевелилась его вынужденная соседка, от чего холодок пробил окутанное теплом материи тело. Привыкший к ночной тишине слух подавал сигналы тревоги сонному рассудку. — Ты спишь? — Кавасаки тихо позвала его, не поворачиваясь и не называя вертевшееся на языке имя. Она не ждала, что он ответит, но поговорить с ним хоть о чем-то желала страстно: ей не спалось. Пялившись в стенку, одолеваемая бессонницей разглядывала узоры на древесине. — Давай поговорим? — О чем? — долетел до нее ответ из кокона одеяла. Брюнет встрепенулся, чувствуя волнение. Он ведь хотел поговорить с ней? Даже не обязательно на больные темы. Идеальный момент. — О чем угодно. Ты можешь спросить меня о чем-нибудь, если тебе интересно, конечно, — усмехнулась она своему глупому предположению. В ответ слышалось протяжное молчание, которое только сильнее уверило куноичи в своей глупости. — Тебе нравится кто-то? — на самом деле, наследник не собирался спрашивать этого: вопрос такого содержания был отсеян на начальной степени размышления. Учиха прикусил себе язык: нельзя же расслабляться и говорить что в голову придет. Аои замолчала, просчитывая возможность подслушивания ее сегодняшнего разговора с матерью. Вероятность была минимальна. Тогда зачем он интересуется? Знает ведь ответ. — Да, есть такой человек. Правда, я старательно отбрасываю эти чувства, — почему это было сказано так честно? Она лишь может дать себе надежду на абсолютно глупые и ненужные предположения. — А у тебя? — вышло как-то тленно. — У меня другие приоритеты, — отрезано недрогнувшим голосом. — Я мститель. — Я догадывалась, — сероглазая тяжело вздохнула, решаясь, наконец, повернуться к сокоманднику. Тяжелая тема отступила, и, благодаря самому Учихе, она может вздохнуть свободнее. Саске, до этого уже бесшумно поменявший положение, смотрит на нее, не мигая, и от такого пристального внимания Кавасаки внутренне сжимается и подтягивает ноги к груди, сгибаясь в три погибели. На нее ли он вообще глазет? В пустоту, вероятнее. — Как, со своей абсолютной памятью на всю жизнь, ты живешь так спокойно? Не верю, что тебе не больно помнить каждый ужас, что ты пережила, и испытывать эти эмоции все так же ярко. Не нужно быть ясновидящей. Было ясно, что он отчего-то проецирует эту ситуацию на себя, и ищет некий выход. Однако этого вопроса девушка не ожидала и, шокировано уставившись на брюнета, поперхнулась воздухом, прежде чем заговорить: — Тяжелый для ответа вопрос. Когда у меня перед глазами начинает мелькать нечто… — останавливается, формулируя, — нелицеприятное, я вспоминаю счастливые и светлые моменты, потому что они способны отвлечь и направить эмоции в другое русло. — Но… что если светлых моментов просто нет? — он задает этот вопрос безжизненно и обреченно, лишь в глазах читается желание узнать ответ. Странный огонек, что живит эти омуты. Русоволосая вглядывается в бездонные черные дыры, силясь то ли откопять там ответы для их же обладателя, то ли запомнить выражение лица Саске в целом, в мельчайших подробностях. Ей нетрудно. — Думаю, надо создать их. Все в твоих руках, — Аои преувеличенно радостно тянет ладони в сторону осмысляющего эту простую истину парнишки, иллюстрируя свои слова. Но энтузиазм гаснет, когда Саске хмыкает и отворачивается от старательно поддерживающей его и себя куноичи, и она почти не обижается, когда вспоминает о его характере и о том, что они официально просто товарищи. На место праведной обиды приходит горечь. Да, верно, ее чувства вновь будут отвергнуты. Учиха не может держать себя в руках, смотря на ее улыбающееся лицо. Чувства досады и обреченности топят, а Саске послушно захлебывается. Все так просто, ни смотря ни на что. Так просто, как для брюнета никогда не будет. Он отворачивается, чтобы вновь не показывать кому-либо хотя бы часть своей души. Пусть у него действительно в этом плане дела обстоят лучше: он умеет забывать, но только как забыть такое?! Забыть этот поступок брата?! Никогда. Но тон Кавасаки вселяет уверенность и, черт возьми, надежду. Саске верит в правдивость тех слов. И сейчас, в течение нескольких минут давя водоворот отвратительных эмоций: отвращения, презрения, ненависти, злости и бессилия — которые вызывают воспоминания о брате, он захлебывается, но тянет руку к свету, на этот раз отчаянно сопротивляясь: — Помоги мне мне в этом. Помоги мне создать хорошие воспоминания, — Саске даже не упрекает себя за низкую, по его мнению, просьбу о помощи и не знает, надеяться ли ему, что девушка уже уснула. Сил больше нет раздумывать над этой дилеммой — глаза под натиском усталости уже наблюдают пустоту небытия. Аои вздрагивает от фразы, связывая и осознавая смысл. — Хорошо, — губы слабо очерчивают контур практически ненужного согласия. Кавасаки никогда бы не оставила все как есть. Даже если бы он не попросил.