Враг моего друга

      Ромашка стояла на смотровой площадке, и ее волосы и подол платья трепал колючий северный ветер. На небе уже несколько дней кряду бродили свинцовые тучи, заставляя жечь свечи круглые сутки, а порой капли дождя с шумом обрушивались на землю и гору, погружая все вокруг в сонное оценепение. Рядом с хоббитянкой стоял Торин, его лицо было вежливо-бесстрастным, на голове серебрился тяжелый венец Эребора.       Они практически не разговаривали с тех самых пор, но хотя бы спали в одной кровати. Чтобы досужие сплетники примолкли на время.       Это был смотр войск, чтобы оценить и количество воинов, и то, чему они смогли научиться за неполный месяц. Войско, выставленное Эребором, крепило к одежде ленты синего цвета, отряды Синих Гор — серого, армия Железных Холмов — красно-коричневого. Всюду трепетали штандарты, флажки, бумажные фонарики, ленты на шляпках и платьях женщин: жители Эсгарота и восстанавливаемого Дейла явились поглазеть, а шустрые торговцы подсуетились и устроили на окраине пустоши ярмарку с угощениями, танцами и музыкой. Так смотр плавно превратился во всенародное гулянье, и толпы зрителей за на скорую руку протянутым ленточным ограждением смотрели, смеялись, переговаривались, бродили по торговым рядам и пили пиво.       Гномы внизу строились и перестраивались по команде своих командиров, сходились в парной рукопашной, бились конными, стенка на стенку небольшими группами, штурмовали возведенные здесь же наспех препятствия и держали оборону, маршировали, гарцевали и пели…       Это было красиво, и безусые еще юнцы с бешеным восторгом в глазах сжимали мечи, топоры, пики, поводья лошадей и древки знамен, из глоток вырывалось грозное «Барук кхазад!», когда они, словно светясь от радости и восхищения, шли — бежали — в атаку.       Вот только сражались они пока что с такими же юнцами, с братьями, в постановочном бою.       Ромашка вежливо улыбалась всем находившимся внизу, думая о том, что Азог бы с легкостью размазал этих детей по камням пустоши, а солнце еще даже не добежало бы до края горизонта.       Гномы постарше, в чьих волосах уже серебрилась седина, а окладистые бороды некоторых достигали пояса, стояли в стороне, глядя на своих бесшабашных подчиненных. Эти гномы тоже знали, что война это не красивая песня. Эти гномы будут рыть траншеи, вести разведку, мобильными отрядами нападать в темноте, разя врага в спину — ведь только так и нужно обходиться с врагом. Эти гномы будут пытать, а после убивать пленников, планировать подкуп вражеских командиров и ловушки во мраке… И мальчишки, глядя на все это, тоже будут учиться.       Ромашка глубоко вдохнула, чувствуя, как ей становится спокойнее.       У Эребора есть огромный шанс не просто отвоевать старое королевство, но и возвратить своих подопечных домой живыми. Гномы никогда не опустятся до шпионажа, а жаль, — немного взгрустнулось хоббитянке. Если бы шпион уже был в Мории, это бы помогло выиграть войну… Возможно, и войны бы не было.

***

      Они спустились к народу рука об руку и сперва тепло поприветствовали Фили и Кили, воистину сияющих от гордости за свои отряды. Раскланялись с Даином, затем бесконечно махали, улыбались и кивали простым гномам и людям, и Ромашка почувствовала, как у нее от улыбки скулы свело. Рука Торина касалась ее руки и была теплой и крепкой, время от времени он перебрасывался с ней парой слов или шуткой, но взгляд его был холоден и сам король был отстранен. Они играли роль и играли ее, должно быть, хорошо. Ведь когда король с королевой счастливы, значит, в королевстве все спокойно и благостно.       Для гномьей и людской знати и отряда, сопровождавшего Торина на пути к Горе, были накрыты отдельные столы в богатом шатре, часть стен которого была убрана, чтобы создавалось ощущение причастности к этому спонтанному празднику. Ромашка сидела рядом с Бардом, через стол от нее — Торин с Даином и племянники, а между ними — все остальные в случайном порядке. Девушки Ромашки — Берта, Рина и Керра, а также величественная Дис и робкая Шерра слегка разбавляли это суровое мужское общество. А ее дети отказались присутствовать здесь в качестве почетных гостей и, босоногие и простоволосые, еще с утра убежали в толпу. Она их видела мельком тут и там: перемазанные фруктовым соком и красками, взлохмаченные и сияющие улыбками, они появлялись точно там, где равномерный гомон голосов взрывался смехом, и хоббитянка до одури им завидовала. — Вино с островов Закатного моря, — вновь наполнил ее кубок Бард. — Легкое, как поцелуй девушки, и такое же коварное.       Ромашка улыбнулась ему, незаметно положив руку на жесткий корсет, словно в попытке оттянуть его немного, чтобы освободить место для пары глотков, вдохнула поглубже, насколько смогла, и приняла кубок.       Сладкое вино слегка защипало на языке, а затем распустилось во рту сочным вкусом фруктов — Ромашка угадала нотки апельсина, яблока и персика. — Оно чудесное! — Заказали пробную партию, а сейчас хотим купить у людей запада этот виноград. Попробуем выращивать его в теплицах и производить свое вино. — Думаю, обитатели Эребора будут очень рады торговать с вами. — О, для них у нас в следующем году, надеюсь, будет много товара. Трандуил от радости за возвращенные камни сторговался по какой-то запредельно низкой цене на эльфийские ткани. Тончайший расшитый шелк, лен, выделанный так искусно, что почти не отличим от шелка, атлас сверкающий, словно драгоценности! — Мне странно слышать такие речи от того сурового мужа, который угрожал моему королю, стоя у него на пороге, — усмехнулась Ромашка. Бард порозовел и на мгновение смущенно замолк. — Нам нужны деньги, — затем уже серьезнее продолжил он. — Эсгарот в нищете, он был разрушен до основания, но, благодарение милосердному времени и лесу, что растет рядом, хотя бы деревянные дома мы возвели и перезимуем эту зиму. Однако нам нужны деньги, ибо нет рабочих мест, людям нечем платить, то, что мы не можем вырастить, не на что закупать. Поэтому мы заключили договор на поставку муки и рыбы — мы засеяли все поля, которые смогли, ну, а рыбы в озере всегда было вдоволь. — Купленные на вырученные деньги товары Эребору вы продадите, естественно, дороже. — Естественно, — Бард приподнял брови, внимательно разглядывая хоббитянку, словно впервые увидел. — Нет, вы не подумайте, что я вас осуждаю! — по-своему истолковав его взгляд, качнула головой Ромашка. — Я просто хочу… разбираться. Вникнуть в суть того, что творится в королевстве и вокруг него, понять, как что работает. — Но… моя королева, позвольте спросить, зачем вам это? — Как зачем? Чтобы править. — Но ведь правит ваш муж…       Ромашка задумчиво сделала долгий глоток вина из кубка, наблюдая, как колышет ветер занавеси шатра. — Да, — ее голос прозвучал глуше, чем раньше, — да. Правит мой муж.

***

— Милая принцесса, вы невеселы? — Балин ласково улыбнулся Шерре, и та зарделась в ответ. — Нет, что вы. Просто… — она замялась. — …стесняетесь, — закончил за нее старый гном. — Ну, это нормально. Общество у нас незнакомое, хотя для вас, может, не самое изысканное: пока что в Эреборе мало обитает придворных щеголей; но пройдет пара лет, и они здесь непременно заведутся точно мыши, крысы и саранча в плодородном поле.       Шерра хихикнула и тут же вновь приняла царственный невозмутимый вид — лишь бы дядюшка не ругался. — Вы привыкнете, леди Шерра. — Да, мне придется, — просто ответила она, склоняясь над тарелкой.

***

— Мне понравились мои воины, — Даин важно огладил бороду. — Их еще чуть подучить — и будет просто блеск! Бесстрашны точно варги, но не такие безмозглые, — он засмеялся собственной шутке, и стол, задетый объемистым животом, мелко затрясся. — Ваши эреборские тоже ничего, и ваши синегорские, — вежливый поклон в сторону Дис, — но ты должен признать, Торин, что мои отряды это ядро армии, ее сердце и ее кулак. Это очевидно уже сейчас, а через пару месяцев станет еще яснее. — На мой взгляд, всех мальцов мало драли: что эреборских, что синегорских, что железнохолмских. В любой битве их просто перебьют. Да, гордости и задора у них полно, но в бою нужна холодная голова. — Голова холодная только у того, кто ей больше не думает, Торин! То есть у мертвеца. А боевой задор не раз выручал меня из безвыходных казалось бы ситуаций! — Случайность, не более, — в синих глазах Торина искрились смешинки. — Войны выигрываются в шатрах. — Дите ты несмышленое, — фыркнул гном. — Вот уж покажу я тебе в Мории, как выигрываются войны! Отец твой — вот уж кто меня понимал. Огонь, живой огонь! Горел в бою и сколько врагов забрал с собою! Помянем. Помянем их всех.       Сидящие за столом подняли кубки, в молчании пригубив, отдавая дань памяти павшим — и Траину, и всем гномам, людям и эльфам, сложившим головы в битвах прошлых лет и эпох.       Торин украдкой любовался своей женой на другом конце стола. Ее кожа давно не знала солнца и потому была белой словно мрамор, идеальной палитрой для остальных красок тела. Для нее сшили платье, открывшее взорам окружающих покатые плечи и тонкие руки. Он подивился тому, как ловко Ромашка смогла выразить свою отстраненность этим нарядом из ткани цвета морской волны: да, формально на ней были одежды синего оттенка, но с примесью зеленого — ее цвета. Глаза на фоне этой ткани казались чистыми горохами, настолько яркой была их зелень. И эти плечи… Она словно открыла себя всему миру вопреки заведенному порядку, где жена — только для мужа. Вместо царского венца, женщине не положенного, на ее голове были уложены каштановые волосы, сиявшие всеми оттенками бронзы и меди. Она о чем-то разговаривала с Бардом, то напряженно хмурясь, то от души смеясь, перешучивалась со своими девушками, с Бофуром, будь он неладен, но на ее груди покачивался его подарок — двухцветный самоцвет, где зеленый сливался с синим.       Он бешено желал ее, как и всегда, как с того самого момента у костра, когда осознал свое желание, но не касался ее ночами, чтобы урок был усвоен. Чего он ждал? Наверное, того, что его жена раскается и попросит прощения… Может, что придет к нему и попросит принять ее назад. И что она творит? Шьет на праздник наряд на грани бесстыдства? Улыбается, показывая всем два ряда здоровых белоснежных зубов? Флиртует напропалую со всеми мужчинами, на которых падает ее взгляд?       Типичный хоббит! — Торин, прожжешь в ней дыру, — шепчет ему на ухо сестра, и гномий король отводит взгляд, вновь вникая в беседу вокруг него.

***

      Тихо потрескивали дрова в очаге, и теплый огонь прогонял из комнаты сырость последних дней. Ромашка сидела у очага на полу, в окружении прильнувших к ней детей, и на коленях у нее лежала распахнутая книга.       «Сказания Нуменора».       Книга, которую ей подарил орк. Сама эта мысль звучит нелепо, абсурдно и «так-не-бывает».       Ромашка читала, и они втроем погружались в магию прошлых столетий, в интриги прошлых народов, и настоящее вокруг, со всей его суетой и разочарованием, растворялось. Это была их дверь в другой мир, их способ побега — только для них троих, как раньше. — Мама, а почему нельзя договориться с орками, как с эльфами? — задумчиво глядя в огонь, спросила Иса. — Тогда и не нужна была бы война… Ну, отдать им что-нибудь, чтобы они вернули Морию… — Не так все просто, — пожала плечами Ромашка. — У гномов нет ничего «чего-нибудь», что было бы равноценно Мории. И с орками нельзя договориться. — Совсем? — Совсем, — передразнил ее Эльхаз, — чем ты слушала учителя? Их главный поклялся убить отца Торина и всех его родственников! Он не станет разговоры разговаривать, он хочет войну. — Эльхаз прав, хотя, конечно, свои мысли ему следует выказывать в ином тоне, — с нажимом произнесла Ромашка глядя на сына, и тот потупился. — Здесь и сейчас нашла коса на камень. Сыновья отцов, что враждовали между собой, переняли их вражду и будут биться насмерть. — И Торин умрет? — Что? Ох, нет, конечно. Умрет главарь орков, его зовут Больг. Но для этого сперва нужно уничтожить его войско. И тогда эта вражда наконец прекратится и можно будет больше ни с кем не воевать. — Совсем? — снова спросила Иса, и на этот раз ее голос был заметно грустнее. — Говорила же я, пока я вырасту и выучусь, все войны позаканчиваются… — Зачем тебе война, — хоббитянка ласково погладила ее по голове, заглядывая в глаза. Эльхаз только фыркнул «девчонка!» — Я хочу стать великой, добиться славы. Хочу, чтобы про меня песни пели… — Этого можно достичь и не только на войне. И даже лучше, если ты заслужишь это не войной, а мирной жизнью. — Да ну? — Конечно. Посмотрите на Торина. Его уважают и ценят, но не за то, что он вверг свой народ в пучину Битвы Пяти армий, а за то, что он мудрый и справедливый правитель и судья. — Но он король, а я простая девочка. — Любой простой житель может стать великим ученым, прекрасным учителем, искусной швеей или портным, музыкантом, певицей, танцовщицей или танцором… Главное выбрать себе занятие по душе и никогда его не бросать! — Я люблю драться. Я люблю оружие. Я же не буду драться в мирное время? — Ты и на войне не будешь драться, ты девчонка! Ты выйдешь замуж и будешь вышивать и смотреть за домом, как мама! Когда Торин поедет на войну, она будет присматривать за Эребором! — Спокойнее, Эльхаз, у Исы впереди множество дорог, и не все из них предполагают ведение домашнего хозяйства. Милая, ты еще ребенок. Может, когда ты подрастешь, твои интересы изменятся, а может, нет. В любом случае не спеши и прилежно учись. Знания всегда тебе помогут в самый неожиданный момент. Даже — и особенно — на войне.

***

— Дети спят?       Ромашка резко обернулась на голос, и серьги с крупными топазами качнулись в ее ушах. — Да, почитала на ночь, порассуждали о войне. Иногда мне кажется, они умнее меня. Нас всех.       Торин не зажег свечу и сидел в полумраке лишь при свете очага, сжимая в руке кубок. — Я тебе завидую. Даин весь день и вечер рассказывал мне, как он будет командовать частью армии в походе. Я так и не нашел сил сказать ему, что он останется здесь. — Что?! Здесь… со мной? — Вы… не ладите, но я верю, что ты сможешь найти к нему подход, если хоть немного постараешься. В конце концов, лучше вы перебьете мне всю бьющуюся посуду здесь, чем он начнет своевольничать во время штурма и положит сотни гномов. — Перебьем посуду? Скорее, задушим друг друга во сне, — фыркнула Ромашка, снимая украшения. — Ты явно недооцениваешь силу нашей с ним любви. — И тем не менее, Даин останется. — Я не оспариваю твои приказы: ты — король, — хоббитянка по одной доставала шпильки из волос и клала их в специальное блюдце с размеренным тихим стуком. — Останется так останется.       Огонь бросал рваные желтые отсветы на ее белую кожу, от чего казалось, та мерцает словно камень. Ромашка потянулась к шнуровке платья на спине, и на ее плечи вдруг теплой тяжестью опустились ладони Торина. Пальцы легко огладили ключицы и медленно двинулись вниз по плечам. Король стоял за ее спиной и глядел ей в глаза через зеркало. Ромашка замерла, боясь нарушить этот внезапный миг близости, хотя язвительные слова так и вертелись в ее неугомонной голове. Впрочем, они вертелись там не от злости, а от обиды на то, что он так долго пренебрегал ею.       Торин склонился и, отодвинув в сторону покрывало волос, запечатлел легкий поцелуй на ее шее. Ромашку пробрала дрожь, но она стояла неподвижно. Ей до зуда в пальцах хотелось развернуться к нему и впиться ответным поцелуем в губы, но она лишь продолжала стоять, и только лихорадочно мерцали глаза на белом лице. Она ощутила, как ослабла шнуровка — должно быть, Торин распустил ее. Платье с шорохом скользнуло к ее ногам, оставляя ее в сорочке и корсете, на груди лежал нагретый теплом ее тела самоцвет. Легко поддалась шелковая лента, освобождая ее из плена металла и жесткой ткани, и хоббитянка вдохнула всем объемом изголодавшихся легких. Сквозь тонкую ткань угадывались очертания грудей. Ладони Торина — темные на фоне белого полотна — легли на ее талию, скользнули к плоскому животу и ниже, к бедрам, длинные пальцы медленно собирали по бокам ткань в складки, поднимая подол и обнажая ее ноги в чулках. Ромашка по-прежнему смотрела на их отражение, не выдавая себя ни единым жестом. Она явно ощущала спиной его возбуждение, однако кроме этих медленных движений он не предпринимал более никаких попыток к сближению. Удерживая подол сорочки одной рукой, другой Торин скользнул по подвязке и выше по ноге, и Ромашке показалось, что его ладонь обжигает кожу как раскаленные уголья. И когда он коснулся пальцами влажного места меж ее ног, хоббитянка не выдержала, закусив губу. Его палец огладил набухший горячий бугорок плоти, затем легко скользнул дальше, глубже в ее влажный жар. Махал побери, какая же она горячая! Торин ощущал, как напряженный член натягивает ткань штанов, и это было где-то на грани наслаждения и боли. Он готов был взять ее силой, если бы она не подчинилась ему сейчас, он хотел погрузиться в нее, ощущая, как она подается ему навстречу, как он скользит внутри, заполняя ее до самого конца, впиваться губами в ее груди, чувствуя, как твердеют под языком горошины сосков, слышать, как она стонет под ним и покоряется его воле… но урок должен быть усвоен. И все же она не уступала ему, эта своенравная хоббитянка! Он не отрывал от нее взгляда, и все, что она позволила себе — закусить губу. Однако ее тело выдавало ее, пылая и сочась влагой, и она едва сдержала стон, когда король ввел в нее еще один палец.       Ее грудь вздымается чаще, но дыхание остается тихим. Ее не так просто сломить. Его ладонь полностью накрывает ее меж ног, и внутрь проскальзывает еще один палец. Рука движется вперед, глубже, затем — назад, и вновь вперед… Напряженные соски рвутся наружу, натягивая ткань сорочки, и свободная рука, выпуская подол, накрывает одну грудь, сжимая ее, ощущая ее упругость и податливость. Пальцы скользят внутри, и Торин чувствует, как женская плоть сжимается вокруг него. Они глядят друг другу в глаза сквозь тонкое серебреное стекло, и со стороны кажется, что ничего не происходит. Он скользит в ней все быстрее, он слышит ее бешеный пульс под своей ладонью, и наконец она сдается, откидывая голову ему на спину и закрывая глаза. Из ее губ вырывается сдавленный полустон, и он чувствует, как тяжелеет ее тело, ибо ноги слабеют. Он поддерживает ее одной рукой, другой не прекращая такого сладкого, такого быстрого движения… И Ромашка вдруг замирает на секунду, а затем ее тугое тепло сдавливает его пальцы в горячей пульсации, и хоббитянка протяжно стонет, уже не таясь.

***

      Ромашка на подкашивающихся ногах добралась до ванны и с трудом опустилась в остывшую воду. Ее тело медленно приходило в себя, ее голова медленно прояснялась. Что это было?

***

      Торин быстро шел на кухню, попутно срывая с себя рубашку. Сердце колотилось где-то в горле.       Распахнув тяжелую дверь кухни, он едва обратил внимание на стайку поварят — помощников Бомбура, которые уже что-то готовили к завтраку. Король широким шагом прошел прямиком к ведру с ледяной водой и опрокинул его на себя, крякнув от холода.       Вроде полегчало.

***

      Ромашка уже лежала под одеялом, только волосы разметались по подушке.       Торин скинул с себя промокшую одежду, забираясь на кровать с другой стороны, и хоббитянка вдруг села, протирая глаза и скидывая с себя сонное оцепенение. — Спи. — Не хочу, — она внезапно откинула одеяло, перебираясь к нему поближе, и он ощутил, что отступившая было жаркая волна снова рядом. — Торин…       Она наверняка хотела что-то сказать, может, даже что-то важное, но он впился в ее губы, заглушая любые звуки, требовательно ворвался в ее рот, опрокидывая жену навзничь, и одним движением разорвал от горловины до подола на ней тончайшую ночную рубашку с искусной вышивкой. Он не дал ей времени на подготовку, припадая к ее шее без нежности — завтра здесь проступит багровое пятно — и резко вошел в нее, не заботясь, больно ли ей было.       Ее ноги обвили его, прижимая ближе, руки схватились за плечи как тонущий за доску, и когда он толкнулся в ней, ее тело выгнулось дугой. — Да...