Враг моего друга

      Бофур и Бомбур сидели в покоях Бомбура, что неподалеку от кухни, и ужинали. Зима давно уж замела Эребор до уровня второго надземного яруса, и в небольшую щелку меж створками главных ворот можно было углядеть сплошную ледяную стену от верха и до самого низа.       Иса вертелась здесь же, за какую-то очередную шалость приговоренная Ромашкой к повинности — помощи на кухне. Бомбур сперва думал устроить непоседе веселую жизнь, да только за голову схватился — она что не выпачкает, то разобьет или потеряет, и так у ней ловко это выходило, как у странствующих фокусников. Ну вот куда, скажите на милость, можно задевать оловянную кружку, которую только что держала в руках? А меж тем, до сих пор не нашли! Сама девочка пожала плечами и сказала, что не знает, что вроде вот тут была, а потом она ее куда-то поставила… И полминуты не прошло!       Лишившись нескольких тарелок, стаканов и заварника, Бомбур решил, что меньше вреда будет, если наказание Исе изменят, и теперь она подмела его покои, почистила очаг да протерла пыль. И сейчас сидела на ковре, обсасывая содранные в тренировках костяшки пальцев, и вслушивалась в разговор двух мужчин. По-хорошему, ей пора спать, но есть такой шанс лечь позже! Она и сидела тихо, чтоб не отправили восвояси. Рядом на тарелке лежали пряники, но она уже объелась — с Бомбуром рядом не забалуешь со всякими диетами: отшлепает и накормит. — И как давно отправил? — Три недели тому. Я надеюсь, даже если он не на месте, животные уж как-нибудь передадут ему… — Даа… чудные дела творятся! И она все так же никому не говорит? — Никто не знает, — Бофур аккуратно откусил пряник, — кроме Дис, конечно. Решила наша королева молчать, видимо, до последнего. Страшно ей. — Оно понятно, что страшно… Ну да скоро должен быть ответ, может, маг ей и посоветует чего дельного. — Давно уж должен быть, — флейтист нахмурился. — Но эти маги — себе на уме. Что им до нас, когда им в дела мира вмешиваться надо! — А ребенок появляется у тех, кто целуется? — подала голос доселе молчавшая Иса. Мужчины уж и забыли про ее присутствие и сейчас вздрогнули. — Интересный вопрос, девочка, — с кряхтением наклонился к ней Бомбур. — Все происходит немного не так, но в целом… Да, обычно у тех, кто целуется, потом появляется ребенок. — А у двух женщин тоже может быть ребенок? Не только у мужчины с женщиной? Ну, если они поцелуются. — У двух целующихся женщин? — брови Бофура удивленно взлетели вверх. — Это ты что там себе навыдумывала такое? — А вот и не выдумывала, это вы ничего не знаете! Мама и принцесса Шерра целовались, а потом на принцессу ругался король Даин!       Человеческая девочка с удовольствием оглядела вытянувшиеся лица гномов, полностью довольная произведенным эффектом. Совершеннейше ошеломительным. — Это… это ты откуда взяла? — А я сама слышала! Из-за ревущего огня обычно плоховато слышно, но они громко разговаривали! Так что, может, мама не говорит Торину про ребенка потому, что он от принцессы Шерры? — Махал, заткните ей кто-нибудь рот, она же всех погубит, — сдавленно простонал Бофур. — Кроме тебя кто-то слышал или видел это? — Нууу… — Иса задумчиво поковырялась в носу, затем, осененная, вскинула палец кверху: — да! Король Даин! А кроме него больше никто, он сказал принцессе молчать… А мама даже нам не сказала. — Мама даже мне не сказала, хотя у нас был уговор… обо всех идиотских выходках… мне — первому… — А где ты, малышка, все это услышала-то? Нехорошо подслушивать под дверями! — Так я и не под дверями: есть же ход из моей комнаты, он вдоль всех-всех покоев проходит. Мы с Эльхазом иногда слушаем разное, интересно же! Только некоторым, видать, очень плохо здесь живется — стонут по ночам.       Бофур не знал, смеяться ему или плакать от услышанного. Если девчонка проговорится хоть кому-нибудь, последствия будут грандиозными, прославится Эребор на весь мир. — Покажешь мне ход? — Ты, наверное, не пролезешь, — критически осмотрела его Иса. — Но покажу, отчего ж нет.

***

      Ход, и верно, был рассчитан разве что на худющую Ису, Ромашку или, может, эльфа какого тонкого-звонкого. Бофур при желании, возможно, смог бы протиснуться, но недалеко и, скорее всего, навсегда. Достали бы, только разбив стену. — И ты, значит, постоянно слушаешь? — Не только я, Эльхаз тоже. — Скажи мне, ты сможешь — если очень-очень надо для дела — молчать? Только отвечай честно. Если есть очень страшный секрет, и если ты кому проговоришься, маму убьют, ты станешь молчать? — гном склонился к девочке, вглядываясь в лицо, его тяжелая ладонь лежала на ее плече.       Иса испуганно шморгнула носом и моргнула. — А есть такой страшный секрет? — ответила она тихим-тихим шепотом. — Я не хочу, чтобы с мамой что-то случилось! — Тогда вот что, малышка. Крепко тебе надо молчать о том, что ты сегодня нам с Бомбуром рассказала. Тебе и Эльхазу. — Так я ж нечаянно! — Так вот чтоб такого больше не было! — он чуть повысил голос. — Я не шутки шучу: если хоть кто-то узнает, Ромашку могут убить. Серьезно убить, насовсем! Пока я не разберусь, что на самом деле произошло. Понятно? Ты. Меня. Поняла? — четко выговаривая каждое слово, спросил гном.       Девочка серьезно кивнула. Ей было очень-очень страшно.       Бофуру тоже.       Быстрыми шагами мерил он каменный тоннель, направляясь к покоям королевы. Уже наступила глубокая ночь, и редкие огни неверным дрожащим светом указывали путь.       Ромашка спала, но судорожно вскочила, когда он рывком распахнул двери. — Что.? Бофур, что случилось? — ее рука белой змеей скользнула под подушку, смыкаясь на рукояти клинка. Враги? — Нужно с тобой серьезно поговорить. Дело не терпит отлагательств, — он кивнул стражам — «все в порядке» — и притворил створки дверей.       Хоббитянка выбралась из постели, набрасывая на зябнущие плечи белый мех, и засветила от очага трехрожковый подсвечник. За время, прошедшее с момента праздника, ее походка слегка изменилась — еще незаметно постороннему, но он, узнавший бы ее и из тысячи в полной темноте, видел. Чуть по-утиному переставляла она ноги, прогибаясь в спине. Плод рос, смещая центр тяжести, хотя в талии Ромашка еще не раздалась. Но если он заметил — возможно, заметил кто-то еще? — Я слушаю. Садись, — она указала ему на кресло у очага и сама опустилась в соседнее. — С чего ты решил ворваться в мою спальню посреди ночи? Я, знаешь ли, отвратительно сплю, а засыпаю и того хуже. — Я не спокойный сон тебе принес, уж поверь. Что за история с Шеррой?       Если он до нынешнего момента и надеялся, что Иса что-то всего лишь неправильно поняла, то теперь надежда определенно оставила его: вся кровь отхлынула от лица Ромашки, мигом превращая кожу в мрамор. — О чем ты? — голос не дрожал. А она молодец. — О… поцелуях, допустим.       Он не отрывал блестящих глаз от ее лица, но здесь не нужно было быть слишком внимательным, чтобы заметить, как она испугалась. — Кто тебе сказал? Откуда ты знаешь? Знает ли еще кто-то? Что с нами будет?       Она вскочила с места, но заставила себя остановиться и просто отошла к очагу. Руки уперлись в каменную кладку, волосы ссыпались вперед, пряча ее лицо от посторонних взглядов за завесой меди. — Нас с ней… казнят? Или только меня? — Успокойся, — Бофур подавил желание подойти к ней, — но не теряй бдительности. Рассказала мне твоя неугомонная дочь, и она уверена, что только мне… Но дети плохо хранят секреты, даже если поначалу полны решимости. — Иса? Но она-то откуда… — Нашла потайной ход. Судя по его расположению в толще горной породы, создавался в свое время специально для прослушивания. Они с братом знают все: и про вас с Шеррой, и про Шерру с Даином. Думаю, они вообще много чего знают, и надо бы их хорошенько порасспросить. — Допрашивать детей?! — вскинулась Ромашка, и в ее голосе мельком послышалось рычание. — Да, если придется, — гном твердо выдержал ее взгляд. — Я же просил обо всем… обо всем, выходящем из ряда вон, докладывать мне! Даин точит на тебя зуб и у него есть на тебя компромат, а я ни сном ни духом! — Шерра его родная кровь! К тому же она девушка, к чему тут можно придраться? — К тому, что это запрещено, например? Шерра всего лишь дочь его брата — кровь родная, но в некотором роде недостаточно. — И? Что теперь? Мне уже посыпать голову пеплом и публично каяться или…? — Для начала я хотел убедиться, что это правда — что ж, я убедился. И надеюсь, из этого ничего не вырастет. Но тебе бы стоило оповестить всех о своем положении. — Это еще зачем? — тонкая изуродованная рука автоматически накрывает живот, словно в попытке защитить. — Затем, что твое тело меняется, и это заметно, — голос невольно Бофура теплеет, когда он глядит на нее — такую уютную в этом золотом свете очага, босоногую и простоволосую, в тонкой ночной рубашке, и белый мех складками ниспадает с ее плеч. — Ты знаешь, как они расценят скрытность. — Лекарь говорит, плод растет немного быстрее, чем нужно, — Ромашка произносит это тихим-тихим шепотом, словно боится, что сказанные слова как-то повредят. — Он пока не знает, хорошо это или плохо…       В сердце гнома закрадывается смутная тревога. — И моя настойка, которую дал Гэндальф… она… — хоббитянка шагнула к нему и робко замерла возле.       Бофур встал, осторожно беря ее за руки: — С ней тоже что-то не так? — Как бы сказать… наверное, с ней все хорошо, и она действительно содержит какие-то успокаивающие вещества, — щеки ее невольно порозовели, — но еще в ней есть что-то, что… ну, стимулирует… стимулирует зачатие… Вот.       Она хотела закрыть лицо ладонями — ей было стыдно говорить на такие темы с Бофуром, но ее руки лежали в его руках, потому она просто осталась стоять, разглядывая ворс на ковре под ногами. — Что ж… — обдумывая сразу сотню мыслей, наводнивших его голову, гном старался говорить связно, — по крайней мере, теперь мы знаем, как случилось то, что невозможно. И могу догадаться, отчего тебе было плохо, — стимуляция зачатия не нужна, если плод зачат.       Ромашка кивнула. — Если бы Гэндальф был здесь, он уж, верно, сказал бы мне, что будет с ребенком, которого он так хотел получить! — голос ее прозвучал неожиданно горько. — Ты о чем? — Волшебник как-то говорил мне, что наш союз с Торином очень важен для мира, и такое ощущение, что этот пазл начинает складываться. По-моему, маг уже тогда это задумал. Сначала ему важен наш союз, затем эта настойка, которая позволяет свершиться невозможному… Но зачем ему… он? И что дальше?

***

      Что дальше? Он и сам не знал, в тихие предрассветные часы измеряя шагами свою комнату. О Махал, как им нужна помощь! Ей нужна.       Но чувствует она себя в последнее время лучше, чем в начале беременности. Это обнадеживает. Она не должна умереть, не имеет права! Наверняка Гэндальф все предусмотрел. Гэндальф, хитрый старец, который, однако, пока ни разу не заставил усомниться в себе. Не мог же он навредить Ромашке? Не мог ведь?       Мысли не оставляли, лишая даже шанса заснуть.       Он покинул тепло спальни, выйдя на смотровую площадку над воротами и с наслаждением окунаясь в ледяной воздух. Ночь была светлая: месяц щурился из темноты на долину, и снег искрился как россыпь мелких алмазов.       Он увидел движение на горизонте раньше, чем запел рожок дозорного на вершине Эребора. Черные точки петляли по снегу, то сливаясь с полосой леса, черневшей на горизонте, то пропадая за ледяным оскалом Вороньей высоты. Орки? Шальной отряд, проверяющий крепость обороны? Без подзорной трубы не разглядеть, но дозорный не трубит тревогу — лишь один сигнал-предупреждение, «внимание!»… Друзья? Посланники от Торина? Но в глубоком снегу пони завязнут, как и обычные кони… Разве что олень Трандуила…       Это был не олень Трандуила. Бофур разгадал загадку через несколько мгновений, внимательней присмотревшись к неверной траектории, показавшейся ему смутно знакомой.       К Эребору мчались сани, запряженные легконогими кроликами, которым любой снег был нипочем. Радагаст до сих пор не написал ответ, потому что решил приехать лично.       Рожок пропел трижды — «свои!» — и стражи спустили лестницу от черного входа — единственного, остававшегося доступным зимой.       Бофур опрометью бросился наверх и поспел как раз, когда волшебник вошел под горные своды, отряхивая снег с пальто и шапки. — Кролики мои все ж тепло любят, негоже оставлять их на морозе, — раздавал он указания стражами ворот, и те послушно кивали, — и сена, сена им поставьте и молока. — Будет сделано, господин, мы устроим их в конюшне, — поклонился один из них. — Добро пожаловать, господин маг, — Бофур тоже отвесил глубокий поклон.       Синие-синие глаза Радагаста Карего, казалось, излучали смех, хотя лицо было взволнованным. — Доброй ночи тебе, мистер гном, — он вернул поклон. — Письмо твое, признаться, несколько встревожило меня, и я не счел возможным тратить время на переписку. Вы уверены? — Пройдемте, — Бофур приглашающим жестом указал на один из переходов. Один из стражников кликнул слуг, чтобы приготовили комнату прибывшему гостю. — Да, мы уверены. Лекарь осмотрел ее и подтвердил. Да я и сам… — он на миг запнулся, — это становится заметным. Мы не знаем, где разыскивать Гэндальфа… — Что ж, мне он тоже не говорил, куда направится, хотя я, кажется, догадываюсь… Но ситуация нестандартная. Ей все так же плохо? — Уже лучше. Как оказалось, дело в настойке для сна…

***

— Вот как, значит, — слуги неслышно выскользнули из комнаты, в которой теперь потрескивал очаг, на столе были выставлены закуски, а на кровати белели перины. Радагаст задумчиво огладил короткую бородку, глядя куда-то перед собой. — Вот, значит, как… Тебе, друг, все не сидится на месте…       Гном рассказал ему нечто странное. Нечто, что его порядком встревожило. Ему теперь до зуда в пальцах хотелось поговорить с этой хоббичьей девочкой, которую он ранее видел лишь мельком, но он решил не тревожить ее ночной сон, к тому же гном, по его словам, не сообщил ей, что обратился за помощью. Вряд ли она обрадуется и незнакомцу, что хочет влезть в ее дела, и ночному визиту, и прерванному сну. К тому же ее состояние не требовало неотложного вмешательства — а даже если бы и требовало, время, когда можно избавиться от плода, упущено.       Радагаст откинулся на спинку кресла и затянулся длинной трубкой. — Посмотрим…

***

      Как бы ни была взбудоражена Ромашка и своими мыслями, и полученными от Бофура вестями, она все-таки, проворочавшись половину ночи в кровати, заснула.       Солнце ярко освещало зеленеющий молодой травой луг, ощутимо припекая, однако ветер был еще по-зимнему холодным. Ранняя весна, первая трава, а листьев пока не видать.       Небо было таким ярким, каким бывает только сразу после зимы, еще чуть-чуть — и на него больно будет смотреть.       Ромашка сидела на земле, широко расправив юбки платья и вытянув ноги, и улыбалась: ее затапливало ощущение совершенного счастья. Она не могла бы сказать, от чего оно возникло, она не помнила, почему чувствует себя такой счастливой — но разве это важно? Ей хотелось смеяться и петь, танцевать и кричать, и просто сидеть вот так, подставив шею и лицо солнцу, и чтобы все беды мира обходили стороной…       И она засмеялась.       Или не она.       Звонкий смех летел и летел над лугом, летел с ветром куда-то вперед. Смех звучал так весело, что не было никакой возможности устоять — и хоббитянка тоже засмеялась так, как не смеялась уже давно: от одного ощущения, что все вокруг смешное, что тебе так хорошо и легко. От одного только звука чужого смеха.       Ветер игриво швырнул ей в лицо ее же несобранные волосы, и она на миг примолкла, отплевываясь и убирая их назад, за спину.       К ней бежала девочка. Лет восьми, босоногая, похожая на хоббита, но не хоббит — слишком крепенькая, на ногах волосы не растут, черты лица порезче, волосы жесткие, тяжелые — ветер почти не шевелил их.       Девочка заливисто хохотала, и Ромашка поняла, что это от ее смеха она смеялась. И рассмеялась снова. — Здравствуй! — крикнула девочка, чуть присвистывая через выпавшие молочные зубы. Облила Ромашку синим-синим взглядом, улыбнулась знакомой улыбкой, заправила за ухо прядь каштановых — как у хоббитянки — волос, застыла в ожидании.       Здравствуй, — подумала Ромашка, просыпаясь. Ощущение какого-то тепла словно бы разлилось по ее телу. Тепла и… счастья? — Так вот, значит, кто… — она в который уже раз за эти дни опустила ладонь на живот.       Она была — почему-то — уверена, что не умрет.