Враг моего друга

      Она настороженно рассматривала мужчину в меховой ушанке и пальто. Он выглядел очень уж впечатляюще и, видимо, не имел возможности вымыться в дороге. Неужели ему не принесли воды для умывания или не показали, где ближайшая купальня? — Итак, я присяду? — Конечно, — кивнула Ромашка, и незнакомец осторожно присел на край кровати.       Бофур сказал, что он поможет. Что ж… — Думаю, мне стоит представиться чуть полнее. Уважаемый гном назвал мое имя, но оно тебе, видимо, ничего не сказало. Не бойся меня, ибо я друг и соратник Гэндальфа Серого, с которым ты, как мне известно, знакома. — О, вы друг Гэндальфа? — хоббитянка невольно расслабилась. — У меня к нему столько вопросов! Это он вас направил? — Мгм… нет. Меня попросил о помощи мистер Бофур.       Мистер Бофур? И не сообщил МНЕ?! — Не стоит на него злиться, — словно читая ее мысли, сказал Радагаст, — он сделал нужное дело. — Но все же хорошо. Я себя прекрасно чувствую! В последние недели просто замечательно, только душно иногда. — Вот оно и чудненько, вот и славненько, что хорошо. Так и надо, — пробормотал волшебник, шаря рукой где-то за полой пальто. Наконец с радостным возгласом он вытащил на свет деревянную трубку с длинным тонким мундштуком. — Ты согласна рассказать мне все, девочка? — Эээ… да, хотя тут особо нечего и рассказывать… — хоббитянка отчаянно покраснела. — Ну кто не знает, как дети появляются? — Вот и чудненько, вот и славненько… Тогда дыши глубоко.       Ромашка сделала глубокий вдох и приготовилась отвечать на вопросы, но мужчина набил трубку неизвестной сушеной травой с пряным запахом, подпалил и внезапно выпустил ей в лицо густую струю дыма. Хоббитянка закашлялась, на глазах выступили слезы — уж больно едок был дым.       И тут в ушах зазвучал ее собственный голос. И голоса другие: — Я плохо сплю, волшебник… — Хозяин умер, а теперь я убил и зверя… — Ты плачешь во сне, ты знаешь? — Торин, я твоя жена… — Потанцуй со мной… — Если бы ты только согласилась… Если бы ты только… — Сны — просто вымысел. Они не сбываются… — Я прошу у тебя свой дом… — Это ошибка, но она единственное, на что я надеюсь… — Она моя жена! — Спи… — Не хочу…       Метались тени вокруг нее: Гэндальф с такой же трубкой, Торин в венце и с мечом в руке посреди непроглядной тьмы, Бофур на ступенях лестницы Ривенделла, Воронья высота и снег, пылающий огнем, черный как смоль варг, пожарище в лесу… — И стоит огню взять в жены воду…       Балин с факелом посреди черной расселины, коленопреклоненные люди, волчий вой, плач и проклятия, снова Гэндальф — среди серых камней на развалинах неведомой крепости, Торин вместе с ней — и вот он пропадает во мраке, поля, полные спелой пшеницы, чертежи, Фили, кричащий в темноту, граница Шира… — Что вышло из союза хоббита и гнома… — Я плохо сплю, волшебник…       Два черных силуэта — большой и маленький — сгорают в пламени, по каменным ступеням медленно растекается темная густая кровь, корабль покачивается на волнах у пристани, она в венке из белых цветов, волчий череп с непроглядно-черными глазницами… И ГЛАЗ. Багрово-оранжевый, как живое пламя, он, казалось, заглянул в самую душу, пронзая хоббитянку холодом.       Она словно вынырнула из душного тяжелого забытья, резко распахивая глаза и с удивлением влетая в спокойное зимнее утро. — Что..? Что это было? — пересохшими губами с трудом произнесла Ромашка.       Радагаст осторожно убрал ладонь с ее лба. Лицо его было задумчиво. — Да, дела… — Что-то не так? — хоббитянка нашла в себе силы сесть. Голова кружилась. — Все так, девочка. Я не знаю, что ты видела — это сокрыто от меня. Но я не видел твоего ребенка, я видел только тебя. — Это плохо? — Это… — Радагаст покачал головой, обдумывая ответ, но так его и не нашел: — Я не знаю. Видения будущего туманны, ибо оно меняется каждый миг. И никто не знает, что именно возникнет перед нами. Ты хоббит, твой ребенок полугном… Возможно, его судьба еще не определена. — Это девочка, — почему-то вдруг сказала Ромашка. Она не собиралась рассказывать, само вылетело. — Вот как? — волшебник по-доброму улыбнулся. — Да, сегодня я видела ее. Она… смеялась. И после во мне как будто уверенность появилась, что все будет хорошо, — молодая женщина невольно улыбнулась, вспоминая то ощущение счастья. — Ну что ж, остается надеяться, что так и будет. Но я — с твоего разрешения, конечно — погостил бы месяцок-другой. Проследил, чтобы все было в порядке. — Мое разрешение есть у вас, — Ромашка поднялась и хлопнула в ладоши, призывая слуг. — Добро пожаловать в Эребор! Если у вас есть любые вопросы по комфорту и проживанию, все они будут улажены в соответствии с вашими желаниями, — она склонила голову, и волшебник, прижав руки к груди, покинул ее.       Каков ее срок? Два? Три месяца? Сейчас ей легче, бремя ее, кажется, не беспокоит. А будущее — а что будущее? Пшик. Нет ни его, ни прошлого — настоящее единственное, что реально. И в настоящем Ромашка жива-здорова. И пусть в видениях не было никакого ребенка, а была только кровь, да белая как полотно кожа, да безжизненно свесившаяся рука и рокотавший камень — все это только марево на воде, завеса тумана на рассвете, вещь зыбкая, ненадежная.       Он погостит. Последит. Все будет хорошо.       Эребор пробудился — теперь все переходы были ярко освещены, а по ним туда и сюда сновали гномы, недоуменно косившиеся на чудаковатого волшебника в смешной шапке. Волшебник, казалось, не обращал никакого внимания на них, целенаправленно спеша куда-то по своим делам.       Он и правда спешил, хотя времени у него было много — привычка, выработанная за дооолгие-долгие годы жизни. Интересно, кто-нибудь здесь догадывается, насколько чудовищно он стар?       Радагаст спустился в сумрачное помещение без окон, прихватив с собой факел. Свечи он нашел на одном из столов, и вскоре веселые язычки пламени подняли головы, разгоняя тени. Свитки и книги, скрепленные металлическими зажимами разрозненные листы бумаги, пергамента и даже бересты и, кто бы мог подумать, каменные скрижали! На тысячах полок, уходивших на такую высоту, что никакая свеча не могла бы разогнать царивший под сводами библиотеки мрак, они спокойно ждали своего часа — когда их коснется живая рука, чтобы узнать их тайны или окунуться в их грезу. Волшебник разыскал приставную лестницу, попутно пытаясь понять порядок расположения бумаг в секциях: однозначно не по датам и не по алфавиту. И не по теме — иначе экономические отчеты за год перед нападением Смауга не лежали бы рядом с легендами Дивного Народа.       Впрочем, что ему нужно? Знал ли он сам? В одном Радагаст был уверен точно — ему нужны свитки полузабытые, а то и забытые полностью. Свитки, которые не видели света не одно десятилетие. А в этой библиотеке, как и во всех других, на которые он нагляделся за бесконечно долгое свое существование, выполнялось одно негласное правило: чем чаще используются документы, тем ближе к уровню глаз находятся.       Он запрокинул голову вверх. Где-то там, в одном из бесчисленных переходов, на сумрачных верхних полках под толстым слоем пыли находится то, что ему нужно.

***

      Дни тянулись привычной чередой. Наступила самая длинная ночь в году — и закончилась. И солнце вновь стало вставать все раньше и раньше. Переменилась погода: все больше было солнечных морозных безветренных дней и все меньше серых снежных… — Знал бы ты, Хаст, как я хочу куда-нибудь выйти! Просто проехаться на пони! Гоблин раздери их дурацкие правила! — прорычала хоббитянка, с ненавистью разглядывая очередную стопку бумаг на подпись: — Зима же, Эребор закрыт. Откуда это все берется?       Гном под таким напором от обычно доброжелательной маленькой королевы, казалось, растерял последний словарный запас. — Г-г-госпожа, здесь переписка… просьба одобрить брак… отчеты по шахтам… статистика по больным, их стало м-много… — его голос совершенно стих, он опустил глаза вниз.       Ромашка вздохнула. Хаст ей нравился, но пояснить ему, что она не откусит ему голову и вообще не кусается, и что порой ей нужно, чтобы с ней спорили, не было никакой возможности: глаза гнома сразу округлялись, лицо приобретало свекольный оттенок и он начинал заикаться. Никуда не годится! — Заболевших много? Ты знаешь что-нибудь о предыдущих годах? — Простуд зимой всегда много. Но в последние дни лекарь, кажется, сильно озабочен. Вот здесь даже… — Хаст зашуршал принесенными бумагами, — его прошение использовать ваши травяные запасы, ваше величество.       Хоббитянка всмотрелась в лист: четким уверенным почерком без завитушек — на всеобщем, чтобы ей было понятнее — Асклей просил разрешения взять у нее сушеной красавки. Ромашка нахмурила лоб. — А он что-то говорил о симптомах болезней? — Сказал, что какая-то серьезная простуда в этом году, но просил передать вам, чтобы вы не беспокоились. — А чего сам не зашел? Я его уже… да, две недели не видела. Так занят? — Не могу знать, ваше величество. Но он постоянно пропадает в больничном крыле. — Что ж, надеюсь, он действительно справится… И не заболеет сам. А что про брак? — Рудольф, шахтер — он пожилой уже, потому и остался — просит вашего одобрения на брак с Мирой, дочерью Гунда, стража Эребора. Раньше этими делами занимался король, а сейчас… — Значит, у гномов нужно разрешение для женитьбы? — что-то новенькое, о таком Ромашка еще не слышала. — Конечно. Король может запретить — и тут уж ничего не попишешь… — Но… зачем? Зачем запрещать? Если молодые любят дуг друга… — Бывает, что родители против этого брака — и тогда, выслушав их доводы, правитель может передумать, а бывает, что за будущим мужем водится что-то нехорошее, о чем не знают родственники невесты, но осведомлен повелитель… Если позволите, то Миру родители выдают за деньги: нет у них любви. — Раз нет любви, а у невесты еще и денег, зачем ему… — Ромашка заглянула в прошение, — Рудольфу жениться на ней? — Чтобы завести детей. Она молода. — Все, как дома, — едко усмехнулась хоббитянка, откладывая бумагу. — Хорошо, я поговорю с обоими завтра. Ты сможешь привести их после утренней трапезы? Без родителей девушки. — Будет сделано как вы велите, госпожа. — Отлично! Так здорово, что есть под этой горой тот, на кого можно положиться, — на этих словах, произнесенных беспечным тоном, Хаст отчего-то закашлялся, прикрыв рот ладонью. — Вот отчеты по шахтам. Выработка руды, выплавка металла в слитках, а самоцветы отдельно, — он разложил оставшиеся листки на две стопки, и Ромашка, не особо вчитываясь, подписала все. — Задействована всего одна печь из трех, госпожа. После того, как гномы ушли, имеющихся мощностей слишком много… возможно, стоит загасить огонь в остальных двух на время? — Нет, — хоббитянка, обычно не вмешивавшаяся в горное дело, в этот раз была категорически против. — Они зажжены от драконьего огня. Чудо, что они выдерживают такую температуру, но пусть горят! Мало ли… Говорят, Смауг был последним, огня больше взять негде.       Она отпустила счетовода, разглядывая письмо Асклея. В последние дни ее навещал только Радагаст, а не лекарь. И он, похоже, занимался явно не простудами…       Она попросила Шерру сопровождать ее, и вдвоем девушки не торопясь двинулись в больничное крыло Эребора. Гномья принцесса, как оказалось, тоже ничего не слышала росте заболевших, но Ромашка, в этот раз не несясь сломя голову по очередной какой-нибудь идее и зная, куда смотреть, обратила внимание, что в безлюдном королевстве стало совсем мало встречных. Неужели сидят в своих покоях?       На ней был подаренный Торином мех варга, которой обработали, приделали застежку, и теперь Ромашка могла носить его как плащ. И носила. Живот, прежде незаметный, стал расти, и пока еще это удавалось прятать тугой шнуровкой да натягиванием юбок повыше, но хоббитянка сомневалась в этих методах. Она знала, что чем дольше тянет с объявлением беременности, тем больше кривотолков пойдет, но также знала, что в любом случае Даин посеет зерно сомнения в отцовстве этого ребенка, пока Торин не вернется. А значит, чем дольше хранится ее секрет, тем дольше она проживет спокойно. За измену положена казнь, но она была уверена, что казнить ее точно никто не станет — приговор выносит только король, а Торин определенно не станет этого делать. Однако вынести ей хотя бы мозг королевский брат сможет, это уж точно.       Гномья армия медленно продвигалась в снегах — в этом году была необычно снежная зима, — командиры отрядов ссорились по мелочам, но быстро приходили к согласию, племянники сообща творили дичь во всех встречных поселениях, но ничего критичного, и в письмах Дубощит не мог сообщить ей ничего нового. Она предупредила его о полученных сведениях об орках, и он успокоил ее, что разведчики давно об этом знают. Ромашка скучала по нему — все-таки очень она привыкла, что он всегда рядом — но писать об этом не могла. Что ему ее скука и привязанность? Главное — сообщать необходимые сведения, ежели такие появляются. Поэтому письма ее выходили весьма сухими, подчеркнуто канцелярскими. Если бы она знала, что Торину не менее тяжело дается разлука, чего он, само собой, не показывает никому и о чем тоже молчит в письмах, возможно, тон ее стал бы мягче. Но получалось как получалось — оба тосковали, не умея выразить эту тоску, и каждый опасался, что наскучит другому.       Ромашка взяла Шерру под руку, в зябком коридоре с удовольствием ощущая ее тепло. Время шло, и страх от возможных последствий досадного недоразумения прошел, притупился. Но хоббитянка не забывала, как относится с ней гномья принцесса, и старалась по возможности ее приободрить, быть с ней ласковее и смотреть, чтобы она надолго не оставалась одна. Шерра была ей благодарна за ее заботу и за то, что она не оттолкнула ее, хотя могла бы и этого требовали от королевы обстоятельства. Чем больше проходило времени, тем невыносимее ей становилось и находиться рядом с Ромашкой, и быть вдали от нее. Она, едва-едва выйдя из подросткового возраста, впервые вступала в мир чувственности, и, как обычно это бывает с молодыми, первый поток чувств, вдруг пробудившихся в ней, ошеломил ее своей силой и остротой: где, в каких песнях сказано, что любимое существо может причинять такую боль лишь одним своим видом? Где написано, что даже тень ее запаха может лишить сна, а касание ее локона на ветру — заставить забыть, что нужно дышать? Шерре казалось, что она сходит с ума: ей, в ее клетке из обычаев и правил хорошего поведения, всю жизнь было не жарко и не холодно, а нынче становилось вдруг то жарко, то холодно, то все сразу, ее мучила бессонница, мысли роились вокруг нее подобно встревоженным пчелам, и то ли они гудели, то ли гудела голова… И сейчас, когда маленькая рука хоббитянки обвивала ее руку, когда тонкая ладонь сжимала ее плечо, Шерра чувствовала, что в тех местах, где она ее касается, горит огонь — так это было… больно? Да, почти на грани боли. И она вела маленькую королеву осторожно, чтобы она не споткнулась, не запуталась в длинных юбках своего тяжелого платья; она бы несла ее, если бы можно было! И лицо ее выражало — Махал знает, каким трудом! — вежливое равнодушие.       Девушки неторопливо спустились к палатам врачевания, расположенным внизу, на первых ярусах, подальше от жилых комнат и трапезных и поближе к воздуху. Туда по весне должны были прорубить отдельный вход с улицы — их с Оином план, который они не успели осуществить летом, — чтобы здоровые не смешивались с болеющими. — Доктор не велели... — страж у дверей поклонился пришедшим, но Ромашка не остановилась, входя внутрь.       Полутемный длинный и широкий коридор был освещен не слишком ярко. Здесь не было «палат» — стен и дверей, только серые занавеси, отделявшие кровати и проходы между ними, кажется, те самые, знакомые ей после Битвы Пяти Воинств.       Ромашка и Шерра замерли на входе, привыкая к сумраку и не решаясь вступить внутрь. Зловоние витало здесь несмотря на дополнительные вентиляционные шахты — запах больных тел, рвоты и нечистот. Раздавалось кряхтение, слышались тут и там мерные стоны, кто-то метался в бреду, где-то журчала вода… Помощники лекаря — в странных серых масках на лицах, с убранными под серые косынки волосами, в серых хламидах и белых передниках, неслышными тенями сновали повсюду. Курились какие-то травы, но тщетны были усилия перебить запахи, однако серый дым, стелясь по серому коридору, навевал ощущение потусторонности, словно они попали в совершенно другой мир. Но это и был совершенно другой мир — мир болезней и скорби. — Это не похоже на обычную простуду, — прошептала Шерра, невольно теснее прижимаясь к Ромашке. Хоббитянке и самой было не по себе.       Она шагнула вперед, ведя с собой принцессу, и окунулась в серый дым. Кто-то закашлялся справа от них и чуть слышно попросил воды. Ромашка решительно отдернула занавеску и присмотрелась. На простынях из небеленого полотна лежал гномий мальчик лет двенадцати, не старше. Темные волосы разметались по подушке, насколько прядей прилипло к покрытому испариной лбу. Хоббитянка осторожно коснулась его щеки рукой и тут же ее отдернула — жар его обжигал. — Пииить, — просипел он растрескавшимися воспаленными губами, чуть приоткрыв глубоко запавшие глаза в окружении черных теней.       Королева взяла c приставной тумбочки каменную чашу и отлучилась к фонтану чистой холодной воды, установленному в центре. Наполнив емкость и вернувшись, она смочила руку, протирая горячий лоб ребенка, и когда он вновь среагировал на ее присутствие, поднесла чашу к губам. Он, приподнявшись, начал было жадно пить, но после нескольких глотков силы вдруг оставили его, и он упал на подушки, резко погрузившись в забытье.       Шерра стояла в стороне, расширенными глазами глядя на него и не решаясь даже пошевелиться. Руки она прижала к груди в жесте какой-то бессловесной мольбы.       Ромашка поднесла к лицу мальчика свечу, чтобы осмотреть его. Кожа приобрела какой-то пепельный оттенок, глаза ввалились, под глазами проявилась чернота, а губы искривились в гримасе горечи. Черты лица, у детей обычно мягкие и округлые, заострились, и мальчик походил скорее на старичка. Она откинула простыню, обнажая тело, облаченное в длинную сорочку, коснулась пальцами шеи, приложила руку к груди, ощупала живот, ноги… — Ваше величество, что вы тут делаете?! — резкий окрик прозвучал чужеродно в этом приглушенном царстве полусвета и полузвука.       Ромашка и Шерра вздрогнули ненароком. Хоббитянка обернулась и увидела Асклея. Лицо лекаря тоже пряталось под маской, как у его помощников. Он схватил девушек под руки и буквально потащил к выходу. Шерра подчинилась, потому что так ей говорило воспитание, а Ромашка, хоть и попробовала сопротивляться, не имела возможности вырваться из железной гномьей хватки. — Что вы себя позволяете? — прошипела хоббитянка, пытаясь упереться ногами, но Асклей даже не заметил ее усилий. — Как вы смеете?!       Он остановился только по ту сторону дверей, приказав стражу плотно закрыть их и до его возвращения никого не впускать, затем обернулся к девушкам.       Его лицо было утомленным и даже изможденным, но маски он не снял. А вот глаза смотрели все так же ясно. — Ваше величество, — устало проговорил гном, — и ваше высочество, впредь я бы попросил вас согласовывать со мной все визиты в больничное крыло. Я понимаю, сколь нелепо звучит эта просьба — вы принадлежите королевской семье — но прошу вас, ради вашей же безопасности… — Что у вас… у нас происходит? — Пройдемте в ваши покои, я все расскажу. Здесь, — он кивнул на стража, — слишком много ушей.

***

      В покоях Ромашки лекарь развил кипучую деятельность: Берта, Рина и Керра были переселены в другие покои и им строго-настрого запрещалось пересекать условную черту, которую он обозначил, в ближайшую неделю. Ромашке и Шерре было велено оставаться вместе в комнате, и он порадовался, что кровати с лихвой хватит на двоих. Сюда же в комнату перенесли вещи принцессы, ее рукоделье и некоторые книги. По распоряжению Асклея в разных углах комнаты установили дополнительные жаровни, над которыми на специальных крепящихся пластинах курились какие-то пахучие травы. — И много, много воды. Дважды в день ее величество и ее высочество должны обмываться полностью, должны много пить, и вода всегда должны быть свежей. С кухни носите все, что сочтете нужным, но чтобы непременно была зелень или сушеные фрукты. Впрочем, я сам распоряжусь. Если на их теле появятся какие-то образования, вы должны немедленно сообщить мне, ясно? — он стоял перед испуганными служанками, подняв указательный палец. Гномки слаженно кивнули. — Отлично. Вы впредь должны облачаться поверх одежды в маски, косынки и передники перед тем, как войти в королевские покои, а после — снимать это все и оставлять у входа. Каждую ночь вещи до́лжно замачивать в спирте и уксусе. — Но господин, зачем? Ее величество чем-то серьезно больна? — дрожащим голосом спросила Берта. Меры предосторожности нагоняли на нее страх. — Я надеюсь, что нет, и через семь дней мы это выясним точно. И помните, девушки, все свое свободное время вы должны оставаться в комнатах. Я не уверен точно, как передается эта болезнь, но если я прав, лучше вам пока не общаться с другими гномами, а особенно с детьми!       Когда Асклей отпустил служанок, он наконец обратился к принцессе и королеве, смирно сидевшим на кровати Ромашки, чинно сложив руки на коленях. Ромашка была взволнована, но не испугана. Она с одобрением глядела на бурную деятельность Асклея, уже догадываясь, что в Эреборе какая-то эпидемия. Что ж, если все изначально складывается хорошо, то рано или поздно обязательно пойдет наперекосяк. Если в Эреборе поселилась какая-то зараза, значит, поход в Морию должен завершиться успешно. Просто по закону равновесия. Настроение ее было в этот момент даже философским.       Но когда Асклей заговорил с ними, рассказывая, что и как нужно выполнять, наставляя, какие травы и по каким часам пить и на что обращать внимание, Ромашку оставила ее отрешенность. Она нервно скинула с плеч мех, ощутив прилив жара, а затем, уже через мгновение, почувствовала озноб, снова пытаясь закутаться в свой плащ. — Что с красавкой, которую вы хотели взять? Эта зараза… от нее умирают? — Да, ваше величество, — Асклей выдержал паузу, собираясь с мыслями и обдумывая слова. С королевой он мог говорить откровенно, но принцесса Шерра… Ему не хотелось ее пугать без причин: за свою практику он пришел к убеждению, что заболевший, но не теряющий бодрости и надежды гном чаще легче переносит самый тяжелый недуг. Но смолчать… как тут смолчишь? — Я провел анатомирование двух тел — оба пожилые мужчины, истощенные длительными страданиями дряхлости, скончались позавчера. Пораженные болезнью органы и множественные гнойники по всему телу — вот что я видел. И почти зажившие мелкие укусы на ногах.       Ромашка поднесла руки ко рту, вскочив с кровати. — Вы уверены? — зрачки ее расширились, почти скрыв зеленую радужку и придав хоббитянке какой-то нездешний вид. — Да, ваше величество. Сомнений нет… — Мой… мой ребенок — что будет с ним? — Я надеюсь, вы не успели заболеть. Я уверен, что после первичного заражения болезнь передается от гнома к гному — и к хоббиту — через зараженный заболевшими воздух и их выделения. Вы недолго находились там, а у мальчишки, которого вы поили, не было изъязвлений. Я надеюсь на лучшее, и по прошествии семи дней нам все станет ясно. — Что ж… — хоббитянка взяла себя в руки. Что толку от паники? Выпрямив спину, она взглянула на лекаря без страха. Почти. — Что ж… Вы можете взять все, что угодно из моих запасов. Красавка* учащает редкое сердцебиение умирающих, что порой позволяло вырвать их из смертной тени. Да вы и сами, верно, знаете. Но мы с отцом ранее применяли ее только на животных. И еще… листья кукурузы**. Настойка помогала, когда корова или лошадь при родах теряла много крови… И не только. Отец пару раз давал ее умирающим хоббитам, и их сознание ненадолго прояснялось, бледные лица розовели. Но лекари — те, кто лечит хоббитов, а не животных — были настроены против его опытов с травами, и мы никому не говорили, что делаем.       Асклей невольно хмыкнул. Опыты! Королева гномов ставила опыты на хоббитах - вот так номер. — Очень интересно, я не знал об этом эффекте. И, надо думать, он бы нам, конечно, пригодился — многие болеют очень тяжело… — Я запишу для вас все, что узнала о травах от папы, и завтра же передам. Но знайте, что это все результаты экспериментов, в медицинских книгах этого нет. Я надеюсь, хоть что-то поможет. — Я был бы признателен, ваше величество, — лекарь поклонился, уходя.       Ромашка напоследок попросила его пригласить к ней Бофура. Напомнив про условную черту, Асклей скрепя сердце согласился отыскать гнома, с чем и покинул девушек.

***

      Бофур стоял в ночной страже, а после проверял посты и разбирался с кой-какими бумагами, так что когда его нашел лекарь, он спал в надежде вырвать у уже второго бессонного дня хоть пару часов на отдых.       Взволнованный тоном Асклея и самим фактом того, что лекарь зовет его в покои королевы, он наскоро натянул сапоги и как был — в штанах и рубашке, пригладив рукой встрепанные волосы — почти бегом направился в королевское крыло. — Стой, не подходи близко, — Ромашка, на первый взгляд живая и здоровая, удержала его, вытянув руку вперед. Он послушно остановился на узкой полосе камня, не ступив на пушистый ковер. Хоббитянка сделала несколько шагов навстречу, оставив между ними внушительную дистанцию. — Мне нужно… чтобы ты позаботился о детях! — ее голос на первый взгляд был спокоен, но на второй становилось понятно, что королева на грани тихой истерики, и только неимоверная сила воли, которой на удивление отличаются хоббиты, позволяла ей держать себя в руках. — Что случилось? Что с тобой… с вами? — он заметил в глубине комнаты принцессу Шерру. Гномка потерянно сидела в кресле и тихо плакала, вытирая слезы тонким белым платком. — Слушай меня, Бофур! Ни разу ты меня не подвел, потому я и хотела, чтобы ты пришел. Я прошу у тебя всего неделю — неделю, в течение которой ты позаботишься о детях и возьмешь на себя все мои обязанности. Нет, не перебивай, — она качнула головой, и из высокой прически, увитой нитями с голубоватым жемчугом, выбилась прядка, беспомощно повисая на спине. — Дети не должны приходить ко мне. Я их люблю — скажи им это, скажи! И ты должен сказать Дис и Радагасту… И Даину, — она вздохнула, украдкой обернувшись к Шерре. — Да, Даину тоже.       Он очень четко запомнил этот момент: полумрак комнаты с багровыми отсветами жаровен, хоббитянку, вопреки беременности, казалось, исхудавшую пуще прежнего, в темно-синем платье со сложным цветочным орнаментом, выполненным серыми нитями, ее страшную бледность, дрожащие губы и почти черные глаза — словно бездонные колодцы.       Он очень четко запомнил момент, когда спокойным — и оттого жутким — голосом она произнесла эти неумолимые слова: — Это черное поветрие, Бофур. В Эреборе чума.       Тишина упала на него, словно бетонная плита, вызывая желание согнуться, съежиться от прозвучавших слов. Он хотел шагнуть к ней в смешной попытке успокоить и защитить, но она только покачала головой, вновь вытянув вперед руку.       Нельзя.

***

      Ромашка подошла к потерянной Шерре, кончиками пальцев приподнимая ее лицо и стирая слезы. — Не бойся, принцесса Железных холмов. С нами все будет хорошо. И прости меня, что я отвела тебя туда. — Нет, не извиняйся! Мне не за что тебя прощать, — гномка приподнялась и встала рядом с ней.       С балкона хорошо просматривалась заснеженная пустыня. Они стояли на ледяном ветру в открытых платьях, почти не чувствуя, как мороз кусает обнаженные плечи. Девушки держались за руки, словно бы это помогало им встретить удар судьбы.       Ромашке казалось, что прямо сейчас над ними, в непроглядной черной вышине, вращаются гигантские шестерни, взвешивая и рассчитывая шансы. _____ *Красавка, она же atropa belladonna - содержит атропин. Опуская всю лишнюю фармакологию, учтем только пару эффектов: учащение сердцебиения и сокращение секреции различных желез. **Листья кукурузы содержат адреналин. Опять же, не вникая в фармакологические дебри, запомним только эффекты сужения сосудов и перераспределения крови, что улучшает кровоснабжение жизненноважных органов и повышает давление.