Горечь победы
1 февраля 2015 г., 20:47
Ромашка сидела на полу своей комнаты, бездумно глядя в огонь, и дети затаились на кровати, стараясь даже дышать через раз. Они испугались, когда она вошла в комнату, словно бы не заметив их, распространяя сладковатый запах смерти и резкий — крови. А еще они помнили, как буйствовала гора, обрушивая внутрь себя лестницы. А затем все стало как было, только Ромашка ушла.
А сейчас вот хоббитянка сидит у огня, больше всего напоминая статую, сидит давно, и даже не пошевелилась за все это время.
Ромашке было холодно. Словно это в ее грудь вошел ледяной металл, вошел да и остался там. И теперь никак его не достать, никак не отогреться. Не вдохнуть.
Торин кричал ей «убирайся, когда эти родят». И она уйдет. Пайти еще беременна, но Оин позаботится о ней. Уйдет завтра. А сегодня побудет наедине с огнем.
Достала из котомки книгу, раскрывая ее на коленях. Попыталась уйти в «Сказания», но текст почему-то не получалось разобрать. Размывался.
И тогда, прижимая к груди книгу, заплакала. Беззвучно — лишь чуть вздрагивали плечи. Выплескивая со слезами всю душу, что еще оставалась у нее, изо всех сил желая не-быть. А когда она затихла, заплакали дети.
***
— Завтра! Все завтра, — рявкнул Торин, с размаху захлопывая дверь. Он устал. Он хотел побыть один. Все переговоры, договоры, перемирия, все — завтра. И Трандуила он выслушает, и Барда, и Бильбо даже, но только не сейчас! Он предвкушал скорый сон, который хоть немного прояснит гудевшую голову, но сон бежал его. Сжалилась лишь легкая дрема, мягко опускаясь на кровать. Торин боялся закрывать глаза, потому что перед ним все стояла Ромашка, бледная, холодная, дрожащая, в окровавленном платье. Равнодушная. И в ее волосах серебрились снежные нити. Он боялся тишины, потому что в ушах все звенел ее крик, провожавший Осквернителя в последний путь. Он сделал все правильно. Он отомстил за свою родню, отомстил за свой народ, отправив извечного врага в пропасть. Но почему так кричала хоббитянка? И почему затем не произнесла ни слова? Торин перевернулся на бок, накрываясь одеялом с головой, надеясь, что хоть это поможет остановить безумную круговерть мыслей. Она плавилась с ним в одном огне, огне безумия, спасая его разум. Она бросилась к нему там, на льду, спасая его тело. И этот ребенок, который что-то перевернул внутри… Что же он сделал не так, что? Почему она единственная словно не рада общей победе, такой долгожданной победе, победе, доставшейся столь дорогой ценой? Она ведь, кажется, стремилась к тому же, стремилась к миру, который — вот он — теперь вокруг них. Торин вздохнул, понимая, что не заснет, и, поднявшись, прошагал к стоявшему у стены шкафу: для успокоения нервов там хранилась заветная бутыль с чудодейственной настойкой. Гном плеснул на дно бокала чуть красноватой жидкости, пролив несколько капель, когда в долине с тоской завыл варг.***
Ромашка встала рано: в Эреборе все еще спали. Наскоро расчесалась, заплетая косу, накинула на плечи плащ и взяла котомку. Дети сопели, прижавшись друг к другу под теплым одеялом. Хоббитянка положила на подушку два красных яблока, украденных с кухни: непонятно, откуда эти яблоки взялись там зимой, но детям полезны фрукты. Постояла немного на пороге, оглядывая свою комнату, и вышла за дверь. Что-то произошло с ней вчера. Ничего не хотелось, совсем ничего, и даже ни о чем не мечталось. Только в Эреборе стало тяжело находиться. А еще так странно было думать, что Азога больше нет… Он ведь всегда был — а теперь нет. И никогда не будет больше! Это и есть смерть? Она ведь его не часто и вспоминала. Но от воспоминаний немного бросало в жар. Особенно там, на реке… Ромашка спешно спускалась по лестнице, и Эребор больше не смел ее удерживать. Знал — не получится: она все равно уйдет, или через ворота, или в пропасть. И она ушла. Гора медленно распахнула перед ней массивные ворота. Сощурившись от яркого света, хоббитянка поспешила вперед, туда, где чернели руины Эсгарота. Озеро замерзло, и по льду она сможет добраться до границ Лихолесья. А потом — к Беорну. Если кого ей сейчас и хотелось видеть, так это косматого человека. Ромашка шла не оглядываясь и не видела, что ворота так и остались открытыми.***
Умытые и причесанные гномы уже собрались в тронном зале, ожидая Торина. Фили и Кили сожалели, что битва так быстро закончилась, что они так и не сумели, как им казалось, проявить себя в должной мере. Балин, окрыленный успехом похода, хотел не позже, чем через год, выступить к Мории, чтобы вернуть гномам еще одно королевство. Дори подумывал, чем бы заняться в мирное время таким, что принесло бы денег, а остальные же просто радовались и обсуждали предстоящую пирушку по случаю победы. Разрешения начальства получено не было, но гномы не сомневались, что король согласится. Торин размашистым шагом вошел в зал, и гномы склонили головы. — Ну будет, будет, — король подошел к ним, смущенный этим поклоном. — На сегодня у нас много дел! Давайте начнем. С Барда, пожалуй… Он сел на трон, поправив полы плаща. Никаких богатых одежд на нем не было, не было даже короны: все та же синяя туника, те же штаны и сапоги, тот же плащ, что сопровождали короля в походе. «Начать с Барда» не получилось: в зал торжественно вошла большая делегация, состоящая из людей, эльфов, Бильбо и Гэндальфа. Торин нахмурился: они и теперь решили показать, что его ни во что не ставят? — Не печаль чело свое, вернувшийся король! — пафосно начал Гэндальф, вскидывая руки, и Двалин, стоявший возле трона, поморщился. — Возрадуйся, ибо воцарился мир! — Гэндальф, а нельзя ли попроще? — спустил мага с небес на землю Торин. — Тогда я рад видеть тебя здесь целым, невредимым и нормальным. И надеюсь, что вы все наконец-то выслушаете друг друга, — ворчливо, по-домашнему как-то буркнул волшебник, отходя в сторону. — Я поздравляю короля Эребора с обретением и трона, и дома! — вперед вышел прекрасный Трандуил, легко склонив голову. — Надеюсь, наши добрососедские отношения будут лишь крепнуть, и, возможно, мы положим конец вражде эльфов и гномов. — Благодарю тебя, Трандуил, — важно отвечал с трона Торин. — Надеюсь, после того, как этот трон восстановят окончательно, вражде и правда придет конец, — едва заметно ухмыльнулся он, намекая, что в спинке не хватает какого-то определенного камня. — Залог нашего доверия тебе здесь, король, — шагнул вперед Бард, держа в руках черную каменную шкатулку. Бофур принял ее из рук лучника и отнес к трону. Торин с волнением откинул крышку и взглянул на лежащий внутри камень. Аркенстон засиял в свете факелов, переливаясь всеми цветами радуги, и королю неожиданно сделалось тепло. Его сердце вновь на месте. Он улыбнулся, передавая шкатулку гномам. Надо бы как можно скорее вделать его в спинку трона. — Думаю, я удовлетворю вашу просьбу о помощи, — важно кивнул Торин, пряча улыбку. — Пока что люди могут временно обосноваться в Эреборе: королевство большое, места хватит. Заодно поможете нам починить то, что давным-давно разрушил дракон. А как придет весна, сообща восстановим Дейл и Эсгарот. Бард почтительно поклонился, отходя назад, а Торин почувствовал какое-то неудобство. Чего-то не хватало… Он оглядел стоящих в зале и нахмурился: Ромашка отсутствовала. Она сейчас должна была бы со своей вечной непосредственностью выдать что-нибудь громкое и радостное, но этого не произошло. Этого-то и не доставало. Впрочем, скорее всего она с женщинами и детьми. Им она нужнее сейчас. — Трандуил, у нас есть для тебя подарок, — кивнул король гномам, и Нори вынес большую хрустальную шкатулку с откинутой крышкой. Внутри, на темно-синем бархате сверкало и переливалось ожерелье небывалой красоты… Трандуил благоговейно принял шкатулку, глядя на прекрасные камни, белые, как лик той, что сейчас среди звезд. — Благодарю… — голос эльфийского владыки дрогнул, ломая лед. Трандуил тоже обрел свое сердце.***
Когда делегация с шумом удалилась, король поднялся с трона, намереваясь разыскать Ромашку и поговорить с ней. Потому что что-то было неправильно. — Торин… — прозвучал тихий голос. Гномы обернулись и увидели в неосвещенном углу зала притаившегося хоббита. Бильбо медленно вышел на свет факелов. — Торин… Он так и стоял, глядя на короля, глядя на гномов, не зная, что сказать и как оправдаться. Хоббит готов был сгореть от стыда за содеянное, и в то же время чувствовал, что где-то был прав. — Торин… Торин размашисто шагнул к нему и вдруг обнял, крепко-крепко сжимая могучими руками. Бильбо опешил, не смея даже улыбнуться. — Прости меня… — Ты предал меня. Но ты не хотел войны. Я, признаться, не ожидал от тебя такой решительности, размазней считал, — хохотнул Торин. — Я… да, наверное… И орки, и все эти армии внизу, а ты словно бы не замечал ничего, готовясь запереться в Эреборе… Не знаю, что на меня нашло. Наверное, если бы Ромашка тогда осудила меня, я бы не ушел. Но она поддержала, и я решился. — Ромашка? Она знала? — неожиданная новость. И не самая приятная. — Да, я рассказал ей, когда она собиралась покинуть Эребор. — Покинуть Эребор? — да это просто день сюрпризов! Бильбо прищурился, глядя на Торина: — А где она, кстати? — Одна из женщин родила, скорее всего хоббитянка с ней. Увидитесь на пиру, не переживай, — хмыкнул король. — Не увидятся, — подал голос Бофур, выходя вперед. — Ромашка ушла. — Ушла? Куда ушла? Когда? — Утром на рассвете вышла за ворота и направилась в сторону Эсгарота. Ее сумка была при ней. Не спалось мне, на балкон вышел подышать, вот и увидел… Наверняка домой отправилась, — ответил гном, уже для себя решивший, что по весне, когда Эребор восстановят, он непременно навестит Хоббитон. — И никто мне не сказал?! — зарычал Торин, гневно посмотрев на свой отряд. Затем вышел из тронного зала, хлопнув массивной дверью и оставив всех в недоумении. — Что с ним? — спросил удивленный хоббит. — На этот вопрос тебе не ответит даже он сам, — улыбнулся Балин. — Пойдемте-ка, подыщем более-менее просторную залу для пира. И целую. Только представьте, какую ораву придется уместить!***
Торин взбежал по ступеням вверх, распахивая дверь в Ромашкину комнату. Дети испуганно жались к камину, со страхом глядя на разъяренного гнома. — Сам король… — прошептала девочка мальчику, и король услышал ее, перевел взгляд на детей и смягчился. — Не бойтесь меня, я вовсе не такой страшный, — стараясь казаться беззаботным, улыбнулся он малышам. — Скажите мне, где Ромашка? — Не знаем. Когда мы проснулись, ее уже не было, как и вещей, — ответил мальчик, осмелев и отлипая от каминной стенки. — Она вчера плакала очень. — Да, мы даже испугались… — Она вернется? — Она больше не будет плакать, правда? — Это ты ее обидел? Торина буквально засыпало детскими вопросами, на которые он не знал ответа. — Верни нам Ромашку. Ты же король, да? Ты же все можешь? Короли ведь все могут! — топнула ногой беловолосая девочка. — Прикажи ей вернуться! Гном вздохнул. Если мерилом королей является всемогущество, то он явно не дотягивает… — Она очень давно не приходит… Она никогда не оставляла нас так надолго, — нахмурился мальчик. — Я помню, как мама пела песню, когда укладывала нас спать… Песню помню, а маму — нет. Я был очень маленький, а сестра еще меньше… И Ромашка нам песню пела. А больше никто. Вдруг она — наша мама? Если она опять потерялась, нужно ее найти! Ей вчера так плохо было… — Идите-ка сюда, — Торин взял малышей за руки. Подумать только, если бы не одна странная хоббитянка, возможно, этих малышей бы уже не было… — Давайте я прогуляю вас до кухни! Если вы с утра тут сидите, должно быть, зверски проголодались. — Не только! — нетерпеливо приседая на одной ножке, пожаловалась девочка. Король только вздохнул: дети, оказывается, требуют так много внимания! — Ну что ж, сперва прогуляемся до туалета. Надеюсь, вы дотерпите.***
На кухню Торин пришел такой уставший, словно камни тягал или день отработал в кузнице. Малыши, справив свои потребности, совершенно развеселились, кажется, забыв, что перед ними суровый король. Девчушка как по лестнице взобралась по его кольчуге на шею, да там и устроилась, свесив ноги и помахивая ими перед лицом гнома. А мальчишка, подпрыгивая, повисал на его руке, радостно визжа, когда Торин проносил его через несколько ступенек. К кухне он оглох, издергался и натер себе кольчугой шею. Ну Ромашка, нашла, когда уйти! Бомбура не было, вообще никого на кухне не было, и Торин задумался, чем бы детей накормить. Они не капризничали, видимо, в Эсгароте жизнь их была далеко не безоблачной. Нашелся картофель. Хоть что-то! Без мяса, конечно, не еда, но ему нужно вернуть хоббитянку. У него нет времени. В качестве компенсации он разрешит детям присутствовать на пиру. — У вас что же, совсем имен нет? — обратился к ребятам гном, пока картофель побулькивал в котле. — Нет. Или есть. Мы не знаем, — мальчик равнодушно пожал плечами, видимо, отсутствие имени его не особо волновало. — У вас тут хорошо! Тепло и сухо, и даже помыться можно. У нас в городе везде сырость была, сестренка болела постоянно… А тут ей нравится. Беловолосая девочка выстукивала деревянной ложкой по столешнице какой-то ритм, задумчиво глядя на огонь. Торин в который раз поразился, какие эти дети белые. Дети, несомненно, человеческие. Но волосы и кожа… цвета снега! Никогда такого не встречал… — Будешь Исой? — обратился он к девочке. Та удивленно посмотрела на него: — Исой? Это… это имя, что ли? Торин кивнул, и девочка, на миг опешив, вдруг сорвалась с места, обежав стол, и вскарабкалась гному на колени, обхватывая тонкими белыми ручонками шею. И завизжала! Торин дернулся, пораженный внезапной звуковой волной, и отпрянул. — Тише, тише… Умоляю, не кричи так только… — Ты дал мне имя! Имя! — продолжала вопить новонареченная Иса в многострадальное ухо, и Торин только вздохнул. Как Ромашка, только в разы громче. Теперь понятно, почему дети к ней тянутся. — А я? — обиженно надул губы мальчишка. Король задумался, внимательно его изучая. — Придумай ему хорошее имя, пожалуйста, — зашептала девочка все в то же ухо, которое шепот теперь разбирало с трудом. — Он всегда обо мне заботился, всегда защищал. — Защищал… Защитник, значит? Эльхазом будешь? Так и переводится — «защитник», — улыбнулся Торин. Малыш улыбнулся в ответ, не рискуя повторить маневр сестры, но совершенно счастливо прижимаясь щекой к гномьей ладони. — А мое что значит? — подала голос любопытная девчонка, поудобнее устраиваясь на плече Торина. — Льдинка. Ты белая как льдинка, а вырастешь — станешь такой же твердой. Главное не становись холодной, а то разобьешь сердца многих мужчин, — усмехнулся гном. — А там картошка пожарилась, — сообщила польщенная девочка, с высоты Торинова плеча заглядывая в котелок. Король чертыхнулся, ссаживая Ису на лавку и подлетая к котлу. Картошка действительно пожарилась.***
Бомбур наконец появился, и Торин с облегчением передал непоседливых детей толстяку, сообщив, что теперь они не «сиротки», как называл их Бомбур, а Иса и Эльхаз. Оборачиваясь с порога, король с ужасом увидел, что вертлявая Иса раскачивается на рыжей бороде как на качелях. Мысленно пожелав Бомбуру выжить, Торин поспешил к выходу.***
Ног Ромашка уже не чувствовала. Почти как вчера. Почти… Потому что вчера Азог — был. Ветер дул с такой силой, что идти вперед получалось лишь согнувшись. Плащ она давно устала держать: все равно распахивался, белым знаменем трепеща за спиной. Может, не так и плохо — застыть? Замерзнуть, сделаться ледяной статуей. А по весне, когда лед растает, ее тело поглотит озеро, и это тоже неплохо: она любит воду! Солнце сияло ярко, отражаясь ото льда, и не щуриться было невозможно. Беорн! Добраться бы к нему. Не в его силах менять жизнь на смерть, да только вот дышится у него легко. Ей очень хотелось — дышать. Но клинок в груди мешал. И дети. Как они? Женщины о себе позаботятся, к тому же битва закончилась. Вернутся в Эсгарот или в Дейл, будут растить своих ребятишек… А вот брат с сестрой, которых она оставила? Позаботятся ли о них? Гэндальф был в битве, она мельком видела его. Гэндальф точно позаботится. Да и мистер Бэггинс не оставит сирот. Она хотела уйти, когда все закончится! Она и уходит. Вернется домой. Как там Йорис? Небось женился уже, такой парень один не останется. Зато можно будет Лилю брать купаться без его сопровождения. Может, в Хоббитоне она, наконец, согреется? Может, вольется в такую привычную и непривычную жизнь? Хотя едва ли. Воспоминаний так много! Таких разных. Быть ей неприкаянной, «с причудой», как говорят хоббиты. А может навестит родителей, покажется, что жива, да и уйдет в Ривенделл? Если ее примут… Там столько книг! И время, кажется, вязкое и тягучее, неспешное и светлое. Да, решено. После — в Ривенделл. Там она и умрет.***
Торин спешил. Озеро замерзло не полностью, там, где-то далеко, где начинается река, лед еще не сковал воды, там ждет лодка. Если она уплывет, он никогда ее не догонит. И с каждым мгновением она уходит все дальше. Король уже спрашивал себя, зачем ему так нужно возвращать хоббитянку. И не мог придумать ни одного весомого ответа. Что он ей скажет? Что нужно помочь восстановить Эребор? У него полно рабочих рук. Мужских, между прочим! Что нужно лечить раненых? Оин и эльфы прекрасно справляются! Что ее ждут дети? Она оставила их наедине с двумя яблоками, и секунды не замешкавшись. Что ему не хватает ее возражений, радостных криков и идиотских выходок? Нет. Этого он не скажет. Тогда зачем?***
Ромашка поскользнулась, упав на подставленные руки. Нож чиркнул по льду, оставляя в нем глубокую борозду, и хоббитянка задумчиво взяла клинок в руку. Ее память. Каждое хорошее оружие имеет имя. «Память — отличное имя», — подумалось Ромашке. Она пообещала себе, что научится им пользоваться. Память — вот все, что у нее осталось. Впереди качалась на волнах лодка и курил трубку извозчик, заинтересованно на нее поглядывая. Еще бы, потенциальная клиентка! Ромашка вздохнула, поднимаясь, и поспешила к лодке. Торин заметил ее синее платье, ярким пятном выделявшееся на белом льду, и побежал. Понимая, что не успеет, что лодка слишком близко. «Обернись. Обернись же!» — подумал он. От бега пересохло в горле, и крикнуть он не мог. «Посмотри, я здесь. Обернись!» Она обернулась, словно что-то почувствовав. В тот же миг Торин остановился, не зная, что ему делать. Хоббитянке до лодки оставался какой-то шаг. Король медленно пошел к ней, судорожно пытаясь найти слова. Слова не находились, лежали, разбросанные, в голове, и не было времени их собрать. — Возвращайся, — приблизившись, выдохнул он. — Зачем? — она не удивилась. Не испугалась. Она была как этот лед. Не ту, ой не ту назвал он Исой. — Раненые… — она все так же смотрела сквозь него. — Много чего нужно восстановить, — запахнула плащ. — Женщины… — перекинула за спину косу, разворачиваясь. — Дети, — бросил он ей в спину. Ромашка не замедлила шага. Лодочник отвязывал веревку. — Дети сказали, чтобы я вернул тебя. Ромашка подошла к кромке льда, и лодочник протянул ей руку. — Они считают, что ты их мать! — крикнул Торин. И увидел, как она вздрогнула. — Возвращайся. Им нужна мать. Им нужна ты. Нельзя возвращаться назад. Никогда! Назад — девятнадцать шагов. Позади всегда потери. — Ты нужна всем нам… мне. Да только вот что ей еще терять?***
Ворота Эребора все так же были распахнуты с самого утра. И медленно закрылись, когда Торин с Ромашкой вошли внутрь. Малыши робко приблизились к прямой как стрела девушке. — Мама, — прошептал мальчик, осторожно беря ее за руку. Ладонь была теплой.
