Он не в её вкусе.

      Она старается изобразить как можно более безмятежный вид и как можно дольше отсрочивает момент, когда им придётся подняться в спальню. Помогает Элизабет с посудой и пьёт горячий чай с мятой, изредка поглядывая на спокойного как удав Майколсона. То есть его не сколько не коробит тот факт, что они будут ночевать в одной комнате? Видимо, она действительно не интересует его как женщина.       Ну да, конечно. Можно подумать она не помнит реакции его тела в тот день, когда она напялила на себя кольцо, тем самым приговорив себя к вечным мукам. Тем удивительнее, что Клаус просто источает спокойствие и умиротворённость. Сидит на диване и с довольной улыбкой смакует свой излюбленный коньяк, специально для него выуженный из коллекции элитных напитков хозяином дома.       А время неумолимо двигается вперёд, и вот уже стрелки застывают на одиннадцати часах, вынуждая Кэролайн проявить уважение и всё-таки встать со своего места, благодаря Элизабет за чудесный вечер.       — Дорогая, вы наговорились? — Клаус тут же, будто только этого и ждал, поворачивает голову и отставляет бокал с напитком, вставая с дивана и протягивая руку Люку. — Ты прав, коньяк замечателен, отличный вкус. Я был бы не против прикупить бутылочку, если у тебя есть в запасе.       — Конечно, Ник. Для тебя всегда найдётся. Спокойной вам ночи. Кэролайн, до завтра.       И ей приходится натянуть на себя дежурную улыбку, хотя саму пробивает непроизвольная дрожь. В конце концов, она же не девочка, чтобы бояться какого-то Майколсона на другой стороне кровати. Мало ли что бывает в жизни, и это отнюдь не самое страшное, так что Кэролайн делает пару глубоких вдохов и, взяв Клауса под руку, увлекает его наверх, правда сразу же как только они скрываются с глаз супружеской пары, отпускает его и первая заходит в спальню.       — Я в душ, — она слишком быстро хватает свою сумку и скрывается за дверью ванной, чувствуя, как щёки заливает обжигающим румянцем, а от волнения трясутся руки. Вот если бы у неё был регулярный секс, то вряд ли бы она так опасалась близости мужчины. А что если она набросится на него во сне? В смысле сама прижмётся или закинет ногу, к примеру. Тогда она со стыда сгорит и уже точно никогда не сможет взглянуть в глаза босса.       Ужас. Даже представить страшно.       Прохладные струи немного успокаивают, и Кэролайн почти берёт себя в руки, до тех пор, пока замотанная в полотенце не начинает перерывать свою сумку в поисках хотя бы пижамы. Паника нарастает пропорционально с постепенным пониманием, что этой самой пижамы здесь нет, а есть лишь шёлковая, прозрачная комбинация чёрного цвета, положенная заботливой подругой на всякий случай. Плюс комплект белья, такого кричаще откровенного, что девушка разочарованно стонет, с психом кидая все эти эротичные шмотки обратно в сумку.       "Я тебя убью, Кэтрин. Обещаю, вот только выберусь отсюда".       — Кэролайн, вы там застряли? Хочу напомнить, что мне бы тоже хотелось сходить в душ, — вкрадчивый голос босса ещё больше выводит из себя, и Кэролайн морщится, ударяя себя по лбу и вновь перерывая вещи. Ну хоть что-нибудь, ну хоть какая-нибудь вещь, более-менее подходящая для сна. Две коротких футболки-поло, брюки, юбка, два платья, туфли. Чёрт бы побрал, Кэтрин Пирс, сунувшую нос в её сумку.       Её месть будет страшной, очень страшной.       — Кэролайн...       — Я здесь, мистер Майколсон. Здесь, — Кэролайн выныривает из дверного проёма, придерживая одной рукой полотенце на груди, а другую пряча за спину. Смущённо переминается с ноги на ногу и прячет взгляд, нервно кусая губы и абсолютно не зная, с чего начать. — Мистер Майколсон?       — Что? — Клаус непринуждённо расстёгивает рукава рубашки, стараясь не смотреть в сторону застеснявшейся вдруг девушки, решившей выйти из душа в одном полотенце. Она хотя бы представляет, как эротично в нём выглядит? И как хочется прикоснуться к влажной, ещё блестящей от капель воды коже? Она хотя бы понимает, что он здоровый молодой мужчина? — Вы так и собираетесь стоять там, мисс Форбс?       — Мне дико неудобно. Правда. Но... у вас есть ещё одна рубашка?       — Не понял.       — Вот, смотрите, — она распрямляет перед ним прозрачную комбинацию и густо краснеет, когда мужчина от неожиданности открывает рот, еле справляясь с нахлынувшими образами. Да она издевается. Не как иначе.       — Миленькая ночнушка. Очень. У вас хороший вкус, Кэролайн, — он прочищает горло и, будто опомнившись, отводит взгляд, мечтая лишь об одном сейчас: чтобы Форбс наконец оделась во что-то более подходящее, но главное не в эту вещицу. Иначе...       — Согласна. Но это не мой вкус, а вкус моей подруги, подложившей эту гадость мне в сумку. На самом деле я люблю длинные бесформенные футболки. Знаете, в которых тепло и уютно спать? Хлопковые, мягкие и приятные к телу, в которых можно закутаться и не бояться замерзнуть, — она сама не понимает, зачем несёт сейчас эту чушь. Скорее всего чтобы скрыть смущение и сгладить неловкость ситуации.       — Так что вы хотите, Кэролайн? — да хоть повышения зарплаты в два раза, лишь бы она скрылась уже под одеялом, чёртова женщина.       — Я подумала, может вы одолжите мне одну из своих рубашек, мистер Майколсон? — девушка невинно пожимает плечами и с надеждой смотрит на не менее смущённого шефа, который, секунду подумав, резко бросается к своей сумке и достаёт оттуда голубую рубашку. Да он готов отдать ей весь гардероб, лишь бы не видеть обнажённых ключиц и округлости груди, частично скрываемой полотенцем.       И холодный душ не помешал бы точно.       — Да ради Бога, Кэролайн. Мне для вас ничего не жалко.       Она благодарно улыбается и, забирая вещь из его рук, вновь прячется в ванной, а Никлаус опирается руками о стену и закрывает глаза, справляясь с нахлынувшим возбуждением, отдающим настойчивой пульсацией внизу. Эта ночь грозится превратиться в ад. И всё из-за этой девушки, так невинно хлопающей ресницами лишь минуту назад.       Напиться бы, а ещё лучше свалить в другую комнату. Останавливают Эвансы и здравый смысл, а ещё мысль, что он всё-таки не пещерный человек. Если только немного. Совсем чуть-чуть. Капельку. Да что он себя обманывает?       Самый что ни на есть пещерный, учитывая двухнедельное воздержание.       — Вот и я. Спасибо, вы настоящий друг, мистер Майколсон, — она появляется неожиданно, вновь задерживаясь в дверях и поправляя воротник рубашки, расстёгнутой на две пуговицы и доходящей ей до середины бедра. Стройного, красивого бедра, по которому так и хочется провести ладонью, подняться чуть выше и прикоснуться... Господи. — Ну как?       Как будто она в платье от Диор и спрашивает мнение подруги.       — Замечательно. Вам идёт, — Клаус лишь сжимает зубы покрепче, да старается не дышать, когда Кэролайн спокойно проходит мимо и, сверкая пятками, прячется под одеяло. — Спокойной ночи, мисс Форбс.       Срочно. Душ. Холодный. Ледяной.       Он возвращается через полчаса, моля Бога, чтобы она уже уснула и шумно выдыхая, когда это действительно оказывается так. Чуть задерживается на ней взглядом, отмечая про себя, что блондинка на самом деле очень красива: распущенные волосы, волнами ниспадающие на подушку, бледная кожа и длинные ресницы, малиновые губы, во сне расслабленные и поэтому выглядящие более пухлыми. Изящные тонкие руки, одна из которых закинута за голову, а другая покоится на груди, поверх одеяла.       Прекрасна, одним словом. Главное, не заходить в своих фантазиях дальше положенного, иначе ему придётся мучиться неудовлетворённым желанием всю ночь, а это в его планы не входит точно. Клаус, стараясь не шуметь, проходит к другому краю кровати и ложится как можно дальше от спящей девушки. На самый край, чтобы даже случайно не задеть горячее тело под одеялом, вот только аромат яблока, заполнивший лёгкие никак не даёт уснуть, и мужчина ворочается со спины на живот, с живота на бок, с бока обратно на спину. Устремляет взгляд в потолок и с ужасом замечает, как одеяло на его бёдрах приподнимается от жившего своей жизнью органа, ни в какую не желающего подчиняться разуму. Ему просто нужно расслабиться, либо поддаться похоти и попробовать совратить Кэролайн.       Но её возможный отказ пугает куда больше, чем неудовлетворённое желание, и Клаус спустя несколько часов засыпает, справившись с настырным образом блондинки в голове и в конец вымотавшись от внутренней борьбы.       Пробуждение оказывается намного страшнее, чем он предполагал. Жар прижатой к нему женщины и прохлада ягодиц, так удобно расположившихся в зоне его паха. В полудрёме в полусне он чувствует гладкость кожи под своими ладонями, и продолжает исследовать податливое тело, скользя по мерно вздымающемуся животику и задирая мешающую одежду, чтобы достигнуть аккуратной груди. Кажется, у Синди она была куда меньше. Но не это главное сейчас, а мягкость этой самой груди с затвердевшими от его прикосновений сосками.       В паху нарастает неконтролируемое возбуждение, приправленное близостью женщины и её идеальными формами, которыми Клаус сейчас наслаждался, рефлекторно подаваясь вперёд и двигая бёдрами, чтобы Синди поняла, как он хочет её сейчас. Осталось лишь приспустить трусики и войти. Секундное дело.       Но Синди начинает бессвязно ворчать и раздражённо перехватывает руку, пытаясь избавиться от его ласк. Ещё чего, и Клаус сонно приоткрывает глаза, всё ещё двигая бёдрами и уже пробираясь к резинке мешающих ему трусиков.       Этого.       Не.       Может.       Быть.       Сон в миг спадает и выныривает в окно на встречу утренним лучам, заставляя Клауса ошарашенно открыть глаза, да так и застыть с рукой на бедре... на бедре Форбс, а не Синди.       — О, нет, — он понимает свою ошибку и глубоко дышит, даже не двигаясь и до сих пор не понимая, спит ли Кэролайн или нет, разбуженная его настойчивыми приставаниями. Лишь бы спала. Лишь бы спала, потому что это будет выглядеть как... как домогательство с его стороны. — Господи.       Клаус как можно осторожнее убирает свою руку с полуобнажённого тела секретарши и резко дёргается назад, когда она что-то недовольно бурчит и поворачивается на спину, до сих пор не желая расставаться со сном. Но и этого хватает, чтобы он, испуганно отпрянув, скатился с кровати и больно ударился локтем об пол.       Доброе утро, Никлаус. Отличное такое утро.