Детка и Рыжий

                    Ран позволил себе ненадолго предаться воспоминаниям. Больно было даже дышать, не то что шевелиться, и он устало откинулся на подушку. Необходимо было понять, что и когда он упустил, вспомнить все, найти свою ошибку. Что привело его к той ситуации, в которой он обнаружил себя, очнувшись?       Все было плохо уже тогда, когда Брин раскрыл его в «Медовике» – и трусливо сбежал, пряча глаза. Ран понял тогда, что отказ – «я не смогу так – с тобой, с твоим безумием, с твоей пылающей опасной пустотой – жить» – был вызван страхом. Брин был слишком живым, телесным, настоящим для такой гонки со смертью, для таких танцев с пустотой – но не мерещились Рану искорки в его глазах, не мог он ошибиться, видя, как азарт и опасность заставляют рыжего шире раздувать ноздри, щуриться, прикидывая, рассчитывая… увлекаясь игрой. Тогда, в «Медовике», Ран недолго убивался: если бы речь шла о случайной связи, он бы плюнул и ушел, насильно мил не будешь. Но к тому моменту он увяз уже слишком глубоко, он играл уже не на тело, на душу Брина, и союзником его был сам Брин, настоящий, умный, азартный вор. Нужно лишь было помочь ему стряхнуть сонную одурь загнивающей Норы, поманить, позвать за собой туда, где ведется настоящая Игра… Там, в «Медовике», он проиграл битву за Брина, но отнюдь не войну. Тогда казалось, что все у него получится.       И, вроде бы, все и в самом деле шло правильно, пока он, давая Брину время, торчал в Солитьюде: рыжий разозлился и наконец встряхнулся. «Буйная Фляга» даже пахла иначе, когда Ран вернулся: сквозь плесень и гниль отчетливо чуялось обновление, в осторожных переглядываниях Меллори и Векс скрывалась надежда на возрождение, и ясно было, что в центре этих изменений – его Брин, настоящий Брин. Только самого Брина не было, как в темную воду Хонрика канул. Ран только тогда, сквозь ледяной ужас, понял до конца, насколько он влип в эту медь волос, в этот солнечный запах, в эти насмешливые глаза. Слышащий в тот момент и в Обливион бы отправился, если б надо было, но вернул рыжего. А уж перевернуть вверх дном сонный Рифтен, выйти на скумовый след, добраться, едва не зубами выгрызая информацию, до Крегслейна… Это были мелочи, Ран убивал и допрашивал почти автоматически, и, кажется, выдохнул лишь тогда, когда заметил в грязном углу пещеры знакомую фигуру и понял: дышит. Дышит, хоть и невменяем от скумы. Ран тогда, шалея от счастья, решил, что непременно выпорет великовозрастного дурня, чтобы впредь от одного запаха лунного сахара воротило. Вот вытащит на свежий воздух, в себя приведет – и непременно выпорет, перекинув через колено, и плевать на разницу в весе и росте! Но стоило и впрямь посмотреть в ставшие осмысленными глаза, и пришлось признать: рыжего не выпороть хочется. Выебать. Грубо, смачно, наказывая за все пережитые страхи. А еще лучше – медленно и сладко, до хрипа, до жалобных стонов сорванным горлом, чтобы понял Брин раз и навсегда, что есть вещи получше дурных скумовых грез. Как тогда сдержался, Ран и сам не понимал. Стоял, вжавшись в горячее тело, уткнувшись носом в грязную ключицу, и только и мог думать, что – счастлив. Обычно чистоплотному до брезгливости, тогда Рану было наплевать, в какой дряни выпачканы волосы, что за потеки на шее рыжего, и даже – чем, скамп побери, от него воняет?! Все было неважно, все было ерундой; Брин был Брином. Просто был. И оттого Ран, едва не силой оторвав себя от рыжего, не ехал – летел на крыльях в Снежную завесу, и кровь бурлила от возможности вернуться потом. В Рифтен, к Брину.       Потому, видимо, и обернулась для Слышащего проклятая нордская гробница тем, чем обернулась. Недооценил Мерсера, не принял в расчет, хоть и должен был, Карлию. Подставился, как зеленый новичок, и, в принципе, сам заслужил и стрелу в грудь, и презрительный взгляд Фрея, заносящего меч...       Он и в самом деле подумал тогда, что умер. Банально и почти пошло – прийти в себя от поцелуя. Не хватало только дурацкой затасканной фразы типа «я, наверное, умер и попал в рай», и, положа руку на сердце, Ран ничего подобного не выдал только потому, что физически не мог. Ну, пусть это был и не совсем поцелуй, Брин его так зельем поил, но все равно сразу поверить в реальность происходящего не получилось. А когда получилось – появилась новая проблема.       Ран почти сразу понял, что к его слепоте яд Карлии отношения не имеет. Не было в том зелье ничего, что могло вызвать такой эффект, и передозировка – данмерка рассчитывала на куда более крупного Фрея – ни при чем, хоть и хотелось уцепиться за это объяснение, как за последнюю соломинку. Но нет. Слишком уж эта слепота была похожа на привет от Матушки, на последнее предупреждение блудному сыночку: смотри, мол, я могу дать тебе силы – а могу и отнять всё, разом, одним стремительным ударом. Ран не представлял, как она дотянулась до него из Убежища, как смогла показать свою власть, но послание понял. И понял еще, замирая от ужаса, что под ударом окажется и Брин, стоит только немертвой гадине догадаться, где слабое место ее Слышащего. Кто слабое место Слышащего. Самого Рана она не убьет – по крайней мере, пока не найдет нового, более покладистого Слышащего, а вот рыжий вор… Потому Ран и прогнал его тогда, всю свою волю вложив в то, чтобы голос не дрогнул от резких, злых, как удары кнута, слов. И едва не умер, поняв, что добился, что Брин уходит вслед за Карлией, уходит, даже не оглядываясь. Уходит, чтобы жить.       А когда рыжий вернулся – умен, всё, ну, почти всё понял правильно – у Рана уже не осталось сил сопротивляться. Он как мог подробно рассказал Брину правду – мысли путались, подступал бред, и, наверное, вор не принимал всерьез его лепета, когда вез куда-то, прижимая к теплой груди, грея дыханием леденеющие уши, поддразнивая – Ран тогда поверил, что просто поддразнивая – обещанием продать его Пенитус Окулатус. Поверил и расслабился, позволяя себе стечь в зыбкое небытие, успокоенный мерным шагом Тенегрива и стуком Бринова сердца за спиной… А дальше был провал.       Провал закончился болью. Боль – первое, что почувствовал сегодня утром – он для ясности решил считать время своего пробуждения утром, – очнувшись. Реальность казалась продолжением кошмара: абсолютная, пустая темнота вокруг почти ощущалась кожей, пересохший от жажды рот словно набили песком, шрам на груди невыносимо зудел. И он не чувствовал рук, не мог потянуться, впиваясь ногтями в стянутую, горящую кожу, зная, что нельзя, но все равно расчесывая заживающую рану до багровых царапин, как хотелось. Но – не мог.       Пришлось впиться зубами в губу, чтобы подавить приступ дикой, необузданной паники: ничего в мире так не пугало Слышащего, как возможность оказаться беспомощным. Он заставил себя втянуть душный, вязкий воздух раз, другой… Стало проще. По крайней мере, заработал мозг, подчиняя взбесившиеся инстинкты, и липкий страх чуть отступил. С темнотой, стоило только немного подумать, ситуация прояснилась: Ран несколько раз опустил и поднял веки, жмурился и снова распахивал глаза так широко, как только мог. Тщетно. Темнота была не вокруг. Она была в нем, внутри. Ясно было одно: зрение не вернулось. И это, конечно, было очень плохо, но не самое плохое. Ран не чувствовал рук.       Спустя несколько ударов сердца и еще один подавленный приступ паники руки Ран все-таки почувствовал. Неохотно слушавшиеся пальцы наконец поддались – и сразу взорвались тысячами иголочек боли. Кровь возвращалась в затекшие ладони, неохотно и трудно, но эта боль была стократ лучше, она кричала, она пела о том, что руки все еще есть, и даже целы. Правда, связаны – пришло понимание следом. Заведены за голову, схвачены в запястьях грубой веревкой, прикрученной, очевидно, к изголовью кровати. И на этот счет память молчала.       «Угадай, стоишь ли ты десять тысяч» – спросил насмешливо Брин накануне. Ран словно наяву услышал бархатный, глубокий голос. Изогнул раскровавленные губы в кривой ухмылке, вздохнул и принялся дальше перегрызать веревки на запястьях. Минутка приятных воспоминаний окончена, пора возвращаться в жестокую реальность, пока боль глубоко внутри, не физическая боль, снова не накрыла его, лишая сил и воли.       Вор недооценил его, оставил ноги свободными, да и о кляпе не подумал. Слышащий от такого подарка отказываться не собирался. Ухитрился извернуться на широкой кровати, упираясь пятками и лопатками в набитый соломой матрас, и по-змеиному подтянуться к связанным запястьям, больно выворачивая шею. Нащупал узел губами, потянул. Бесполезно. Пришлось грызть, разбирая жесткую пеньку на волокна, перетирать их зубами по одному, отплевываясь ежеминутно и помогая себе сухим от жажды языком. Только бы освободить руки, а там… Слыщащий мысленно обматерил себя почище, чем только что честил рыжего подонка. Надо было вспомнить раньше, что у него в рукаве припрятан козырь, заклинание на самый черный из дней, о котором после смерти Астрид едва ли знала хоть одна живая душа. Вот только нужны были обе руки. И босмер принялся грызть еще яростнее, пытаясь одновременно восстановить в голове не только прошлое, но и настоящее.       Слух не очень помогал: даже для чуткого босмерского уха звуки были слишком приглушенными. Ран вроде бы разобрал несколько голосов, но слов понять не смог, даже интонации не угадывались. Нос помог больше, он и прояснил ситуацию: пахло едой, медом, кисло тянуло политым пивом, горьковатым еловым дымом, и все это – словно бы застарелое, въевшееся намертво в дерево стен, в пыльную ветошь, покрывающую кровать и самого Рана. Трактиры в Скайриме пахли одинаково, разве что в Рифтене – слаще, медовее, а к северу – больше копотью от постоянно топящихся каминов и крепким элем. Радовало, что окно, судя по сквозняку, в комнате было, и тянуло из него морозцем и снегом. Ран повертел головой, ловя легкое, почти неощутимое движение воздуха, и решил, что определенно находится на севере Скайрима. Винтерхолд или Виндхельм. Как раз на полпути от Снежной Завесы к Солитьюду, к нежным объятьям Пенитус Окулатус, Бездна их побери вместе с рыжим вором. Впрочем, еще больше облегчать Брину жизнь Ран определенно не собирался.       Не прекращая грызть веревки, босмер попытался придумать другое, не столь очевидное – и более оптимистичное – объяснение происходящему. Он приходит в себя связанный, в комнате трактира где-то на севере. Брина нет, и нет уже давно: ни следа запаха рыжего Ран так и не уловил. Зато он сам – связанный, руки за головой, ноги свободны, из одежды – только легкие широкие штаны. Если это не то, чем кажется, то?.. Ну, допустим, они… играли, да. В то, что он сам, даже без сознания и едва живой, вполне может попытаться затащить Брина в постель, Ран верил. Как и в то, что, не любитель обездвиживаний (по крайней мере применительно к самому себе), рыжему вору он бы позволил все. Даже сейчас стоило лишь представить горячие ладони на своих бедрах, мягкие влажные губы, колкую щетину, царапающую живот, хрипотцу в бархатном голосе… Ран встряхнулся и обозвал себя дураком, думающим не головой, а хером. В то самое «всё», которое он готов был позволить Брину, продажа его Талмору или имперской охранке все же не входила.       Не раз Рана предавали и продавали, и он, в общем-то, был готов, ожидая – всегда и от каждого – удара в спину. И потому, видимо, ушел живым из Солитьюда, что не верил никогда холодной и стальной Астрид, не верил в ту чушь про братьев и сестер, что несли порой даже матерые ассасины. А рыжему вору вот – поверил. Позволил себе надеяться на что-то, позволил расслабиться в таких надежных руках – и предсказуемо получил удар в раскрытую душу. И вышло так, что Брин, казавшийся спасением, нанес решающий удар.       Ран отвлекся, снова обтирая кровящие губы о предплечье. Пить хотелось почти нестерпимо, веревка все не поддавалась, а сколько еще будет отсутствовать Брин – неизвестно. Злой циник внутри ухмыльнулся ехидно: недавно казалось, что награда за его голову, необъявленная война с Матерью Ночи, интриги внутри и вокруг Братства – это проблемы. Хотя бы за то следовало бы сказать спасибо Брину, что его предательство расставило все по своим местам. Ран вспомнил старинную, сентиментальную валенвудскую балладу, и снова невесело ухмыльнулся. Герой, которого он никогда, кстати, не мог понять, просил своего возлюбленного уйти в самый тяжелый момент жизни, не тянуть с ударом, не ждать конца: «порви со мной теперь и дай познать сперва наигорчайшую потерю». И сейчас пришлось признать, что что-то в этом было. «Ударь меня - и не тяни с ударом». Да, Брин с ударом не тянул. Но и Ран не был тем сентиментальным придурком-героем, что безропотно примет предательство. Только бы успеть освободиться до прихода рыжего, только бы догрызть проклятые веревки…       Ран не успел совсем чуть-чуть. Еще бы пару минут – и веревка бы точно поддалась, освобождая рассаженные запястья. Но окончательным приговором хлопнула дверь, и Рану не нужны были глаза, чтобы понять, кто вошел. Уверенная походка, на удивление легкая для рослого норда, едва слышный знакомый запах – рыжий, солоноватый, но сейчас еще и морозный, словно Брин принес с собой снег и редкое северное солнце. Ран замер, весь обращаясь в слух.       Брин пришел один, и Ран не понял сразу, хорошо это или плохо. Шагнул уверенно, словно и мысли не допуская, что в комнате его ждет опытный убийца, и ждет не особо дружелюбно. Прошел через всю комнату – восемь шагов, его шагов, значит, примерно десять Рановых, и как ни в чем не бывало сел – прогнулся, скрипнув, соломенный матрас – на краешек кровати. Впрочем, вор сел не настолько близко, чтобы можно было дотянуться пяткой, метя в подбородок, так, чтобы оглушить, а если повезет – то и шею свернуть…       – Помочь? – сипло, устало и как-то равнодушно спросил Брин. – С веревками, в смысле?