Детка и Рыжий

                    – Помочь? – сипло, устало и как-то равнодушно спросил Брин. – С веревками, в смысле?       Ран не собирался вестись на эту явную издевку. Сплюнув (точнее, стряхнув с сухого языка не менее сухую пеньку), он помотал головой.       – Лучше… – голос прозвучал как вороний грай, и Ран откашлялся. – Лучше пока не надо. Если у тебя есть объяснение, давай, рыжий, валяй. А то я, проснувшись связанным, иногда бываю слишком нервным, могу и не дослушать…       Брин фыркнул, встал с кровати, куда-то отошел – Ран не понял по звукам, зачем, – но быстро вернулся, склоняясь почти лицо к лицу. Что-то холодное и влажное уперлось в губы Рана.       – Чистая вода, – пояснил Брин все так же отстраненно, – попей.       Ран принюхался, как не принюхивался никогда в жизни, наверное. Пахло глиной от кружки, щелочью дешевого мыла – от рук Брина… и больше ничем. Конечно, босмер назвал бы навскидку штук пять ядов и снотворных, которые не учуял бы даже его нос, но вот поверить в то, что вор будет настолько усложнять… Ран глотнул холодной воды, слегка смачивая губы – и не смог остановиться, жадно, в несколько больших глотков выпив немаленькую кружку. Брин снова фыркнул, не обидно, но и не весело. Устало и понимающе.       – Почему? – тихо спросил Ран, собрав языком с потрескавшихся губ последние капли. – Почему, Брин?       Он не мог видеть, но обоняние и слух, память и чутье рисовали в темноте картинку: вот рыжий отходит – запах чуть слабеет, колеблется воздух; потягивается – хрустят позвонки, протяжный довольный вздох. Обходит кровать, и ритм шагов сбивается – стягивает по очереди сапоги, наступая на пятки. Снимает доспех – поскрипывает мягкая кожа куртки, глухо перестукиваются застежки. Вытягивается на кровати рядом – прогибается матрас под весом его тела, и запах мыла и его самого щекочет ноздри.       – Почему что, Ран? – переспросил вор, и Слышащий почти увидел, как вор трет устало пальцами переносицу, прикрыв веки.       Ран молчал, ожидая продолжения. Не так – он весь стал ожиданием, он застыл, растворился в темном мире, который по частям – запах, и звук, и прогнувшийся матрас, и движение воздуха – превращается в Брина. Уставшего, спокойного. Ни в чем не виноватого перед ним?       – Почему я тебя связал? – уточнил вор, не дождавшись ответа. – Или почему не дал тебе сбежать, как в предыдущие три раза перед этим? Ты бредил, детка, ты был не в себе и выдавал страшные тайны, – Брин ухмыльнулся, когда Ран против воли вздрогнул. – Не бойся, ты говорил на босмерисе, но очень уж эмоционально. А потом столкнул меня со своей обливионской твари и попытался удрать где-то на полпути к Винтерхолду. В первый раз. Второй раз я не дал тебе сорваться в пропасть. Тут, возле Коллегии магов, знаешь ли, есть замечательная пропасть, и ты решил, что тебе нужно бежать именно к ней. Куда ты собрался в третий раз, когда удрал из трактира, я выяснить не успел; возможно, в ту же пропасть. Извини, что не придумал другого способа удержать тебя, пока я решал неотложные дела. Теперь, когда ты хотя бы вспомнил тамриэлик – насчет здравого рассудка я сомневаюсь, как, впрочем, и всегда, – можешь самоубиваться. Если хочешь. Просто, видишь ли, я решил дождаться, когда ты придешь в сознание и убедиться, что ты действительно этого хочешь. Помочь с веревками или сам догрызешь?       Ран открыл было рот… и закрыл. Помолчал, размышляя. Это было очень похоже на правду. Мутно, как сквозь туман, вспомнились обрывки кошмаров: он действительно куда-то от кого-то бежал, спасался, всё пылало вокруг, а он снова был маленьким растерянным мальчиком, и звериный, глубинный страх гнал, будто кнутом по хребту перетягивая…       – Я… – Ран сглотнул, помотал головой, вырываясь из липкой дурноты памяти, – я… Спасибо, Брин.       – Считай, что мы квиты, – Ран отчетливо услышал в голосе вора улыбку. – За скумовый притон. Развязать?       Ловкие пальцы быстро разделались с узлом веревки, пробежались, разминая, по затекшим мышцам. В занемевшие руки болезненными уколами возвращалась жизнь, и Ран зашипел. Брин обхватил его ладони своими, массируя, засопел немного виновато. Жизнь, решил Слышащий, возвращалась не только в пальцы. Мир вокруг сделал очередной кульбит, вновь переворачиваясь с ног на голову. Верить рыжему наощупь, в темноте, оказалось так заманчиво-просто, так легко, что Ран даже сам испугался этой легкости. Не врал запах, такой знакомый, не врало ровное, глубокое дыхание. Можно было прижаться плотнее, так плотно, что не оторвать, и кожей, всем телом впитывать это тепло. Но это не могло длиться долго.       – Ты можешь уйти сейчас, Ран, если не доверяешь мне.       Брин читал его, слепого, как книгу, не скрываясь даже. Обвел пальцами губы, и Ран вдруг понял, что рыжий видит горькие, циничные складки в уголках рта, нахмуренный лоб, и Боги знают что еще он видит сейчас на Рановом лице.       – Ты можешь уйти, – Брин повторил резче, отчетливее, но пальцы, напротив, погладили мягче, стирая – пытаясь стереть – жутковатое, наверное, выражение с его лица. – Или можешь остаться, как хочешь. Но тогда уж будь добр, верь мне.       Ран вздохнул, собираясь с мыслями. Остаться – это не вопрос веры. Точнее, не только веры. Но прямо сейчас уйти не было никаких сил. И, в конце-то концов, все может наладиться, зрение вернется… Когда-нибудь.       – Что за дела ты тут делал? – спросил он вместо ответа.       – А ты сам как думаешь? – ехидно поинтересовался рыжий. – Искал ближайших талморцев, конечно. Или имперский дозор. Но тут, видишь ли, плохо и с теми, и с другими, детка. Поэтому пришлось идти к магам, найти там мастера восстановления, договариваться, чтобы она тебя посмотрела в ближайшее время. Пытался найти заодно и Карлию, чтобы она за тобой присмотрела, пока я ношусь как ужаленный по всему Винтерхолду. Не нашел, кстати, потому и пришлось… ну, связать. Я надеялся, что успею вернуться.       Ран вздрогнул. Страшно было бы подумать о том, что было бы, задержись Брин еще хоть чуть-чуть. Люсьен Лашанс, спектральный ассасин, подарок суки Астрид и последний козырь в рукаве Слышащего, приказы не обсуждал. Кажется, Рану стоило крепко задуматься о доверии. Если ты – ебнутый параноик, превративший себя в машину для убийства – ты опасен, смертельно опасен для тех, кто пытается тебе помочь. Ты кусаешь раскрытую ладонь, как бешеный пес, всегда готовый вцепиться в горло и рвать за каждое неосторожное решение. Надо было или уходить, спасая рыжего вора от самого себя, или… Никаких полумер. Никаких «слегка доверяю». Ран фыркнул, вспомнилось пресловутое «немножко беременна». Принять Брина как самого себя, поверить как самому себе (больше, больше, чем самому себе) – только так, и никак иначе. Да, риск был огромен, но с меньшими ставками не следовало и начинать игру.       Брин вряд ли догадывался, что разминулся со своей смертью на жалкие пару минут. Помолчал, видя Ранову задумчивость, аккуратно стер, послюнив палец, засохшую кровь с острого босмерского подбородка.       – Я нашел того, кто поможет нам с дневником Галла, – продолжил он, помолчав. – Энтир, про которого говорила Карлия – наш человек. В смысле, из гильдейских осведомителей. Он зайдет вечером, вместе с Колеттой Маренс, экспертом школы восстановления. Если кто и сможет помочь тебе с глазами – то только она, кажется.       Ран сильно сомневался, что ему поможет магия. Как и алхимия. Но попробовать стоило уже хотя бы потому, что Брин, его Брин, бросив все дела, отправился уговаривать наверняка вздорную и высокомерную магессу лично осмотреть пациента. Кстати, надо бы узнать, как это рыжему удалось: маги, особенно маги Коллегии, свою помощь ценили очень дорого, а у Брина вряд ли что в карманах после притона осталось…       – Насчет Мерсера я своих предупредил, – продолжал рыжий, легко массируя Рановы запястья, – передал с каджитским караваном привет и распоряжения Делвину и Векс. Еще уговаривал местных жителей сразу сообщить мне, если им встретится полуголый слепой босмер, бредущий неведомо куда.       – А почему, кстати, я полуголый? – оживился Ран. – Я, конечно, не против, но это несколько неожиданно…       – Я тебя помыл, – Брин явно смутился. Ран представил, как рыжий краснеет, и едва не замурлыкал от удовольствия. – Ну, как смог, гриву свою сам потом… Штаны я на тебя натянул, а с рубахой… Я думал, что сразу мага найду, чтоб он тебя посмотрел, так зачем лишний раз шрам беспокоить?       – Только помыл? – не удержался Слышащий, подпустив в голос ехидства.       – Только помыл, – отрезал вор, и в ответе зазвенел металл. – Бессознательные полутрупы с жуткими ранами в груди не в моем вкусе, детка.       Ран ухмыльнулся. Память, конечно, в последнее время шалила, но почти случившийся у Снежной завесы минет он помнил отчетливо. Не забыл и Брин, судя по тому, как резко он отстранился, смущаясь, и как убрал руки. Возможно – Слышащий снова мечтательно улыбнулся, – даже сцепил сейчас за спиной, опасаясь дать им волю… Может, полутрупы и не в его вкусе, но вот инициативу в постели явно придется отдавать, хотя бы иногда, рыжему; и речь даже не о том, кто кому вставит, этот вопрос Ран привык решать по настроению. Но вот лежать бревном – пусть даже очень желанным бревном, разгоряченным, хрипло дышащим бревном – Брин точно не будет. Покорные и стеснительные любовники, готовые лишь принимать ласки и остерегающиеся в самые интимные моменты отпустить себя на волю, босмера не интересовали, он таких просто не замечал, не реагировал ни на мужчин, ни на женщин. А уж на Брина он реагировал, да еще как реагировал, даже сейчас, когда уж совсем, казалось, сил ни на что не было… Рыжий, догадавшись о Рановых мыслях, обиженно засопел.       – Я устал, – буркнул он, укладываясь на постели. И очень старательно сохраняя между их телами дистанцию. – Я не знаю, сколько я не спал, сколько торчал в том скамповом притоне. Я проехал пол-Скайрима, в синяки разбив задницу седлом, три раза ловил тебя, бессознательного, а потом добрый час, едва не отключаясь, поддерживал безумный каджитский этикет. Уговаривал упрямую магессу прийти в трактир, искал Карлию… Давай просто поспим, пока пара часов есть, а?       Слышащий промолчал. Брин возился и ерзал, устраиваясь, и Рану казалось, что он нарочно пытается улечься так, чтобы между ними – в Обливион бы провалились широкие, как пустыня Алик’р, трактирные кровати! – оставалось пустое место. Все, решительно все в жизни Рана с появлением Брина стало каким-то уж слишком сложным. Впрочем, он ни за что на свете не хотел бы вернуться к той, безбриновой, простоте. И пустоте.       – Хватит сопеть, – буркнул вор, словно бы уснуть ему мешали не собственные мысли, а Раново тихое дыхание. – Еда на тумбочке, два шага вправо, вдоль стены. Твоя одежда, ну, что осталось – дальше, на стуле. В углу – шагов десять, – ведро, если надо… ну, если надо. За ручку тебя водить не буду, нечего тут немощного строить.       – Бессердечный ты человек, рыжий, – Ран, ощутив, как забота Брина отдается внутри, разливаясь мягким теплом, улыбнулся. Не скрывал грубоватый, нарочито равнодушный тон того, что вор обо всем подумал и все предусмотрел заранее. – Нет бы с ложечки меня кормить, а лучше – с рук. Ты представь: я осторожно беру губами с твоей ладони кусок мяса, слизываю с твоих пальцев прозрачный сок…       Нападение было подлым и внезапным. Убийцу, Слышащего, грозную и опасную личность сразила обычная подушка, с размаха впечатавшаяся в его лицо. Брин для усталого и засыпающего был на удивление стремителен. Отойдя от секундного шока, Ран захохотал из-под подушки.       – И почему я тебя не отпустил, сейчас бы хоть выспался, – проворчал рыжий, но Ран услышал в его голосе смешинку.       – Потому что я красивый? – нахально предположил он.       – Со спины и когда молчишь, – парировал вор.       – Я весёлый?       – Считай это минусом.       – Я стою десять тысяч, – и, кажется, Рану удалось сказать это достаточно шутливо.       – Кому их заплатить, чтобы тебя забрали? – Брин явно проснулся и начал получать удовольствие от их перепалки.       – Но хоть что-то же во мне хорошее есть? – шутки шутками, а Рану правда хотелось услышать ответ.       – Ну, – рыжий старательно делал вид, что задумался. – Ты поешь хорошо.       – Если так слепым и останусь – в барды подамся, – фыркнул босмер без недавней горечи. – Ладно. Спи давай.       Ран, с трудом поднимаясь с кровати, пробуя, выдержат ли ноги, держась за стену, всё прислушивался: не потянется ли Брин помогать, держать за ручку немощного? Брин не потянулся.       Два шага вправо, обещанные вором, для еле переставлявшего ноги Рана оказались дюжиной. И вымотали так, как не выматывало, кажется, ничего и никогда. О десяти шагах до ведра – проблема стала актуальной – думать не хотелось совсем, и босмер решил терпеть до последнего. А потом напакостить на бринову половину кровати, чтоб знал, как быть таким бессердечным!       Пока Ран, внезапно осознав, насколько голоден, расправлялся с остывшим, но все еще вкусным рагу, Брин лежал молча. Если и не спал – не подавал виду. Слышащий, внезапно все поняв, испытал острое чувство благодарности. И подумал еще, что сам бы так не смог. Он бы водил за ручку своего ненаглядного, да еще, Ситис помилуй, мог бы и причитать начать, лишая ослепшего и беспомощного остатков самоуважения… А Брин, в отличие от него, ни дураком, ни чурбаном бесчувственным не был.       Поход за одеждой, а потом и к ведру, оказался тем еще подвигом. Не раз приходилось, сжав зубы, бороться с желанием прилечь прямо на полу или, того хуже, позвать на помощь. Не позволила гордость. Гордость – и уверенность, что скоро придется справляться самому, если зрение не вернется. Потому что вариант, что он останется рядом с Брином, беспомощный калека, которого из жалости не прогоняют… В общем, это был совсем не вариант. Понятно, что надо было уходить при первой возможности. Но три дня-то он может себе позволить?       Сытый и кое-как одетый, Ран снова побрел к кровати. Зелье, нащупанное в сумке, утишило боль от заживающей раны, но сил совсем не было, и он почти рухнул на матрас, кажется, задевая Брина. И тут же был пойман в плотное кольцо крепких горячих рук. Теплые пальцы щемяще-бережно стерли испарину с висков, пригладили волосы. И как-то почти невыносимо уютно, уже почти забыто, Брин легко прикоснулся губами к Рановой щеке, прямо к середине старого шрама. Ни малейшего оттенка страсти не было в этом поцелуе, ничего от того сжигающего огня, который связал их на берегу озера в золоте и меде рифтенской осени. Но было другое: безмолвное «молодец», невысказанное «я верил, что ты справишься», и даже нелепое, если вслух, «всё будет хорошо».       Ран точно знал, что так нельзя. Нельзя позволять себе быть слабым, пригревшись в кольце чужих рук. Нельзя целоваться просто так, когда у обоих даже не стоит и вряд ли встанет в ближайшее время. Нельзя лежать и просто молчать, молчать вместе. Нельзя доверять никому, даже если этот кто-то пахнет солью и солнцем. Нельзя.       Но если очень хочется – то можно.       Ран, прогоняя все до единой – и нехорошие, и хорошие – мысли из головы, замурлыкал тихонько старинную балладу. Как-то сама собой опять вспомнилась та, что недавно пришла на ум, когда он грыз, озлобленный и обиженный, веревки на запястьях. Правда, теперь уже видился в ней совсем другой смысл. Брин, передумавший засыпать, слушал, затаив дыхание. Ему нравилось варварское, горловое звучание босмериса – ну а Рану нравилось петь. Петь для него.       – Что это? – тихо спросил вор, когда Ран замолчал.       – «Просьба», – с ходу перевел босмер. Вообще-то, у этого слова много нюансов, но сейчас самым подходящим, пожалуй, было именно это значение.       – И о чем просьба? – не отставал Брин.       Ран помолчал, собираясь с мыслями, и принялся переводить сходу:       – Коль ты решил, порви со мной теперь,       Теперь, когда я предан страшным карам;       Не будь последней из моих потерь,       Ударь меня – и не тяни с ударом.       Дальше так гладко не получилось, и Ран перевёл уже по смыслу, не подгоняя под каноны сиродильской поэзии. И ждал, затаив дыхание, реакции Брина.       – Знаешь, – горячие губы рыжего почти касались его уха, дыхание щекотало кожу на виске, – знаешь, ты хитрожопый и бессовестный манипулятор, детка. Но в роли страдальца ты очень убедителен, я поверил и проникся. А теперь давай все-таки поспим.