Детка и Рыжий

                    В темноте жили страхи. Гнездились темными клубами, скалились холодом древних камней нордской могилы. Ухмылялся желтыми зубами первобытный ужас, вечно немертвый, алчный, сухой и пахший пылью. Противным липким потом обдавал страх беспомощности, вкрадчивый и непобедимый. Темными тенями маячили подозрения, все злее вгрызающиеся в затуманенный пеленой отчаянья мозг. Мрак вокруг был страшным. И Ран остался один на один с Пустотой.       Он не был готов к ее ловушкам. Привыкший верить носу и ушам, Ран и не знал, что окажется настолько беспомощным в этой клубящейся злой тьме. Мир вокруг оказался разбитым на тысячи нескладывающихся в одно осколков: в вое ветра слышалось потустороннее, костер пах не так, как положено, и не понять было, просто ли холодом веет из-за спины – или там уже затаился невидимый смертоносный ужас… Проще было оцепенеть, сжаться в комок и выждать, хоть немного, хоть чуть-чуть. Остаться тут.       Разум подвел Рана быстрее, чем он рассчитывал. Злая тьма подернулась рябью, играя, заманивая ложью миражей. Скрип оседающего снега сложился в звук шагов, и воображение дорисовало, вписало в неясный шорох недостающее с пугающей четкостью. Вот незваный гость, городской житель, плоть от плоти теплого солнечного Рифта, пробирается неловко сквозь снег, оступаясь, балансируя телом, и тяжело дышит, выпуская клубы пара, льдинками застывающие на медно-рыжей щетине, покрывшей щеки за последние дни. Потом и обоняние включилось в игру, и сквозь горький запах догорающего костра донесся сперва острый, резкий дух конского пота, а за ним – солнце и соль, теплый, рыжий запах… Пришлось до боли закусить губу, лишь бы не поддаться на этот мираж: Брин, злой как дюжина скампов, уже был в нескольких милях отсюда, прижимаясь к проклятой данмерке, что выступила для Рана слепым оружием судьбы. Слепым, да…       Когда галлюцинация обрела и третье измерение – когда Брин, потоптавшись, плюхнулся рядом, обдавая теплом разгоряченного тела – Ран решил, что поверит. Просто взял и решил. Пусть это всего лишь игры Пустоты, и рыжего вора тут быть не может – а он поверит. Потому что слишком страшно находиться один на один с тьмой.       – Знаешь, я тут подумал, – сталь звенела в бархате голоса, напряжение искрилось сквозь напускное легкомыслие, и Ран впервые усомнился в нереальности вора: слишком уж этот голос был настоящим. Да и галлюцинация говорила бы о другом, всяко не об алых глазах прекрасной, мать ее, эльфийки. Ран машинально огрызнулся, лихорадочно размышляя, зачем вернулся Брин, и не сразу осознал, что снова попался. Недооценил рыжего.       – Ты ослеп, детка, – снова повторил вор, и это не было вопросом.       Пальцы сами собой потянулись к кинжалу у пояса… и разжались бессильно. На слух он может только убить. Не отпугнуть, не отогнать – только стремительный неуловимый укол туда, где под кожаной курткой стучит, мощно разгоняя кровь, сердце.       – Ослеп и спятил, кажется. – Брин, если и заметил движение пальцев Рана, виду не подал. – Решил, как я посмотрю, замерзнуть тут насмерть.       Сильные руки подхватили Рана, тряпичной куклой замершего в своей страшной темноте, согрели кольцом не тепла даже – жара, вжали в горячее тело. Брин, видимо, расстегнул куртку, потому что остро запахло им самим – солоновато-горьким потом, кожей, немного, едва уловимо, скумой. «Пять минут, – пообещал себе Ран. – Пять минут чтобы отогреться, чтобы набраться сил, а потом…».       Брин не спрашивал ни о чём, просто растирал ледяные пальцы и дышал в волосы горячо. Темнота вокруг становилась рыжей и солнечной, не безжизненной пустотой, а ночью накануне рассвета, хранящей в своем темном теплом бархате предчувствие света и тепла. Брин был жизнью. И Ран собирался от него отказаться.       – И все же, почему? – тихо спросил вор, грея дыханием Рановы ладони. Тот вздохнул: дальше тянуть нельзя.       – Ты испугался, Брин, когда понял, кто я такой… что я такое, – осторожно начал Ран. – И ты был прав тогда, в ту ночь в Рифтене. Я не виню тебя. Но сейчас – вот сейчас нужно бояться вдвое больше. Сейчас моя Пустота взялась за меня всерьез.       Рыжий молчал, но Ран, прижатый к нему так тесно, как это только возможно для двоих, которые пока еще в одежде, почувствовал, как вор вздрогнул. Поежился зябко, помолчал, собираясь с мыслями. И не пропустил в голос ни единой фальшивой ноты, ни тени сомнения, ни отблеска страха.       – Значит, и я тебе сейчас нужен вдвое больше, детка.       Ран сжал зубы от пугающей, все его планы рушащей правоты рыжего. Не вдвое. Жизненно. Абсолютно необходим. И именно поэтому – Брин должен был уйти.       – Сначала выслушай. – Слова давались все сложнее, неумолимо наступал откат той дикой смеси лекарств и противоядий, которые спасли ему жизнь. Или – продлили ненадолго. – Выслушай, рыжий.       Пальцы вора зарылись в волосы Рана, перебирая спутанные пряди, и в тихом смешке послышалась ирония:       – Я весь внимание, детка.       – Она, моя немертвая сука-мамочка, дотянулась до меня и дала понять, что не собирается ни с кем делить своего Слышащего, – Ран с трудом облекал в слова те ощущения, что наполнили его, то смутное, но вместе с тем абсолютное понимание, какое возникает, когда запредельные сущности вмешиваются в твою жизнь. – Думаешь, я позволил бы подстрелить себя, даже и твоей ненаглядной Карлии, Брин? Нет. Мать Ночи дотянулась… и вышвырнула меня в Пустоту. Я видел и слышал, но не мог пошевелиться, я смотрел со стороны, и время было медленным… его совсем не было, Брин. Это очень страшно. Стрела летела и летела, кажется, целую вечность, и всю эту вечность я знал, что это – смерть. А после смерти – пустота. Матушка умеет быть убедительной. А потом – потом я очнулся слепым.       Брин молчал, раздумывая о чем-то своем, и Ран ждал. Хотел и боялся что-то говорить. Рыжий мог принять верное решение, и Ран бы понял. А мог и остаться, нелепо, самоубийственно остаться. И думать – мечтать – о таком было почти невыносимо больно. И сладко вместе с тем.       – Это, – теплые ладони развернули лицо Рана, поворачивая к наверняка скудному свету, пальцы очертили, так мучительно-ласково, линии бровей. – Это навсегда?       Ран понял, усмехнулся. Его и самого занимал этот вопрос.       – Не знаю, – честно признался он. – Передозировка той дряни, что Карлия готовила для Мерсера. Невозможно предугадать действие. Может, через час зрение вернется, а может – никогда. Да и у немертвой суки есть, знаешь ли, чувство юмора: слепой Слышащий, думаю, ей понравится… Не знаю, Брин.       – И что ты собирался делать тут один, слепой и едва живой, отсылая меня? – Брин погладил пальцами кончик острого уха, почти уже отмороженный, и вдруг сжал больно, выкручивая, заставляя Рана сморщиться, и продолжил резко, как кнутом ожег: – Сложить лапки и сдохнуть, детка?       – Позвать Тенегрива, моего… ну, наверное, коня, – Ран кое-как высвободил пострадавшее ухо из железной хватки вора. – И довериться ему. Отправиться в какое-нибудь безопасное место, отлежаться… Рыжий, отпусти ухо, оторвешь!       – Оторву, – согласился Брин, занявшийся вторым босмерским ухом. – За такие выкрутасы – точно оторву. Коню он, видите ли, доверяет, а меня отсылает как нашкодившего щенка!       – Ты меня вообще не слушаешь? – Ран начинал злиться. – Раньше, до всего этого, я предлагал тебе авантюру, в которой расклад был в нашу пользу. Теперь все не так! Не лезь, рыжий, сейчас быть рядом со мной – самоубийство чистой воды, – и добавил тише, с надеждой, которая пробилась в голос против воли: – Я решу свои проблемы, рыжий, и вернусь к тебе. Тогда, если не передумаешь, мы поговорим.       Брин в ответ молча и как-то почти обидно приподнял его и пересадил, поворачивая лицом к себе. Руки наконец выпустили уши… и очень нехорошо переместились на шею.       – Значит, так ты рассуждал, вытаскивая меня из скумового притона? – в голосе зазвучала ярость. – Так ты думал, ввязываясь вместо меня в авантюру с Мерсером, да? Ты будешь решать свои проблемы, мои проблемы, проблемы Гильдии и Братства, а я – сидеть в Норе и благодарно подставлять тебе зад? На это рассчитывал, засранец ты мелкий?       – Ну, – Ран уже усмехался, не в силах сдерживать волной накрывшее… ну да, почти счастье, пожалуй. Явное бешенство Брина было многообещающим. – Вообще-то я рассчитывал, что мы будем меняться, но в целом…       – Меняться проблемами? – невозмутимо уточнил рыжий, еще теснее сжимая пальцы.       – Хэх… ну да, и проблемами тоже, – Рану все же удалось втянуть воздух. Дышать, впрочем, больше мешал разбиравший его истерический смех, чем Бриновы ладони на шее.       – Вот и договорились, – Рану послышалась улыбка, и он потянулся почти против воли, стремясь поймать ее не глазами, так хоть пальцами, провел по губам Брина, по щекам, покрытым жесткой колючей щетиной. – Вот и договорились, детка.       Улыбка под пальцами истаяла, и Ран не смог понять наощупь, что за выражение промелькнуло на лице вора. Подумал с досадой, что ему придется учиться быть слепым, вздохнул… да так и замер с открытым ртом. Теплые влажные губы прикоснулись к щеке, к жутковатому шраму, спустились ниже. Брин целовал аккуратно, бережно, почти невесомо, едва касаясь губами кожи, исследуя, пробуя на вкус, и вместе с тем крепко держал за затылок, не давая – если вдруг Рану придет такое в голову – отстраниться, избежать этого поцелуя. Невозможность видеть обостряла ощущения, раскрывая новое измерение чувств – Ран и не знал, что будет воспринимать каждое прикосновение в разы, в десятки раз острее. Каждое касание отзывалось на коже вихрем, пылающим огненным штормом, взрывалось возбуждением не внизу живота, а во всем, кажется, теле… и больше. Брин коснулся губ, все так же осторожно, чуть тронул языком. Ран не дышал, боясь спугнуть, и только думал, что, наверное, уже умер…       – Давай, зови свою обливионскую тварь, – наконец отстранившись, хрипло попросил Брин. – А то околеем тут оба. Надеюсь, этот твой Тенегрив двоих выдержит?       Ран, порядком ошалевший, машинально кивнул и свистнул. Брин поднялся на ноги, утягивая его за собой, и потянулся. Впрочем, тут же снова сжал руки, не давая Рану шанса вывернуться.       – Я пешком пришел, – на всякий случай пояснил он, выдыхая в волосы Рана. – Так что не вздумай выкрутасничать. Соберешься сбежать – я тут помру, так и знай.       – Ты отвезешь меня куда-нибудь, где я могу отлежаться, и уедешь? – снова попробовал Ран.       – А твой верный конь будет тебя кормить с ложечки, пока ты валяешься в бреду, – подхватил Брин. – Отличный план, детка. Достойный того, кто собирался стать теневым королем Скайрима. Я так понимаю, ты собираешься не в Убежище Братства?       – Нет, – вздохнул Ран, снова признавая правоту рыжего. – Там меня немертвая сука точно достанет. Да и Назир…       – Что Назир? – уточнил Брин, разглядывая выступившего из темноты алоглазого коня. Ран Тенегриву обрадовался, нащупал конский бок пальцами, улыбнулся и принялся шептать в лошадиное чуткое ухо успокаивающие глупости. Сзади завозился Брин, положил руки на плечи – подсадить? – но Ран отмахнулся легко и вспрыгнул в седло, едва коснувшись ногой стремени. Темнота вокруг обретала контуры, переставая быть такой уж пугающей, когда слишком умный для лошади Тенегрив осторожно шагнул вперед, нащупывая дорогу, а сзади завозился, плотнее к себе прижимая, Брин.       – Так почему не Убежище и не Назир? – с въедливостью, достойной лучшего, на Ранов взгляд, применения, снова спросил вор.       – В Убежище меня поджидает Матушка, – поморщился Ран. – Будет шептать и шептать, пока не сведет с ума. А Назир… он – человек Астрид. Я ему не верю. Пока я в силе – он меня терпит. А… а таким – не знаю. Думаю, что он предпочтет от меня избавиться.       – Но почему? – в голосе Брина, Ран мог поклясться, зазвучало искреннее недоумение.       – Как по-твоему, рыжий, – резче, чем хотел, огрызнулся Слышащий. – Сколько стоит голова убийцы императора?       – Тысяч десять? – предположил Брин. Спокойно так, безэмоционально. Ледяные мурашки пробежали по спине Рана, а рука вновь потянулась к кинжалу. Догадался… или узнавал?       – Хватит, чтобы восстановить Гильдию, рыжий? – тихо, обреченно предположил он. – А если сможешь устроить торг между Пенитус Окулатус и Талмором – вообще заживешь как ярл… Только учти, живым я дороже стою.       Брин молчал. Молчал мучительно, изматывающе долго. Ран, кажется, не жил в эти минуты – часы? – только втягивал отчаянно запах, пытаясь уловить мысли вора хоть так, хоть носом.       – А знаешь, детка, – и снова Брин ухмылялся, Ран затылком это чуял. – Ты же любишь играть, правда? Как тебе такая игра: угадай. Угадай, стоишь ли ты для меня десяти тысяч. Угадай, куда я тебя везу и собираюсь ли продать. Реши-ка, родной, готов ли ты мне доверять. Вот сейчас доверять, слепой, одинокий и беззащитный. Что я сделаю с твоей тощей задницей, пока ты будешь валяться без сил, настигнутый отходняком от ускоренной регенерации?       Ран застыл. Леденящий ужас вернулся, с новой силой впился в межреберье, не давая ни вдохнуть, ни шевельнуться. Слова липким комком застряли в горле, лишь пересохшие губы шевельнулись беззвучно. Брин откровенно ухмылялся, Ран слышал это по его дыханию, чуял по движению груди, в которую вжимался лопатками. Руки вора наперекор усмешке скользнули осторожно по бокам, спустились на бедра – и тут же вернулись, оставляя после себя холодную пустоту, лишая последних иллюзий собственной нужности. А вместе с иллюзиями исчез и кинжал, легко вынутый из ножен ловкими пальцами.       – Уберу, чтоб не порезался, – Брин откровенно издевался. – А когда приедем на место – обыщу. Первым делом. Обыщу и раздену. Будешь передо мной голый и безоружный ждать вердикта.       Ран задохнулся вопросом. В пламенеющий клубок сплелись два чувства – надежда и страх. Хотелось верить в то, что Брин нарочно треплет ему нервы, мстит за прошлые недомолвки и жестокие игры. Но весь нелегкий жизненный опыт вопил, что все и всегда предают, была бы цена подходящей. Во что оценивает его голову – или тощую задницу? – рифтенский вор, амбициозный и умный? Вор, против которого сам Ран бессилен, вор, любящий женщин и спокойную жизнь. Разоруживший его – во всех смыслах – и потребовавший доверия. Ран отстраненно восхитился красотой игры: привезти несопротивляющегося убийцу императора на его же собственной лошади прямо в логово имперской охранки. Да, такая афера была бы достойна нового Гильдмастера Воров. Но были и руки, такие горячие и осторожные, был тот поцелуй в темноте и холоде, был запах солнца и соли, которому нельзя было не верить.       – Что, сдался без боя? – снова ухмыльнулся за спиной рыжий.       Ран бы мог ответить, что ведет сейчас самый, пожалуй, страшный бой в своей некороткой и богатой на сражения жизни. Бой с самим собой. Мог бы – но промолчал. Рыжий и так видел его, слепого, насквозь.       – Вот и правильно, детка. Сиди и дальше с закрытым ртом, не трать тепло, – Брин явно наслаждался происходящим. Веселился. Знать бы, чего больше в том веселье… – Твой Тенегрив, кстати, знает дорогу в талморское посольство?       Рыжий приглушенно засмеялся, гортанно и тихо. Ран хотел, действительно хотел посмеяться с ним вместе, но усталость и зелья взяли свое. У тех кошмаров, в которые он провалился, было хотя бы то преимущество, что в снах Ран не был слеп. Но даже сквозь дурнотную, отчаянную сонную одурь до него все равно доносился запах солнца и соли.