Детка и Рыжий

                    Векс все-таки утащила Брина в «Буйную флягу». Рыжий огляделся и почувствовал, что Ран невольно нарушил свое обещание исчезнуть на три дня. По крайней мере, Брин просто кожей осязал его незримое присутствие – в любопытных взглядах воров, в их тихих перешептываниях. Что-то едва уловимо изменилось в Гильдии с появлением странного босмера, и эти изменения скоро станут куда более явными, шептала рыжему воровская интуиция.       – Интересно, зачем Мавен наш Ран понадобился? – задумчиво протянула Векс. – Брин, а ты совсем не волнуешься?       – А с чего мне за Мавен волноваться, пусть сама выкручивается, – искренне удивился Брин. И даже не понял, почему все вокруг хохочут.       В тщетной попытке сбежать от незримого Рана, который, кажется, навсегда теперь поселился во «Фляге», рыжий вскоре ушел в Цистерну и вытянулся на первой попавшейся койке. Впрочем, и тут не было спасения. Стоило закрыть глаза, и память, услужливая шлюха, принялась подкидывать картинки, одна другой непристойнее. А уж когда к памяти подключилось воображение…       – И где тебя два дня даэдра носили?! – брезгливый голос Мерсера вклинился в очень заманчивую картину: Брин как раз прикидывал, как бы повернулись события, если бы он первый догадался свалить босмера подсечкой на берегу озера. И Гильдмастер в этой фантазии, надо сказать, был совсем даже некстати.       – Выходной взял, – нехотя буркнул вор, открывая глаза.       – Отдохнул? – нехорошо прищурился Фрей. – Тогда хватит валяться. Пора работать на благо Гильдии.       Брин поморщился от ставших уже привычными циничных интонаций в голосе Мерсера. Почему-то подумалось, что Фрей и Ран очень сильно не сойдутся во взглядах на это самое «благо Гильдии». И закопошилось глубоко внутри смутное нехорошее предчувствие, обдавая ледяным холодом и заставляя зябко поежиться: а ведь ему, Брину, не избежать тогда выбора. Ему придется решать, и, возможно, уже скоро, чью сторону принимать. Он знал Мерсера много лет, привык верить ему, хоть уже давно не верил в него как в гильдмастера, как в лидера. А другом и вовсе никогда не считал этого резкого, замкнутого, хитрого бретона. С другой стороны – странный, пугающий босмер, вечно насмешливый, вечно ускользающий водой меж пальцев. Никогда и никому не показывающий своего истинного лица. «Почти никогда и почти никому», поправил себя рыжий.       – Я долго ждать буду? – Мерсер, все также нависающий над задумавшимся Брином, не скрывал раздражения.       – Да иду я уже, – кряхтя, как столетний старик, рыжий сполз с койки. Мышцы снова болели, а сегодня никто не сделает массаж, уверенными движениями втирая в спину лечебную мазь и разгоняя ноющую ломоту. «А может, Мерсера попросить?» – хмыкнул про себя вор и едва не в голос расхохотался, представив эту картину. Рана не хватало в мелочах. Вот только эти самые мелочи, как выяснилось, и составляли большую часть жизни. «Ран, Ран, всюду, блядь, Ран, – ворчал про себя Брин, ковыляя следом за Гильдмастером. – Хорошо, Мерсеру так кстати вожжа под хвост попала, хоть на работу отвлекусь».       Отвлекся. Как же. Мерсер затребовал досье на Рана. Кто, откуда, зачем прибыл в Рифтен. Как можно использовать в интересах Гильдии. И все это – за три дня. Брин едва не застонал, снова услышав про эти скамповы три дня. Как выяснилось, Мавен, впечатленная «Златоцветом», крепко взяла за яйца Мерсера, а тот, в свою очередь, переложил все заботы на своего заместителя. Рыжий, по сложившейся в последние годы традиции, тоже принялся прикидывать, на кого можно свалить работу. И неожиданно остро осознал, что не видит вариантов. Гильдия, принадлежностью к которой он гордился больше по привычке, внезапно предстала перед ним в своем истинном обличье: шантрапа, обычная шайка бандитов и головорезов, разве что живут не в пещере посреди леса. Замок вскрыть да у зевак на площади кошель подрезать еще кое-кто может, а вот головой работать некому. Делвин если только, да и тот сдал в последнее время в силу возраста и постоянного тихого пьянства. И потом, даже если бы удалось заставить Меллори пошевелить мозгами и ногами, Брин все равно мотался бы за ним хвостом и заглядывал через плечо. Речь-то шла о его босмере, как ни крути.       Вечер и полночи Брин провел, составляя планы. Отвыкшие от мало-мальски серьезных задач мозги шевелились плоховато. Додумался только до того, чтобы узнать, как Ран в Рифтен добрался, да поговорить с его попутчиками, если они были. И просмотреть записи стражи, так, на всякий случай. Вспомнил еще, что Акари со своим караваном сегодня-завтра должна подойти к городу, а каджиты всегда знают много интересного. Рыжий повздыхал тяжело, прикидывая, во сколько ему обойдется разговорчивость хитрой караванщицы и можно ли будет хоть часть этих денег потом стрясти с Мерсера. По всему выходило, что кошель полегчает, Ри’садовы котята в последнее время нешуточно обнаглели. Брин посидел еще, глаза слипались, мышцы ломило нещадно, а стоящих идей так и не появилось. Он почти с ненавистью поглядел на листок с вопросами, исписанный корявым, замысловатым почерком Мерсера. Разобрал два пункта из десяти: «слабости» и «таланты». Напротив первого написал «я», а напротив второго – «охуенно сосет». И, удовлетворенный проделанной работой, отправился спать.       Ночью от Рана тоже не было никакого покоя. Стоило Брину задремать, как ему приснился наглый босмер, помогающий составлять досье сам на себя. Обсуждение злосчастного пункта «таланты» в Бриновом сне превратилось в нечто совсем уж непотребное, и рыжий проснулся утром весь в подсохшей, противно стягивающей кожу сперме. Наскоро переодевшись и запихав в себя невразумительную стряпню Векела, Брин, злой как дюжина скампов, отправился на охоту за информацией.       Погоня за сведениями о Ране сильно напоминала общение с ним самим. Неуловимый босмер словно ускользал тенью, не давая приблизиться к себе. Брин пил с какими-то лавочниками и тщательно выуживал из их несвязных речей о войне, ценах на лес и прочей ерунде жалкие крупицы полезной информации. Ну да, вроде был какой-то босмер, белобрысый и со шрамом на морде, и, вроде бы, ехал из Вайтрана. А может, из Солитьюда. Или вовсе из Маркарта. Вроде, чем-то хотел торговать. Ловко переводил разговор на Гильдию Воров, удивлялся и возмущался вместе со всеми. Мировой, в общем, парень, но какой-то совсем не запоминающийся. Про друзей или даже знакомых ничего никому не говорил. То есть ровным счетом ничего Брин не узнал. Мелькнула даже мысль – смотаться до Айварстеда, там Ран явно бывал, может, больше повезет… Рыжий даже некоторое время всерьез эту мысль обдумывал, а потом плюнул: пусть Мерсер сам мотается, если ему так припекло. В конце концов, Брин с Делвином не раз пытались выбить из него деньги на «прикорм» осведомителей, а он только огрызался. Даже нищие, всегда бывшие глазами и ушами Гильдии, сейчас не рвались сотрудничать. А может, и вправду не знали ничего.       Брин со злости напился в «Пчеле и жале», тискал в углу какую-то пищащую девицу, мял губами пахнущий жареным луком широкий рот. Пытался обнимать – и сам не понимал, почему пышное податливое тело под горячими ладонями кажется таким неправильным. Оглаживая спину под полуспущенным платьем, закрыв глаза, представил, что под пальцами выступают, дразня, позвонки, спускаются вниз дорожкой, к узкой поджарой заднице, и вялый до того член дернулся в штанах. Девица глуповато захихикала, пытаясь перевести его руки на свою внушительную грудь. «Прости, дет… милая, не сегодня», – только и сказал ей Брин, отстраняясь, и это недосказанное, уже не ей принадлежащее «детка» резануло больно внутри, мгновенно отрезвляя. Вор ушел, не оборачиваясь, и ночью ему снился Ран. И эти сны были такие тесные-жаркие-узкие, что он снова проснулся утром, обкончав, как безусый мальчишка, кровать.       На второй день удача, казалось, улыбнулась Брину зубастой ухмылкой Акари, расположившейся со своим караваном у городских ворот. Рыжий вор до мозолей стер задницу, сидя с каджиткой на жестких подушках у костра и ведя неторопливые разговоры обо всем и ни о чем, как того требовали обычаи Эльсвейра. Попыхивая сладковатым дымом* – Брину тоже предложили, но и без скумы проблем хватало, – Акари пересказывала ему все сплетни Скайрима, в которых правды было на ломаный септим, да и ту поди еще отдели от вымысла. Ближе к вечеру, однако, караванщица все-таки заговорила о босмерах. Одного якобы видели в Видхельме, когда клан Расколотый Щит потерял вторую дочь, а затем и мать, другой мелькал в Солитьюде незадолго до кровавой свадьбы, третий… Но был ли это один и тот же босмер, и был ли он белобрысым и со шрамом на левой щеке – Акари сказать не могла. А если и могла, то что бы это доказало? Брин окончательно запутался в своих мыслях и в брехне хитрой каджитки.       – Эй, любопытный человек, – окликнула Брина караванщица, когда он уже уходил, злясь на нее и на себя за бесцельно потраченное время. – У Акари есть еще слова, которые ты должен послушать… – Вор, ожидавший чего-то подобного, вернулся, тщетно скрывая интерес. – Мудрая Мать Клана рассказывала Акари, что каджиты умеют говорить, и это второй дар Фадомай** лучшим своим детям. А первый дар – каджиты умеют молчать. И особенно ценен первый дар тогда, когда каджитов спрашивают о пустоте. И еще мудрые рассказывали Акари, что не стоит пристально смотреть в Бездну. Ведь бездна тоже может посмотреть на тебя в ответ.       Караванщица замолчала, и Брину ничего не оставалось, как уйти ни с чем. Остаток вечера вор провел, изводя себя бесплодными размышлениями. Пустота. Мысли одна другой бредовее рождались в голове. А может, Рана и вовсе не было? Пустота, пустое место? Тело, однако, в это верить отказывалось, да и засос на шее, хоть и уже побледневший, от пустоты не появляется. И вообще, Ран не походил на пустоту, скорее уж на переизбыток всего. На хаос. Хаос! Брина аж подбросило на жесткой постели, когда он внезапно понял, о чем предупреждала его Акари. Бездна. Пустота. Хаос. Но чаще говорили, шепотом, сложив пальцы в оберегающий знак – Ужас. Отец Ужаса.       Смахивая рукавом холодный пот и проклиная свое неуемное любопытство, Брин лихорадочно рылся в отчетах немногих оставшихся осведомителей. О делах Братства писали прискорбно мало. Однако… Рыжий до боли в глазах вглядывался в неуклюжие каракули слуги из Синего дворца. Гурман – лжеГурман, как выяснилось позднее – был, вроде бы, босмером. Шрам не упоминался, волосы тоже. Особых примет никто не помнил. Командир Марон утверждал, что тот босмер погиб. Никто бы не выжил, попавшись в грамотную ловушку, падая с высоты вниз на острые камни, да еще и с полудюжиной стрел в брюхе. Тела убийцы не нашли.       Брин в раздражении отбросил доклад и схватился за отчет стражника из Фолкрита, видевшего бывшее Убежище Братства на следующий день после разгрома. Там никто не мог бы выжить, утверждал этот осведомитель. Не обгорели только те трупы агентов Пенитус Окулатус, что остались снаружи. Большинство – с перерезанными шеями, «как бритвой», писал стражник. И утверждал, что это сделал оборотень, правда, и сам погиб. Брин едва не зарычал. Оборотень. Перекинувшийся. Бритвой. Какой идиот вообще в это мог поверить?! Вырванные сердца, кишки наружу, обглоданные конечности – так убивают оборотни. А вот невозможно быстрые, обманчиво хрупкие босмеры, носящие в невзрачных ножнах даэдрические кинжалы – другое дело. Но стражник, хоть и не умел думать, зато добросовестно описывал все, что видел. Пожар и обвал, обгорелые неопознаваемые тела, Астрид, распятая в ритуальном круге Черного Таинства. Кто и зачем так поглумился над бывшей главой Братства? Вряд ли у Пенитус Окулатус было для этого время. Месть того убийцы, которого она сдала Марону и который якобы погиб? Или… сама? А зачем? Кого призывала циничная, ни во что не верящая Астрид? Что она поняла перед смертью? И как можно было выжить, если все-таки допустить, что… От вопросов без ответов разболелась голова.       Короткий сон тоже не принес облегчения. Брин метался в кошмаре, видел сгорающего Рана, зовущего его, тянущего к нему руки из языков огня, требующего дать ответ. И Брин стоял, замерев, и мучительно хотел уйти, оставляя желтоглазого босмера в огненной бездне, и хотел одновременно рваться ему навстречу, но не мог пошевелиться, кошмар крепко держал его в сетях, и он только смотрел, как пламя плещется в безумных желтых глазах, как медленно стекает капелька крови из прокушенной губы Рана и запекается сразу темной коркой от немыслимого жара… Закричав, Брин невероятным усилием сбросил вязкий паралич, и дотянулся, успел коснуться почерневших пальцев. Ран вцепился в его ладонь, втягивая в самое пекло, и расхохотался, танцуя меж языков огня. Брин понял внезапно, что только так и можно выжить, и сам закружился в безумной пляске. Огонь отступил, а горький тяжелый дым вдруг оказался сладким дымом скумы из трубки Акари, и она сама уже сидела рядом, хлопая себя по бедрам и задавая ритм этому танцу в кошмаре. «Смотри же, смотри в свою бездну, вор, потому что она уже давно смотрит в тебя», – кричала каджитка, и Брин вдруг понял, что их безумный танец уже превращается в не менее безумный поцелуй, лицо Рана так близко, что можно видеть только желтые глаза. А в них, на дне огромных черных зрачков, беснуется все то пламя, что выжгло дотла убежище Братства, и теперь ему, Брину, жить – выживать – в этом огне, и танцевать на самом краю, и целовать, не смея оторваться, губами гася пожар. И нельзя-нельзя-нельзя остановиться, никогда, иначе… иначе пустота.       Проснувшись в липком поту, жадно глотая затхлый, влажный – но холодный, боги, холодный! – воздух Крысиной норы, Брин осознал вдруг, что сегодня к вечеру истекают отпущенные на раздумья три дня. А он гораздо дальше от ответа, чем был тогда у озера. От любого ответа – и от «да», и от «нет». Три дня без Рана оказались насквозь пропитанными Раном – и наяву, и во сне. И в сладких искушающих предчувствиях встречи, и в холодных мурашках внезапного острого страха. И в кошмарах, и в грезах. Рыжий вор перестал понимать сам себя.       К обеду он закончил доклад для Мерсера. «Способен, перспективен, амбициозен, – писал он, а перед глазами стояло напряженное, сосредоточенное и уже знакомое до последней черточки лицо. – Возможно криминальное прошлое, но не в Рифте. Для Гильдии будет полезен». Брин еще немного подумал и добавил, что «объект» хорошо сходится с людьми. О своих подозрениях насчет причастности Рана к Темному Братству, утром поблекших и казавшихся почти бредом, он писать не стал.       Брин бесцельно шлялся по Рифтену, надеясь одновременно на то, что день закончится поскорее, и на то, что вечер никогда не наступит. Зачем-то прикупил – даже не украл! – горшочек свежего меда, и смотрел на него минут десять, не понимая, на кой скамп ему сдалась эта приторная гадость. Потом представил, как Ран, улыбаясь, лезет прямо руками под плетеную крышку, а потом облизывает свои пальцы, медленно, широко, влажно, подбирая языком тягучие золотистые капли. Или это его, Брина, пальцы… или не пальцы. Выругавшись, рыжий, не глядя, сунул внезапно показавшийся таким пошлым горшочек какому-то аргонианину и сбежал на озеро.       Брин вернулся во «Флягу» после заката. И остановился в дверях, не выходя из густой тени. Воровской притон снова выглядел… правильно. Он успел отвыкнуть уже от этой атмосферы веселого подтрунивания, от ярких, сочных звуков дружного смеха. Сами не замечая этого, воры, оказывается, говорили в последние три дня полушепотом, вяло, без интереса. А теперь все краски вернулись. Или просто Брину так показалось.       – Ну, я им злокрысов перетравил, мне не жалко, – рассказывал Ран, задорно усмехаясь. – И еще в чан с варящимся медом… хмм… нассал. Так что вы пару недель мед Хоннинга не пейте лучше.       – А нассал-то зачем? – сквозь смех спросила Векс.       – Чтобы капитана стражи местной отравить, он как раз на дегустацию собирался, – довольно пояснил босмер. – Но потом я подумал, что этот мужлан не почует, даже если весь мед заменить на… Ну, и бросил еще крысиной отравы немножко, для вкуса. У капитана сразу брюхо так свело, что он Сабьорна арестовывал, из кустов не вылезая.       – Ран, засранец, я ж теперь на мед и глядеть не смогу, – фыркнул Векел, смахивая слезы.       – Это не я засранец, это командир Кай засранец, – гордо заявил Ран. – И Маллий Макий тоже засранец, они с капитаном рядышком в кустах сидели, о планах на медоварню говорили, звездами любовались, даже, кажется, подружились за ночь-то.       – А Макий зачем пил? – устав ржать, удивилась Векс. – Он же знал.       – Я заставил, – Ран задрал нос, явно довольный собой. – В воспитательных целях. Чтобы информацию не скрывал, крысеныш.       – Умеешь ты воспитывать, – одобрительно фыркнул Делвин. – Арингот, говорят, теперь даже запах меда не переносит.       – Так ему… – Ран заметил наконец Брина и осекся. Закончил уже совсем другим тоном: – И надо.       Брину казалось, что между ними натянулась нить. И даже не то чтобы невидимая – воры, во всяком случае, резко замолчали, тоже почувствовав напряжение, словно и в самом деле что-то такое разглядели.       – Пойду-ка я прогуляюсь, – голос Векс, неестественный и ломкий, разрезал внезапную гулкую тишину. – Делвин, Тони, вы со мной?       – Сиди, – не отводя взгляда от желтых глаз, ответил ей Брин. – Лучше мы с Раном пойдем. Прогуляемся.       Молчание и напряжение словно окружили их невидимым коконом. Брин чувствовал, как его ладони покрываются холодным потом, а горло пересыхает. Словно сговорившись, они старательно избегали даже касаться друг друга. В потайном ходе Брин пропустил Рана вперед и едва удержал руки, сами собой потянувшиеся поддержать под ягодицы, помогая выбраться наружу. «Не сейчас, – одернул он себя. – И не здесь».       – В «Медовик»? – предложил вор хрипло, когда они вышли на кладбище. Ран только кивнул. Косички у висков дернулись, и снова было почти невозможно не выдернуть резную костяную шпильку, удерживающую волосы в затейливом пучке, не зарыться пальцами в эту светлую мягкую копну. Но Брин справился, и даже руки почти не дрожали, когда он вновь вскрывал хитрый замок на двери пустующего дома. Молчал и Ран, напряженно, скованно молчал. Брин как-то даже неожиданно для себя самого понял, что босмер вовсе не уверен в его положительном ответе. И где-то глубоко в душе кольнуло приятно злорадное удовлетворение, что не у него одного последние три дня выдались отнюдь не легкими. Босмер явно переживал, несмотря на показное веселье во «Фляге».       Да и воспоминания, нахлынувшие вместе с запахами пыльного, нежилого дома, у них тоже были общими. Только теперь, в отличие от прошлого раза, Ран стоял перед ним молча, неподвижно, как будто принимая правила игры. «Я могу учуять ложь», – вспомнил Брин, и холодный липкий страх вновь растекся по позвоночнику. Босмер облизнул быстро губы, явно собираясь что-то сказать, но рыжий приложил палец к его рту, запрещая. И принялся медленно-медленно, все в такой же гнетущей тишине, обводить контур губ, скользнул по острой линии скулы, погладил край уха. Ран прерывисто выдохнул, и Брин неторопливо потянулся к нему, ущипнув тонкую, почти прозрачную мочку. Сказал тихо, не отводя взгляда от желтых и почти безумных, словно в них вся жизнь из застывшего неподвижно тела перелилась, глаз:       – Я отвечу тебе. Сегодня. Но сначала, – время замерло, и Брин только смотрел, как шире раскрываются глаза. Недоумение, подозрение, обида сменялись в них за один короткий выдох. – Но сначала ты скажешь мне правду, Слышащий.       И в горло Рана, прямо над ключицами, уперлось холодное лезвие кинжала.