Детка и Рыжий

                    В глубине пустого дома заунывно трещал сверчок. Щербатая Секунда заглядывала в маленькое пыльное окошко, и в ее неровном серебристом свете тени плясали по голым деревянным стенам. Пахло пылью и давным-давно заброшенным жильем. А в шею Рана холодно упиралось острие кинжала.       – Ты скажешь мне правду, – повторил рыжий вор, и в голосе сквозь привычный мягкий бархат зазвенел металл. – Правду, Слышащий.       Ран выждал ровно три удара сердца. Три раза глухо, медленно – рефлексы брали свое, и тело привычно реагировало на опасность предельной концентрацией и собранностью – стукнуло изнутри в ребра, и только тогда он позволил себе вдох, уже зная, что этот вдох не будет последним. Потому что если бы Брин хотел убить – он бы уже убил. Значит, Пустота подождет еще немного.       – Когда, – губы, оказывается, пересохли, и вышло какое-то приглушенное шипение, – когда я прокололся?       Мягкие губы вора чуть дрогнули, изгибаясь, блеснули зубы. Острым от природы и тренировок глазам босмера хватило бледного света, чтобы различить на его лице плохо скрываемое торжество.       – Только что, Слышащий, – Брин едва не мурлыкал от самодовольства. – Ты прокололся только что. Я не был уверен. Вот и, – рыжий снова улыбнулся с нескрываемым мальчишеским задором, – решил взять тебя на понт, как у нас говорят.       Ран выругался про себя, чувствуя какое-то дикое восхищение. Он, конечно, слышал, как глупеют даже самые опытные и осторожные, когда их настигает… ну, это. Которое даже в мыслях называть не хочется, которое заставляет забывать все на свете и кидаться хоть дракону в пасть, чтобы только быть с кем-то рядом. Это. А вот случилось и с ним. Во всяком случае, подставился он как дурак. Как влюбленный дурак.       Но слишком уж хорош был Брин сейчас, уверенный, сильный, улыбающийся гордо, чтобы о чем-то жалеть. Он волновался, да, но выдавал его только острый, горьковатый запах пота, и, если бы не чуткий нос, босмер бы и не понял, как нервничает рыжий. Лицо он держал прекрасно. Перед Раном стоял игрок равный и достойный, и серые в полумраке глаза, насмешливо прищуренные, следили внимательно, а рука с кинжалом и не думала дрожать. Такой Брин просто завораживал, почти пугал и невероятно манил одновременно – и Й’фрре разберет, чего было больше. И от немыслимого напряжения струны за миг до надрыва, от этого пьянящего, острого ощущения опасности вскипала в венах кровь, яростно стуча в висках, грохоча, как боевые барабаны, и если бы Ран выбирал, когда ему умереть – он бы без колебаний назвал этот безумный, срывающий голову, выбивающий дыхание момент.       – Я жду, – почти ласково, бархатно напомнил Брин, выдыхая горячо и щекоча острое ухо. И подкрепил свои слова легким движением кинжала по шее вверх, царапая кожу и заставляя Рана инстинктивно задрать выше острый подбородок. – Я все еще жду ответы.       – Может быть, ты сначала задашь вопросы? – почти против воли усмехнулся Ран. – Ну, или я могу начать с самого начала. Родился в Валенвуде, на нижних ветвях Фалинести, и было это… дай-ка подумать, сколько лет назад…       – Это очень интересно, детка, – Брин фыркнул и пододвинулся чуть ближе. – Но сейчас я хотел бы знать, на кого у тебя контракт, что тебе нужно от Гильдии и что тебе нужно от меня. На самом деле.       Ран закусил губу, собираясь с мыслями. Покосился быстро на вора, проверяя, не ослабил ли тот внимания. Слишком близко – катастрофически близко – оказались мягкие губы, чуть тронутые насмешливой улыбкой. Чуть блестела у виска, среди медно-темных прядей, капелька пота. Ран следил за ней расширившимися глазами, словно ничего важнее сейчас в мире не было, смотрел, забыв дышать, как она скатывается по скуле и ниже, теряясь в короткой щетине на щеке. Сердце глухо стучало о ребра, отзываясь тяжелым грохотом в висках. Ран, словно завороженный, потянулся, поднимаясь на цыпочки, наплевав на то, что кинжал оставляет на его коже глубокую кровоточащую царапину, и поймал каплю губами. Солоноватый вкус взорвался на языке, отозвался ниже ключиц хриплым выдохом. Колючая щетина царапала губы, и так немыслимо захотелось потереться щекой, остро, словно по обнаженным нервам, впитать в себя Брина, собрать его из запаха, вкуса, прикосновений. Ран потянулся еще чуть выше, легко, невесомо касаясь губ рыжего своими губами. И потихоньку сдвигался чуть в сторону, уходя от кинжала почти незаметными, словно бы случайными движениями. Еще чуточку, на два пальца сдвинуться – и будет место для маневра, будет полвдоха в запасе на молниеносный удар пальцами под челюсть – не убить, но вырубить на пару минут. А там видно будет… Глаза рыжего вора, совсем черные в полумраке, с расширившимися во всю радужку зрачками, чуть сощурились, от уголков разбежались лучики насмешливых морщинок. Приподнялась иронично широкая бровь, словно приглашая издевательски – ну-ну, попробуй-ка, дернись. И кинжал снова уперся в шею, возвращая себе отвоеванное было Раном преимущество, а вторая рука Брина столь же быстро уперлась в стену рядом с ухом, перекрывая пути к отступлению.       – Не-а, сегодня по моим правилам, – отстраняясь, но, боги, все равно оставаясь так восхитительно близко, хрипло выдохнул рыжий в губы Рана. – И начни с Контракта.       Ран впился ногтями в ладони, пытаясь вернуть себе хоть жалкие остатки самоконтроля. Тщетно. Слишком много было Брина вокруг, такого дурманящего голову, такого жаркого, стоящего так близко, что больше ни для кого и ни для чего в мире не осталось места. Если бы еще можно было не дышать, не втягивать солнечно-соленый запах, широко расширяя ноздри… Если бы. Ран чуть отстранился, чувствуя, что из глубокого пореза на шее по ключицам щекотно сползает горячая – раскаленная – капля. Кстати вспомнились свои же слова о танцах на кромке вулкана, и подумалось, что этот безумный танец, его жизнь, теперь расписан на двоих. И Брин знал это, не мог не знать, чувствовал всем телом горячее, животное возбуждение, и заводила его эта отчаянная игра для двух мужчин и одного кинжала ничуть не меньше, чем самого Рана. Но рыжий упрямец – Ран выдохнул завистливо – сопротивлялся неизбежности, почти держал себя в руках, еще и ухмылясь насмешливо. И шевельнулось глубоко внутри редкое, непривычное чувство – уважение к сопернику. Признание достойного.       – Контракта нет, – выдохнул Ран, ловя взгляд настороженных глаз. – Клянусь, Брин, контракта нет. Иначе я бы уже давно… Вы, воры, не самая трудная цель, поверь уж мне.       Рыжий кивнул задумчиво, прикусив губу, не то соглашаясь с аргументом, не то просто своим мыслям. Помолчал, размышляя – а Рану оставалось только вглядываться до боли в незнакомые глубокие складки возле уголков губ, запоминая Брина таким вот – собранным, настороженным, размышляющим.       – Допустим, в этом я тебе верю, – Брин снова кивнул. – Тогда какого скампа ты трешься в Гильдии, Слышащий?       Брин примерно догадывался, какого скампа. Положа руку на сердце, с самого начала предчувствовал что-то подобное, только никак не мог осознать. Ран молчал, собираясь с мыслями, и рыжий не торопил. От нервного напряжения дрожали сейчас пальцы, костяшки наверняка побелели, сжимаясь вокруг привычной, оплетенной потертой кожей рукояти кинжала. Он до сих пор не верил, что ему удалось провернуть этот слегка безумный, даже не продуманный, спонтанный, моментальный план. Слышащий застыл перед ним, сжавшись не от страха – от почти запредельной концентрации, готовый в любую секунду распрямиться тугой пружиной, неуловимо быстрый и смертоносной, такой обманчиво-покорный. Нет, слишком уж наглым, оценивающим был взгляд шалых желтых глаз, чтобы расслабиться и поверить. Брин не сомневался, что Ран смог бы легко, почти играючи вывернуться, вскинуть руку молниеносно – и закончить представление, оставив идеально ровный надрез – вспомнился отчет фолкритского стражника – уже на его шее. Но Слышащий отчего-то медлил, подчиняясь.       Когда Ран заговорил, рыжий, погруженный в свои мысли, даже вздрогнул.       – Брин, сейчас Братство слепо. Конечно, мы знаем, кого надо убить, и знаем, кто за это платит. Но не более того. Нас использовали втемную и попытались убрать после, как отслуживший свое инструмент. Нас едва не уничтожили совсем. И я больше не допущу подобного. Тот, кто владеет информацией – владеет миром, рыжий. Мы умеем убивать, но не умеем смотреть и слушать, скрываясь в тенях. Смекаешь, к чему я веду? У меня есть клинки, стремительные, надежные, смертоносные, но, пока мы не видим всей картины – мы слепы. Так вот, я и правда заинтересован в Гильдии. В сильном, надежном – насколько вообще можно говорить так о тенях – союзнике. Я хочу платить честным золотом и получать за него правдивую информацию. И не ждать, что однажды мою голову снова продадут, если цена окажется подходящей. Взаимная выгода. Ваши осведомители и мои убийцы – мы станем силой, с которой будут считаться. Но…       – Продолжай, – сухо поторопил Брин, когда пауза затянулась.       Ран кивнул, снова царапая кадык о кинжал, и заговорил уже спокойнее, взвешивая каждое слово.       – Я посмотрел на Гильдию изнутри, Брин. Вы в жопе. А рыба, как известно, гниет с головы. Меллори твердит о проклятье, да только ваше проклятье ходит на двух ногах и с вечно кислой рожей. В нынешнем своем состоянии Гильдия почти бесполезна, жалкая шайка опустившихся бандитов и карманников. Под вас копают, а вы даже не можете понять, кто. Ваши агенты, те немногие, кто еще остался, бесполезны. Мерсеру на все плевать, он просто смотрит, как Гильдия катится в бездну, и отправляет на самоубийственные задания всех амбициозных новичков, потенциально угрожающих его власти. Разве ты, Брин, не задумывался об этом сам? Ты сможешь вернуть своей Гильдии силу и власть, а вместе – вместе мы заставим всех считаться с нами.       Ран уже говорил быстро, жадно, и стены комнаты раздвигались, отступали, становились чем-то неважным. Брин, увлеченный его горячностью, его верой в свои слова, кипучей энергией, снова был готов поверить. Он по-прежнему сжимал в ладони кинжал, и со стороны, наверное, казалось, что рыжий контролирует ситуацию. Вот только все это уже не имело никакого значения – Ран, стоило ему захотеть, просто забрал бы из безвольной руки оружие, и Брин бы не сопротивлялся даже. Босмер, Обливион его побери, словно озвучивал тайные мысли вора, развивая их и дополняя, уводя и вовсе в запредельные горизонты. И сейчас эти мечты, в которые Брин и сам раньше верил лишь спьяну, вовсе не казались такими уж невозможными. При поддержке Братства они не только вернут себе былую власть – они развернутся, боги, как они развернутся! Повернут в свою сторону серебряные реки Предела, будут стоять за спиной Ульфрика, нашептывать правильные решения в нужные уши в Синем дворце. Избавятся от унизительного покровительства Мавен и сами станут указывать Вереску. Он, Брин, станет некоронованным королем Скайрима, и рядом будет этот безумный желтоглазый искуситель, и дни будут насыщены планами и победами, а ночи – жаркой, обжигающей страстью.       Ран замолчал и смотрел теперь выжидающе, дышал тяжело, словно не говорил, а бежал наперегонки с ветром или создавал из пустоты миры. И Брин знал, чуйкой своей воровской чуял – Слышащий сейчас не врал. Он сам себе верил, он выгорал изнутри этой страстью, и звал его, Брина, за собой, танцевать в этом огне. Ран умен и по-звериному живуч, он удачлив, как даэдра, и умеет вести за собой. И, положа руку на сердце, Брин ведь уже выбрал, не так ли? Не скрыл ли он сегодня от Гильдмастера свои подозрения, догадываясь – зная – что уже шагает за черту? И разве не был он заранее готов поверить всему, что скажет Ран, даже держа кинжал у его горла? Легче легкого было бы сейчас наклониться чуть-чуть и поцеловать горячие губы, деля одну на двоих мечту и скрепляя договор между Гильдией и Братством. Брин мысленно отвесил себе затрещину, и в голове вся картинка неожиданно повернулась другой стороной. Гаденькой такой стороной.       – Я понял, Слышащий, – странно, но голос не сорвался в истерические нотки, только слова вышли сухими и холодными. – Я понял тебя.       Кинжал как-то нелепо оттягивал ладонь, и Брин, от греха подальше, с силой вбил его в деревянную стену, едва не задев острое, чутко дернувшееся ухо. Потому что если не в стену – то, наверное, вогнал бы острие в этот лживый рот, поддавшись застилающему глаза гневу. Сжал кулаки, отворачиваясь, тщетно пытаясь остыть хоть чуть-чуть и не думать о так искренне расширившихся от изумления – и ведь ни тени страха, засранец! – желтых глазах. Ран молчал, и это молчание давило на плечи.       – Блестяще, Слышащий, – справился наконец с собой рыжий, хоть и слова походили больше на злое шипение. – Ты все рассчитал просто блестяще. Конечно, тебе нужен новый Гильдмастер. Тебе, лживый ты ублюдок, лично тебе. Верный как собака и такой же глупый. Нашел дурака, да, Слышащий? Сколько тебе понадобилось – пять дней, десять? – чтобы купить меня с потрохами? Зад тебе подставить и в Гильдию привести? Конечно, на блюдечке с голубой каемочкой. Блестяще. Только знаешь что я тебе скажу? – Брин пнул колченогий стул, и сухие деревяшки рассыпались трухой. – Иди, убивай Мерсера, если справишься. Подготовь свои планы, сделаем из Гильдии новых Клинков, ты же, блядь, гениальный стратег и прирожденный лидер. Вот только из моей жизни убирайся, маленький лживый засранец. В душу мне не лезь, сволочь.Ты хотел моего ответа? Получи. Нет.       Брин обернулся и увидел, как Ран медленно, безвольно сползает по стене, садится на пол, обнимая себя за колени. И глаза у него – страшные, пустые. Кольнуло вдруг сомнением: а может, не играл с ним босмер?       – Я еще не ответил, зачем мне ты, – глухо, бесцветно пробормотал Ран, глядя перед собой пустыми глазами.       – А то не понятно, – скривился Брин, но уже без прежней злости. – Ну отвечай, Слышащий.       – Слы-ышащий, – повторил задумчиво босмер. – Ты, наверное, думаешь, это должность такая, как Гильдмастер, например? И что я сам эту жизнь выбрал, да?       Брин, поняв, что Ран ждет его ответа, только кивнул, пока не понимая, к чему тот ведет. Босмер изогнул губы в кривой ухмылке.       – Она выбрала меня. Не своего сумасшедшего Хранителя, нет. Она так давно молчала, что в Нее перестали верить даже в Братстве. Но нет, блядь, Ей понадобилось влезть в мою голову, именно в мою. Она шепчет, Брин, понимаешь, Она зовет меня. Мать Ночи, древние кости и запредельная немертвая гадина. О, она добра, по-своему. Она же Мать, – Ран хмыкнул невесело, – и Она готова открыть своему сыну любящие объятья. А знаешь, рыжий, что такое Ее объятья? Это пустота. Абсолютная, всемогущая, всепобеждающая. Алчная пустота, всегда готовая просочиться в меня и выесть изнутри, сделать частью себя. Это заманчиво поначалу, отстраненное холодное могущество, но это значит потерять себя. Пустота получает Слышащего, в отличие от других своих слуг, еще при жизни, хотя этот выстуживающий холод сложно назвать жизнью. Пустота отнимает привязанности, чувства, мечты. Вытягивает краски из мира, оставляя лишь азарт охоты и ледяной, как ваше северное море, долг. Сыновний, мать его, долг.       – Почему ты… – Брин запнулся, но все-таки продолжил: – Почему не бросишь это?       – У нас, видишь ли, принимают только один вид отставки, – Ран, ухмыляясь криво, провел по своей шее ребром ладони, и рыжий не смог отвести взгляда от темной царапины, оставленной раньше его кинжалом. – Да и потом, Братство – это моя семья, как ни крути. Да и чем я еще займусь-то? В стражники пойду?       – А я здесь при чем? – спросив об этом, Брин едва язык себе не откусил. Слишком уж сильно накатило чувство, что он не хочет слышать ответ. Совсем не хочет.       – А вот тут и начинается самое сложное, – Ран отвел глаза и заговорил почти шепотом, сбивчиво, путано, – самое сложное, Брин. Рядом с тобой – тепло. Пустота отступает. Я сам не понимаю, но только рядом с тобой я снова становлюсь действительно живым. Ты – мой шанс, рыжий, и когда ты просто рядом, эта проклятая мертвая Бездна перестает жрать меня живьем. Мне достаточно услышать твой голос, твой запах – и я пропадаю. Просто будь со мной, ходи со мной по самому краю Бездны, и не вздумай врать, что тебе это не понравится. Я устал, Брин, ты даже не представляешь, как я устал от этого бега наперегонки со смертью. Не так – я устал бежать один. Я верить хочу, просто верить кому-то… тебе. Засыпать рядом и знать, что проснусь утром живым. Хотя бы надеяться, что моей дурной головой не расплатятся за спокойствие, за чужие жизни и цели. Знаешь, если только слух пройдет, что я выжил, слишком многие предложат свою цену. Лучше уж сразу в Бездну, чем к имперцам в застенки. Или к Талмору. Все равно эта пустота и эта немертвая сука скоро меня доконают. И тут со мной случился ты, рыжий. Твой голос, от которого меня всего в тугой узел скручивает, твой запах – солнце и соль, твое тепло, у которого век бы греться… Прости, Брин, ты прав, я эгоистичный ублюдок, и я предлагаю тебе безумные танцы с Бездной и одного глупого босмера в придачу. Вот такая вот, рыжий, любовь, мать ее.       Ран сидел, уткнувшись лбом в колени, обхватив ноги руками, и молчал. Брин тоже молчал. Заброшенный дом, казалось рыжему, был очень созвучен сейчас своим непрошенным гостям. Пустота будто бы вкрадывалась исподволь, клубилась алчно вокруг Рана, застывшего сломанной куклой, сжавшегося в комок и такого маленького рядом со своей Бездной. Он и правда невероятно, невозможно устал, понял внезапно рыжий, и таким – полумертвым, всего себя выжигающим в неравной своей борьбе с пустотой, его и видят другие. Вор поежился зябко – то ли чувства, растревоженные непростым вечером, шалили, то ли и впрямь потянуло нездешним холодом, лютой стылой стужей из-за грани. Липкий страх, сильнее которого вор не помнил, прокрался по позвоночнику, сковывая, не давая вдохнуть. Запредельные силы крепко держали Рана в своих мертвых руках, и непонятно, как он справляется еще, как не шагнул в эту пустоту. Как он вообще выживает?       Слышащий поднял голову, и Брин понял, как. В желтых глазах пылало пламя. Что Ран бросал в этот костер, чем расплачивался за свои безумные танцы на краю, за то, что не разучился еще смеяться, целоваться, любить? Собой самим? Разоренным Убежищем, ненавистью своей, играми со смертью? Безумием? Или… или вот одним глупым нордом, который готов уже, забыв обиды, обнять за хрупкие плечи, предлагая свое тепло?       – Делай что хочешь, Ран, – выдавил Брин, с трудом разлепляя побелевшие губы. – Воюй с Талмором и Империей, забирай себе Гильдию воров, соблазняй Мерсера Фрея или убивай его, да хоть к Ульфрику вали в Виндхельм. Но без меня. Я не смогу так жить.       Не давая себе времени передумать, вор толкнул дверь плечом и вывалился наружу. Спину между лопаток почти физически жгло от дикого, отчаянного взгляда безумных желтых глаз. На негнущихся ногах Брин подошел к перилам ветхого мостика, уставился невидящим взглядом в масляно-черную воду. Хоть закрывай глаза, хоть не закрывай, все едино – не прогнать из головы образ. Не избавиться от чужого отчаянья, и долго еще, чувствовал вор, его будут наяву и во снах преследовать эти желтые глаза. И вспомнился давешний кошмар, в котором Ран, сгорая, танцевал в огне. Только вот тогда Брин смог, справился, дотянулся… А наяву – струсил. Пакостно было на душе – хоть топись. Мерзко и гадостно от самого себя. Брин почти уже дернулся вернуться, обнять чудо белобрысое, посмеяться вместе, словно удачной шутке… И только вцепился в перила отчаяннее, словно пытаясь удержаться, не поддаться этой силе, что манила почти неодолимо. Но липкий страх, как сонная дурная одурь, сковал тело, не давая шагнуть. Страх нашептывал, подкидывал оправдания, убеждал. Страх вкрадчиво намекал, что нельзя верить убийцам, что такие, как Ран, никогда не пропадут. «Все игра, – чужой голос словно бы бормотал в голове, – для дурака ловушка. А если и нет – то куда тебе с этими силами воевать? Ты же мелкий жулик, а не воин света, Отец Ужаса и его чудовищная супруга тебя сожрут и не подавятся. Да и было бы из-за кого воевать…». Верилось плохо, но однажды, когда-нибудь, очень и очень нескоро, но удастся себя убедить и оправдать. Только вот простить – вряд ли.       Рыжий ушел, когда небо уже бледнело на востоке. Ран так и не вышел.