Детка и Рыжий

                    В Крысиной Норе преизрядно воняло, но Брин едва замечал этот душный, всепроникающий запах сырости, подлости и застарелого отчаянья. Просто бездумно переставлял ноги под унылые, размеренные звуки капающей где-то рядом воды. Он и сам не понимал, почему решил вернуться во «Флягу» длинным путем – может, неосознанно искал гармонию между внешним и внутренним. И Нора, вонючая и темная, подходила для этого как нельзя лучше. В голове было пусто и тяжело, хотелось только добраться уже до койки и уснуть как умереть, надолго и без снов.       Должно быть, он вовсе утратил счет времени или просто мир сговорился против него. Обычно воры – народ скорее вечерний, чем утренний, и «Фляга» должна была быть пустой. Сегодня же его встретили почти все. Встретили хмыканьем и улюлюканьем, беззлобными солеными шутками… и осеклись. Первой сообразила Векс, прикусила язык, сорвавшись в нервное хихиканье, следом ойкнула Тонилла, присвистнул Делвин. Только Могильщик, не замечая посеревшего лица и мрачного блеска Бриновых глаз, все продолжал в звенящей тишине предлагать всем разгадать загадку про два кольца и два конца. Брин, едва не зашипев, представил, как воры всю ночь перемывали им с Раном кости – и как далеки были от действительности, – и вмазал изо всех сил кулаком по серому камню стены, рассаживая костяшки в кровь. Прошел молча, ни на кого не глядя, в Цистерну, и за спиной ему слышался немой укор.       Провалявшись на смятой постели скампову прорву времени не то в полубреду, не то в дурнотном тяжелом сне, Брин решил сменить тактику. Сполз с кровати, ополоснул лицо, думая, что неплохо бы побриться, но плюнул и пошел искать занятие. Мерсер, задумчиво перебирающий пожелтевшие бумаги на столе, инициативе сильно удивился, но только фыркнул обидно и посоветовал не путаться под ногами.       – Твой мелкий протеже неплохо справляется, – протянул Фрей по своей извечной – и ужасно раздражающей, понял сейчас Брин, – привычке, в спину уже уходящему собеседнику.       Рыжий дернулся, как от удара, и резко развернулся.       – Ран здесь был? – рявкнул он, сам не понимая охвативших его чувств. Почему-то это казалось совершенно невозможным. И в то же время смутно обещало какую-то непонятную надежду.       – Пока ты дрых, – равнодушно кивнул Мерсер. – Я его в Солитьюд отправил, к Гулум-Аю.       Ран был в Гильдии. Ран встретился с Фреем, переговорил с ним о делах и уехал в Солитьюд. Прошел, наверное, в двух шагах от мечущегося в полусне Брина, просочился, неслышный, мягко ступая, и вряд ли даже сбавил шаг. Не устроил какой-нибудь пакости, не облапал походя, не блеснул лукаво желтыми глазищами. Пришел, ушел. Чужие люди, рабочие отношения. «Солнце и соль, – вспомнилось так живо, что Брин едва не обернулся посмотреть, откуда доносится голос с хрипотцой, – ты пахнешь солнцем и солью». Сейчас, пожалуй, он пах для Рана тухлой, завалявшейся на солнцепеке рыбой. По крайней мере, ощущал он себя примерно так.       Вариантов, как он прикинул, было два: напиться в хлам и жалеть себя, несчастного, или отвлечься на какие-нибудь дела. Поразмыслив, Брин оставил первый вариант про запас и вплотную занялся вторым. Тем более идеи, до сих пор смутные, неясные, наконец-то – и не стоит думать о том, благодаря кому – начали приобретать определенность. Минут через пятнадцать рыжий, свежевыбритый и преисполненный почти болезненного энтузиазма, плюхнулся за стол рядом с Делвином.       Меллори, слушавший сначала планы коллеги с изрядной долей скептицизма, вскоре оживился. Но...       – Брин, – задумчиво прищурившись, тихо спросил старый вор, – а Мерсер в курсе?       Рыжий помолчал, окончательно принимая для себя решение, и отрицательно мотнул головой.       Меллори тоже помолчал, теребя в узловатых пальцах полупустую кружку, к которой так и не притронулся с самого начала разговора, и сказал твердо, когда рыжий уже и не чаял дождаться ответа:       – Давно пора, Бриньольф. Давно пора.       И думать о Ране стало просто некогда. Вскоре к заговорщикам присоединилась непривычно молчаливая и собранная Векс, за ней – Нируин. Брин покосился на босмера с подозрением, но тот лишь усмехнулся, заявив, что он-то лучше прочих помнит старую Гильдию, и рыжий успокоился. Не его одного давила унылая обреченность, и не он один готов был к переменам.       Вспоминались старые связи, развязывались личные кошели, припасенные на черный день, продумывались рискованные и амбициозные планы.       И полетели во все концы Скайрима клочки бумаги, испещренные непонятными для любопытных глаз извозчиков знаками, потекли из рук в руки (не без помощи мохнатых каджитских лап) тонкие пока ручейки септимов, зашелестели, влетая в нужные уши, тихие слова. А Мерсер, брезгующий, как и всегда, хмельной и панибратской атмосферой «Фляги», не чувствовал, как Гильдия встряхивается, словно старый охотничий пес, услышавший звук рога – да и вспомнивший вдруг молодость.       А по ночам рыжему вору было хуже. Совсем худо. Брин, сам на себя злясь, считал – до Солитьюда путь неблизкий, если не гнать, то дня три туда, да столько же обратно. Что там за дела с Гулум-Аем, он не знал, но всяко не займут меньше пары дней. Итого, считал Брин, восемь, а для верности, да со скидкой на собственные Рановы хлопоты – не меньше десяти дней выходит. За десять дней, конечно, Гильдию не возродишь, но и сделать можно немало. Так, чтобы не смотреть в желтые глаза снизу вверх, чтобы были и в его, Брина, рукаве запасные карты. А дальше… рыжий вертелся в постели, все продумывая и продумывая. «Знаешь, Слышащий, я готов сыграть». Не то. «Что ты говорил о власти и информации, Ран?». Все выходило как-то пафосно… и двусмысленно. Когда удавалось наконец провалиться в тяжелый, отрывистый сон – отдыха не было тем более. Какие-то безумные салочки – то Брин убегал, срывая легкие, захлебываясь собственным криком, то вдруг понимал, что все неправильно, и бросался догонять. И все пылало, пылало, огонь то пожирал Рифтен, то бесновался под сводами каких-то незнакомых пещер, то прокатывался с ревом по желтым осенним лесам. И спрятаться было невозможно. И кошмары не отпускали, пока – раз за разом, каждую ночь – Брин не находил единственно верного решения. Оно всегда было одним, и всегда невыносимо, почти запредельно сложным – нужно было шагать в этот огонь, принимая его, раскрывая объятья, как любовнику, и танцевать с ним. В нем. И только после этого, отдаваясь этому жару, принимая его, умирая в нем и возрождаясь, Брин наконец просыпался, с пересохшими губами, весь в поту. И с ускользающим, стоило лишь открыть глаза, чувством правильности.       Ран не вернулся ни через десять дней, ни через одиннадцать. А на двенадцатый Брин сорвался. «Он не вернется, – шептал злой и назойливый, как летняя муха, внутренний голосок. – Он не вернется, и он не врал. В гробу он видел Гильдию, ему ты был нужен, ты. Только, конечно, он не знал, что ты – трус и неудачник, воришка и шпана. С чего бы ему возвращаться, а, Брин? К кому ему возвращаться?». Напряжение выматывало больше самой работы, ожидание, в котором нельзя было признаться и самому себе, почти не давало спать. Брин и не думал раньше, что может так чутко слушать чужие шаги, но выяснил, что спиной может чувствовать входившего во «Флягу». Рыжий убеждал себя, что Ран тут вовсе ни при чем, совсем-совсем ни при чем, да только выходило плохо. Оттого обрычал Векс, рискнувшую задать самый – как знала, стерва белобрысая – неуместный вопрос о возвращении Рана. Едва не врезал Делвину, внезапно вспомнившему – хитрый старый лис умел внезапно вспоминать – о некоем босмере, приходившем к нему как-то по делам Темного Братства. Но довел его все-таки Векел, который даже в планы заговорщиков посвящен не был.       – Брин, тут ребята интересуются, – трактирщик отводил глаза, но все-таки лез прямо в душу, бередя растревоженные мысли. – Понимаешь, то пари… мы вот понять не можем, выиграл твой босмер или…       И рыжий ударил. Наотмашь, с оттяжкой, вымещая все накопившееся, всю злость, все свое раздражение. Ночи свои бессонные, злые сомнения, совесть, загрызающую в каждом кошмаре. Векел с его пошловатым, плохо скрываемым любопытством просто подвернулся под горячую руку.       Трактирщик «Фляги» и сам был не дурак сойтись на кулачках, а удар в челюсть пропустил от неожиданности. Брин уже успел настроиться на хорошую драку, но оказался в прочном медвежьем захвате.       – Охолони, рыжий, – почти заботливо посоветовал ему Могильщик. – Сходи развейся, к Хельге загляни, что ли, а то совсем дурной стал без этого самого.       И Брин, шипя, как урожденный каджит, и щуря подбитый-таки Векелом глаз, сбежал в Рифтен.       – Если это был ответ, то я его не понял, – Векел, млея от заботы суетящейся над ним Тониллы, вопросительно посмотрел на задумчивую Векс. – С пари-то что делать?       – Подожди пока, Векел, – посоветовала взломщица, проводив взглядом Брина и кивнув своим мыслям. – Ты пока подожди…       Брин и в самом деле немного поостыл на свежем ветру. Постоял, всерьез раздумывая, не заглянуть ли в «Ночлежку». Сплюнул под ноги зло и отправился в «Пчелу и Жало». Напиться хотелось так, что хоть вой. «И напьюсь, – со злостью пообещал рыжий сам себе. – Напьюсь и хоть одну ночь спокойно посплю».       Там, где недавно – вечность назад – сидел, повернувшись к залу спиной, невысокий босмер с затейливой прической, сегодня тоже устроился чужак. Этого, правда, даже слепой бы не принял за женщину. Широченные плечи под темной робой мага выдавали человека, привычного не только заклинания сплетать. «Надо, пожалуй, и его деткой назвать, – с мрачной иронией подумал Брин. – А он окажется переодетым Архимагом, естественно, и прямо тут предложит мне руку и сердце, я же, блядь, неотразим».       Маг, словно подслушав его мысли, повернулся и ухмыльнулся широко, разглядывая почти с восхищением зреющий синяк под Бриновым глазом.       – Ты выглядишь как человек, которому очень надо выпить, – дружелюбно предложил незнакомец и взмахнул пузатой кружкой. – Хочешь пари, рыжий?       Брин подскочил как ужаленный. Кажется, сегодня все просто сговорились и решили его достать. В смеющихся глазах бретонца мерещился намек. Вор на всякий случай послал его в Обливион с такими предложениями и присовокупил еще пожеланий, чтоб того даэдра драли.       – Обязательно прогуляюсь, – искренне расхохотался маг. – Не хочешь, значит, пари. Пойдем тогда просто выпьем. Меня, кстати, Сэм Гевен зовут.       Вор размышлял недолго. Этот Сэм и впрямь представлялся неплохой компанией, именно той, какой сейчас душа требовала.       – Брин, – буркнул он, усаживаясь рядом. – И мне в самом деле не помешает немного развлечься, ты прав.       Загадочный алкоголь, предложенный магом, бил в голову с первых глотков. И развязывал язык. Впрочем, Брин был почти уверен, что ничего действительно важного он не выдаст. Но Сэму, кажется, и не надо было ничего узнавать.       – Ах, какая дивная игра, какие страсти, – хохотал маг, все подливая и подливая Брину свое пойло. – Я восхищен, я искренне восхищен! Ну надо же, какая интрига. Такой милый, почти невинный рыжий мальчик оказался втянут в свистопляску любви и смерти. Разве это не прекрасно, мой вороватый друг?       Захмелевший Брин уже плохо понимал, кто этот самый «невинный рыжий мальчик», но кивал пьяно и сентиментально, искренне сочувствуя несчастным влюбленным из рассказа Сэма, а уж когда тот перешел к практическим рекомендациям – и вовсе утратил нить разговора. Потом они пели песни, еще пили, братались с каким-то аргонианином, кажется, а может, это был и данмер. Кто-то предложил перебраться в более веселое местечко, и Брин с радостью согласился. И даже смутно запомнил, как они шумной и неожиданно многочисленной толпой выходили из Рифтена.       А потом у Брина случилась галлюцинация. Строго говоря, галлюцинация была не первой, но разительно отличалась от предыдущих.       Хрипло и зло матерясь, галлюцинация заставила вора переставлять ноги и карабкаться куда-то по каменному узкому лазу. Тело слушалось плохо, Брин ежеминутно падал, а Ран все тянул и тянул за собой, награждая за каждое падение ощутимыми пинками пониже спины и все более замысловатыми ругательствами. Наконец они выбрались из пещеры, и Брин, слегка начавший соображать, понял, что не представляет, где они находятся. Слышащий, выдохнув с видимым облегчением, прислонил его к теплой каменной стене и полез в свою сумку.       – Пей, уебище рыжее, – прикрикнул Ран на заартачившегося было Брина, прижимая к его губам какой-то едко пахнущий пузырек. – Пей, а то нос зажму.       Морщась, Брин выхлебал все и обессиленно сполз по стене. Ноги не держали, голова гудела, а у горла стояла тошнота.       – Как ты здесь оказался? – спросил он у смотрящего вдаль босмера.       – Как ТЫ здесь оказался? – вернул вопрос Ран.       Брин задумался. Он даже не представлял, где это – здесь. Пещера, клетки, труп бандита у входа – ничего не вызывало в памяти никаких ассоциаций. А липкая сладость на корне языка и трясущиеся руки недвусмысленно намекали на причину такой забывчивости.       – Если ты еще раз даже подумаешь о скуме, – рявкнул вдруг Ран, – я узнаю, поверь мне, и я тебя найду. И отрежу тебе нахрен хрен по самые яйца, рыжий! И я, блядь, не шучу!       Брин застонал. Скума, самое дно жизни. И он, еще вчера мечтавший о возрождении Гильдии воров, так бы и сдох, наверное, в паршивом скумовом притоне среди конченого отребья, пуская слюни и мочась под себя. Внезапно ожгло запоздалой мыслью, и Брина прошиб холодный пот. Кому он рассказывал о Ране? И что именно?       – Ран, прости, – выдавил вор. – Кажется, я нечаянно мог…       – Ты все мог, засранец, – зло согласился Ран. – Но, насколько я понял, твой бред не особо слушали. Спрашивать, как ты сюда попал, бесполезно?       Брин кивнул, едва сдерживая тошноту, и запоздало понял, что Слышащий на него не смотрит. То ли зелье начало действовать, то ли рыжему все-таки удалось собрать остатки воли, но он смог встать, правда, опираясь на каменную стену пещеры. Ран не оборачивался.       – Я жалок? – с каким-то странным мстительным самоуничижением спросил вор.       Слышащий повернулся и смерил его цепким взглядом. Брин смотрел под ноги, боясь увидеть в желтых глазах презрение. И разочарование.       – Жалок, как самый распоследний вшивый скумовый каджит, – почти весело подтвердил Ран.       – И отвратителен? – Брин не мог остановиться.       – Совершенно отвратителен, – согласился босмер, приближаясь.       – И тебе противно на меня смотреть, – уже не спросил, а констатировал вор.       – Глаза бы мои тебя не видели, – признался Ран, подходя почти вплотную.       – И…       – Заткнись, рыжий, просто заткнись.       И Брин заткнулся, боясь даже дышать, пока сильные пальцы массировали его затылок, перебирали волосы, оттягивали назад, заставляя закинуть голову. Ран тяжело, хрипло дышал ему в ключицы, не касаясь даже губами шеи, и от горячего прерывистого дыхания, щекочущего кожу, разбегались по позвоночнику и в паху жгучие волнующие мурашки.       Ран дернул волосы больно и тут же впился зубами в кожу на шее, зарычал зверино. И резко отстранился, отворачиваясь.       – Слушай внимательно, рыжий, – Брин видел, как тяжело ему даются слова, как он сжимает и разжимает кулаки до побелевших костяшек и как двигаются на глубоких вдохах-выдохах плечи. – И запоминай.       Брин старательно запоминал. Кодовые слова, которые следовало сказать каджитам-караванщикам, чтобы максимально быстро передать Братству информацию. Или – тут Ран замялся, но всё-таки сказал – просьбу о помощи. На всякий случай. Имена возможных связных. Как крайняя мера – ритуал Темного Таинства. И какого-то Назира, который «в курсе» и который станет новым главой, если вдруг что… Тут Брина снова скрутил страх.       – Ран, ты…       – Не надейся, помирать не собираюсь, – Брин не увидел, но услышал его кривую невеселую усмешку. – Но и в Рифтене больше светиться не стану. Мерсер пригласил меня на свидание.       Вор едва не прикусил язык. Потом сообразил.       – То есть вы с ним все-таки сошлись на узкой дорожке?       – Мы, конечно, разводили политесы, – Ран пожал плечами. – Делали вид, будто оба не понимаем, что из Снежной Завесы вернется только один. Могу пообещать, Брин, что я не нападу на твоего драгоценного Гильдмастера первым.       У Брина словно язык отсох. Хотелось сказать очень многое. И убеждать не рисковать, и предупредить, что Мерсер прекрасный мечник, и напроситься с ними, чтобы быть рядом, помочь. Но выдавилась только какая-то чушь.       – Он не мой и не драгоценный, – пробормотал вор.       Ран смерил его насмешливым взглядом и кивнул:       – Как скажешь, рыжий, как скажешь.       И резко, оглушительно свистнул.       Брин мог бы поклясться, что лошадь появилась ниоткуда, черная, как сама тьма, с пылающими алыми глазами. Ран легко вскочил в седло.       – Этот притон называется... назывался Крегслейн. По тропинке до Рощи Кин дойдешь за час, а уж там дорогу спросишь. И на, выпей еще, на всякий случай, – Брин едва успел схватить брошенную в него бутылочку с зельем. – Бывай, рыжий.       Брин смотрел, как стремительно уменьшается всадник, уходя в горизонт, несясь навстречу своим очередным безумным танцам с пустотой, и чувствовал себя жалким. Покинутым и брошенным. Обида саднила в душе, как и след зубов на шее.       – Да пошел ты на хуй, детка! – во всю свою луженую глотку заорал Брин.       И ветер донес до него звонкий издевательский хохот.