Капелла №6

— А полезно напрочь забыть про «можно» с «нельзя», и безо всякой задней мысли радоваться чему-то простому, наслаждаясь вкусом жизни. «Мне тебя обещали» Эльчин Сафарли ©.

      По правую сторону от статуи лежало тело какого-то немолодого мужчины. Это не удивило Джона — впрочем, его сейчас мало что могло удивить. Он был слишком спокоен по отношению ко всему. Теперь.       Джон слегка толкнул ботинком тело — не двигалось. Он так и думал, что тому нельзя было уже помочь. Аккуратно развернув тело на спину той же ногой, он бегло оглядел лицо: бледное, впалое, с выпуклыми глазами, в которых застыло выражение ужаса, и с открытым перекошенным ртом. Пахло тухлыми яйцами и мочой — вполне типичные запахи для души, грубо сожранной демонами. Да, не слишком деликатное дополнение к святой Деве.       — Покойся с миром! — он достал небольшой чёрный крестик и плавно перекрестил умершего. Как знать — вдруг и поможет тому покоиться с миром?       — Нет, он уже не сможет!.. — прохрипел чей-то надрывный, будто очень прокуренный голос. Джон не понял поначалу, откуда он раздаётся — слова отскакивали эхом от стен и пропадали во влажной тьме. Ему не нравилась такая обстановка — не совсем было понятно, откуда ждать и кого вообще ждать. Он стал оглядывать углубление, отведённое для статуи, и только потом заметил за ней темнеющее отверстие длиной всего лишь метр. Ему показалось там какое-то движение — глаз к темноте уже давно привык.       — Отчего это не сможет? — усмехнувшись, спросил Джон, а сам уставился в ту дыру, опершись о стену рядом со статуей. Послышалось звяканье цепей; уже хороший признак — значит, это нечто не бросится на тебя. В темноте что-то дёрнулось — как будто рука или нога, — и голос вновь заговорил:       — Те, кто попадает ко мне, уже не могут покоиться с миром. Я не допускаю, — стало слышно шебуршание, и наконец в слабый свет от свечей попала бледная худая нога, около ступни которой были опутаны железные оковы. Джону не нужно было многого, чтобы понять: перед ним девушка. Правда, с весьма страшным голосом, что он уже ожидал увидеть неведомое существо, а не такое хрупкое создание.       — Что ж так? Ты демон? — Константин решил спрашивать хоть что-то, а сам присел на корточки рядом со статуей — так ему было лучше видно говорившую. Та рассмеялась тем жутким звенящим и грубым смехом, которым смеются только пятидесятилетние шахтёры-курильщики. Джон сразу понял, что она смеялась не по своей воле — явно тёмная сила внутри неё почуяла экзорциста.       — Если б я знала, кто я… — в поле зрения появилась вторая нога, даже туловище, обернутое в какие-то серые лохмотья, и худые узкие плечи, почти детские — настолько они казались хрупкими. Около запястий тоже виднелись широкие тяжёлые кандалы; при плохом свете отчётливо выделялись впалые ключицы, на которые спадали длинные, все в колтунах, пряди волос неопределённого цвета. Только лица пока не было видно.       — Тогда открою тебе глаза: ты всё-таки демон.       — Ну тогда убей меня, — тускло ответила она, кажется, ухмыльнувшись. Джон уже доставал пистолет и серебряные пули — то, что он должен выстрелить в неё, он и так знал. Дело в другом: придётся ли убивать ему и её? То есть насколько сильно демон слился с ней? Достигла ли она точки невозврата? Определить это он мог, только лишь взглянув на неё.       — Не думаю, что стоит так спешить. К тому же, не факт, что я убью тебя. Может, ещё нет смысла ставить равно между тобой и демоном.       — Смысл есть. Я чувствую, — прохрипела она. — Я слишком долго здесь лежу.       — Долго — это сколько?       — Кажется, бесконечность. Я не могу сказать в цифрах.       — Ты можешь чуть-чуть выползти из своей норы? — Джон стал медленно заряжать пистолет; в упругой тишине отчётливо слышался каждый патрон, защёлкнутый в барабане. Девушка продвинулась ещё на несколько сантиметров, передвигая свои тощие ноги. Константин наконец мог разглядеть её лицо; когда-то оно было симпатичным, теперь от него остались только ярко выраженные скулы, как если бы обычного человека заставили втянуть щёки внутрь, почти белая, местами в пятнах кожа, налившиеся кровью глаза с редкими, но длинными ресницами, не видные очертания губ — только сморщенная кожа на их месте. Джон видел-перевидел такого, однако раз из раза чья-то разрушенная жизнь оставляла мелкое пятнышко в его — неужели это была совесть, не вовремя проснувшаяся?       — Почему ты закована в цепи?       — Я не знаю… — надрывно просвистела она — кажется, её лёгкие были одним большим воспалением. Джон покрутил в руках пистолет, раздумывая, что бы ещё спросить, как она начала первой:       — Вы же меня избавите от этого кошмара? Я ведь… кажется, я делаю что-то мерзкое. Ведь так? Я вижу труп этого мужчины. И видела трупы многих других людей. Она лежали рядом со мной. Из-за этого меня посадили на цепь? Но почему это не прекращается? — её голос надорвался совсем и превратился в глухие всхлипы — слёз у неё уже не было. Джон молчал. Что ответить отчаявшемуся человеку, сгорбленному под гнётом дьявола, сделавшему много зла поневоле и ожидающему смерть? Вот святой отец, принимавший его исповеди, нашёлся бы, что сказать. А он, к счастью, не таков.       Константин подождал, пока стихнут всхлипы. Минуты через три это произошло, девушка затихла.       — Я избавлю тебя от этого. В тебе сидит демон, один из тех, что мощны не физически, а морально, если так можно выразиться. Они могут совершить слишком мало зла в одиночку, зато, если найдут нужную жертву и внедряться в неё… это машины для убийств. Когда-то к тебе вовремя не пришёл такой, как я. И демон слился с тобой, отхватив у тебя почти девяносто процентов твоих и тела, и разума. Именно поэтому ты сейчас навряд ли вспомнишь что-то из прошлого. Не знаю, почему тебя сюда приковали. Хотя догадки есть. Тебя никто не замечал, потому что всех желающих заглянуть за статую ты приобщала к Аду, а днём тебя не было слышно, потому что демон внутри тебя приказывал лежать в забытьи. Ты и сейчас в сознании, потому что отчасти твой демон так тебе велит. Хотя немного ты ещё можешь управлять собой.       — Они боятся тебя? Кто ты вообще такой?       — Я занимаюсь подобной ерундой, вот кто я. Верила ли ты при жизни в мистические силы?       — Не помню. Наверное, нет, — она помотала ещё густыми, но уже ломкими волосами.       — Зря. Сколько тебе было лет?       — Ты удивительно отгадал, что спрашивать… я это помню… — она шептала, в удивлении уставившись перед собой и сложив вместе свои худые, все в выпирающих венах кисти. Джон вновь постарался разглядеть её и понял, что в своё время она действительно была симпатичной — вздёрнутый носик, большие глаза в прошлом бирюзового цвета и узкий подбородок. Она была явно стройна.       — Мне должно было исполниться двадцать лет. Но что-то случилось. Сколько же лет прошло? Я ещё вспомнила, то были пятидесятые годы и был очень моден красный берет… все хотели его купить… — она почти задыхалась — искорка счастья проблеснула в её глазах.       — Прошло более полувека.       Почему Джон решился так резко прервать это счастье, последнее для неё? Он не знал и уже сомневался, правильно ли сделал. Девушка негромко ахнула (сил на большее не было) и сжала руки в кулаки.       — Господи!.. — она вскинула глаза наверх, зажмурившись. Это единственное, что она произнесла; это «Господи» было настолько пронзительным, что у Джона перехватило дыхание. «Зря я с ней заговорил…» — справедливо подумал он: слишком это терзало его. Хотя и должно было перестать…       — Ты была верующей?       — Не помню. Но сейчас — точно.       — Ты можешь помолиться. Мне спешить некуда. Если ты не знала, то впереди тебя статуя Девы Марии, — он говорил спокойно и размеренно. Девушка едва заметно закивала и сложила ладони вместе, явно стараясь сосредоточиться. Так продолжалось не более двух минут, потом она сказала:       — Я не помню, как молиться.       — О, эта тварь выкачала из тебя всё. Что ж, можешь думать, что я чуть-чуть священник. Я перекрещу тебя и помолюсь немного о тебе… — Джон не знал, зачем возился с этим существом, почти полностью принадлежащим Аду. Но внутри себя он говорил, что… да, жалел её, эту ещё только начавшую жить душу. Отчего-то он не мог пройти мимо… не мог просто и быстро покончить с этим. Всё-таки она так давно не видела общения… Джону было противно от себя самого.       Он достал свой крестик и, тихонько читая про себя молитву, начал водить им сверху-вниз, справа-налево.       — Может быть немного больно, — на середине прервался он, слыша глухое шипение со стороны девушки. Она вся сжалась, опустила голову, потом кивнула.       — Да, я понимаю. Внутри как будто что-то протестует…       — Ты удивительна, ты знаешь об этом? Не каждый тянется к святому после полувекового пребывания с демоном… — она только усмехнулась. Джон ещё немного почитал молитву, а после молча достал пистолет. Девушка явно догадывалась, но не говорила ни слова — только лежала, стиснув руки и прижав к себе ноги.       — Будет больно? — не удержавшись, спросила она. Константин усмехнулся и снял пистолет с предохранителя.       — Как сказать. Поначалу, быть может. Демон слишком слился с тобой. Смерть покажется избавлением. Ты отправишься в тот мир, где станешь куда счастливее, чем была при жизни, — Джон навёл пистолет ровно в лоб — нынче не придётся стрелять два раза, только один. Демон есть лежащая перед ним девушка.       — Верю. Я хочу уже умереть… столько зла… — она могла теперь только шептать; её взгляд вновь наткнулся на труп мужчины, помутился, и вновь слёзы могли бы скатиться из её глаз. Джон был уже готов стрелять, как она, немного подумав, вдруг воскликнула, насколько могла, радостно:       — Я вспомнила: меня звали Элизабет, и я, кажется, училась на актрису!       — Хорошо… — Джон непроизвольно улыбнулся.       Выстрел оказался негромким — своды задержали его в себе, замкнув в своей сырости. Константин увидел, как дрогнуло худое тело. Он немного постоял, зачем-то сказал Аминь, достал бумажку и ручку из внутреннего кармана и начеркал на ней «Элизабет, училась на актёрском», приписал дату жизни, примерно отсчитав год её рождения, и положил бумажку ей на грудь. Девушка стала ещё бледнее. Наверное, нашедшие её немного испугаются.       Джон не понимал, почему сжалился над ней — казалось бы, столько умирающих людей через него прошло… Наверное, везде есть место исключениям. Это многострадальное существо поразило его скорее длительностью своего слияния с демоном и ещё сохранившимся разумом. А может, в ней была какая-то трогательность, присущая только умирающим. И Джон просто пожалел её. Вероятно, это отвратительное чувство всё-таки ещё было актуально для него.       «Ей могло бы исполниться только двадцать лет! Как и Чесу, когда он умирал…» — Константин не совсем понял, почему вспомнил о водителе. Наверняка только из-за возраста. И смерти. И из-за огромных перспектив, открывающихся перед ними, ещё совсем молоденькими. Джон аккуратно и максимально вытянул тело девушки из углубления, чтобы, когда нашли мужчину, сразу же увидели и её. Он не хотел, чтобы её тело, и так испещрённое испытаниями Ада, ещё и после заслуженной смерти позорно тлело, к тому же, за Девой Марией — какая аллегория и какой срам! Когда он перетаскивал её, полоска света упала на её лицо — оно стало иссушенным и ещё более некрасивым. «Годы дают своё, — думал Джон. — Всё-таки ей должно было быть далеко за семьдесят».       Глоток свежего воздуха, тусклые облака и тёмные унылые дома показались невероятно весёлыми и радостными Джону, когда он вышел наконец из затхлого трабуля. Но если его лёгкие освободились от тяжести, то в душе остался твёрдый сгусток — как будто вся влажная тьма подвала собралась в плотное облако и повисла в нём самом. Жуткое ощущение. Джон не понимал, откуда у него взяться такому — количество виденных им подобных существ, порой ещё более запущенных, превышает трёхзначную круглую цифру. Так отчего ж? Наверное, из-за того, что он заговорил с ней… Константин не мог простить себе такую слабость. Вероятно, то влияние на него общения с Кристианом — он сделался малость мягче и… какое противное слово, но — добрее!       Джон не понимал, почему почти многое в своей повседневной жизни он переводил на своего адвоката или его прошлую реинкарнацию. Было ли то маниакальным желанием обвинять последнего во всех своих грехах или просто случайности, становившиеся в один ряд и потому кажущиеся чем-то странным? Скорее всего, это какой-то микс всего вышеперечисленного. Джон посчитал себя бы дураком, если бы не понимал, что держит ещё глупую и совсем никчёмную обиду на Креймера — однако это отголоски материалиста внутри него, который ещё, между прочим, был жив. Он потратил такие деньги, столько времени и сил и это всё — впустую, к тому же, навлёк на себя беды. Он порой ужасался, вспоминая всё это, но вовремя закрывал для себя эту тему, иначе — сошёл бы с ума. Всё-таки этот поступок, с какой стороны ни посмотри, останется и будет для него самым нелогичным и ошибочным, которые он когда-либо совершал. Причину и достаточное оправдание он ещё не нашёл — и неизвестно, когда это произойдёт, если вообще, кстати, произойдёт.       Джон зашагал в сторону набережной Соны — ему нужен был первый мост, чтобы перебраться на ту сторону. Ему очень хотелось закончить все дела сегодня, но что-то сильно отвлекало его от здравых мыслей — наверное, камень из его тяжких дум, спутанных вместе, который повис на его сердце. И тяжкие думы не ограничивались произошедшим сегодня, нет… Обычно такое состояние является своего рода суммой всех подобных мыслей; и таких мыслей у него всегда и во всё время было предостаточно. Джон подумал, что верное решение: сходить прогуляться до следующего места, но весьма и весьма ошибся…       «Видно, я совсем потерял форму, раз так сдулся. Почаще мне нужно разговаривать с жертвами, чтобы не жалеть их потом…» — Джон сплюнул и ускорил шаг. Вероятно, он так и сделает.       Часы показывали половину одиннадцатого; по крышам вновь гулко застучали капли — дождь не спешил заканчиваться. На улицах вновь стало серее и более уныло — так бывает в первые минуты перед ливнем, когда ещё вроде бы не сильно льёт и нет необходимости доставать зонт, но всё равно капли часто и надоедливо бьют по макушке. Это то самое время, когда люди начинают либо торопиться под укрытие, либо усердно раскрывать зонтики; лишь единицы поднимают голову выше, подставляя лицо дождю, и улыбаются. У Джона не было зонта и ближайшего укрытия, поэтому он угрюмо шёл по улице, где крыши закрывали хотя бы половину асфальта. Но от сильно навязчивой мысли не убежать просто так; Константин понял, что хуже, когда точно не знаешь, в чём суть той мысли. Уж лучше знать, правда. Хотя совсем недавно он думал иначе.       Удивительное дело: с ним в эту осень происходило что-то невообразимое. Если не брать в расчёт дурацкую и всем поднадоевшую поездку в Лион по сомнительной причине, то находилось множество других моментов, когда он вёл себя очень и очень странно. Он бы не очень поверил, скажи ему три недели назад, что он будет гулять с «новым» Креймером по красивому городу, оставлять большие деньги в кафе и ресторанах, наслаждаться жизнью и ждать завершения дела, при этом стараясь сблизиться с собеседником. Ну, бред и только, воскликнул бы тогда Джон. А если ещё присовокупить к этому сегодняшнюю излишнюю заботу о той девушке!..       Нет, тут же решил Константин, эти мысли мало того, что противны, так ещё и жутко пафосны и тривиальны! Лучшим решением было бы не задумываться над этим и особенно прошлым. «Уж чего-чего, а прошлого меня явно не вернуть…» Только вот до какого времени неведение будет осчастливливать его? Он уже столкнулся сегодня с тем, что не знал, как лучше: знать или не знать. И каждую минуту находились доводы за или против. Это слабо сказать, что надоело и опротивело ему.       Отчего-то он чувствовал, что обязательно сходит сегодня на исповедь. Как такового, явного греха нет, в котором он хотел бы исповедаться, но хоть там он мог попытаться развязать тяжёлый клубок своих мелочных мыслей; или найти ниточку, за которую следовало тянуть.       Джон решил больше не думать о таком слишком глубоком и серьёзном: смерть, наконец настигшая бедную девушку, — есть спасение и он был в этом убеждён, а глупости, что он нещадно совершал всё это время, — лучше не комментировать и оставить в покое. Пока не стоит бить тревогу, ведь не всё же в его мировоззрении пошатнулось. Или оно и нужно и даже хорошо, что должно пошатнуться? Джон начинал догадываться, что до веры в себя, как ему говорил священник, ещё далеко. Впрочем, всё это только понятия эфемерные: вера в себя, мировоззрение, даже смерть в своём роде — тоже эфемерно. Что же остаётся в итоге? Константин задумался: наверное, только он и неспешно текущая жизнь вокруг него. «Нет, если б я стал философом, то точно бы сдох», — он рассмеялся про себя и решил, что хватит с него на сегодня этих дум. Пусть будет так, как должно быть. Хотя сколько раз он обещал себе не задумываться об этом, боясь впасть в ту же хандру? Раз двадцать? Больше?       Он повернул в первый попавшийся паб и спросил у бармена, где можно позвонить. Ему был указан телефон в дальнем конце зала; Джон кинул пару монеток и, полистав тут же лежащий справочник номеров, позвонил в полицию.       Представился другим именем, дал совершенно выдуманный номер телефона и рассказал совершенно выдуманную историю, как он услыхал звуки стрельбы рядом с таким-то трабулем около собора. Ему тут же посоветовали не паниковать, отойти на безопасное расстояние от того места и сказали, что скоро приедут. Джон повесил трубку и вышел из паба; уж лучше, если ту девушку найдут как можно скорее. По крайней мере, что-то явно значимое и мешающее сгинет наконец из его сознания. Всякое дело важно завершить, чтобы не думать о нём.       Джон не ощущал в себе сил идти в следующее место и что-то там делать. Именно поэтому он бездумно стал бродить по улицам, напоминавшим чёрно-белые кадры из старых фильмов о повседневности — только, наверное, машин было поменьше, а особого, настоящего осеннего настроения — побольше. Хотя насчёт последнего Константин бы поспорил…       Разразился ливень, изредка громыхали разряды молний, отражаясь тысячами искр в бурлящих лужах; машины пролетали по этим лужам и издалека напоминали ужасных тёмных монстров-громад с горящими глазами-фарами и невероятно шуршащими крыльями-волнами по бокам от луж. Идти приходилось почти впритык с домами, чтобы не промокнуть с ног до головы. Однако отнюдь не хотелось пережидать дождь где-нибудь; часто именно осенью хочется побродить по припудренному от тумана городу в любую погоду, думая о своём или вовсе ни о чём не думая. Джон, как известно, никогда не отличался задумчивостью и уж тем более его нельзя было назвать флегматичным романтиком, коих высыпает на улицу в такое время множество, однако ж и он поддался той лионской хандре, как говорил Кристиан. Он не думал и ничего почти не замечал, но вместе с тем чувствовал, что что-то с ним невольно происходило. Это чувство не есть волнение или тревога, не умиротворение или беспечность, не лёгкая радость или внутреннее душевное оживление, и уж тем более не ощущение счастья или жуткого упадка — нет, это всё не подходило для описания… Скорее, то было умеренной гармонией всех этих состояний и эмоций, приправленной личным мировоззрением и ситуацией.       Впрочем, описывать это — зря тратить время. Достаточно в определённый период жизни выйти на усыпанную жёлтыми листьями улицу, вдохнуть поглубже остывающего летнего воздуха и ощутить нечто… или не ощутить.       Мутные ручьи стекали по выемкам вниз по улицам; Джону казалось: он идёт также быстро, даже бежит и почти несётся… Наверное, то — всего лишь обман; когда-то давно его жизнь неслась с почти такой же бешеной скоростью — и то не было обманом. А сейчас… сейчас казалось, что он живёт слишком медленно, хотя на деле — только неторопливо. Поначалу он сопротивлялся и совсем не знал, что делать, когда нет никакого плана на день, но потом (видимо, только вчера или позавчера, а может, и сейчас) согласился впервые позволить неспешному течению жизни нести себя. Он сам себе напоминал выбившегося из сил человека, яростно гребущего по спокойному морю к берегу, который потом уже начал захлёбываться и почти тонуть, как понял: можно лечь «звездой» и изредка подгребать руками в нужном направлении, и его самого прибьёт к берегу волнами. Глупо и просто со стороны, но не тогда, когда ты — тот самый человек.       Он пересекал улицы и перекрёстки первого округа по лоснящимся от влаги мостовым и тротуарам; несмотря на то, что ещё не пробило полдень, небо вобрало в себя всю мглу ночи, и зажглись фонари. Сверху город будто прикрыло ватой, впитавшей грязь, пары которой витали по улицам в виде туманов. Наверное, когда-то так рассуждали люди; интересно, как они объясняли себе молнию?       Джон двинулся по одной из кишащих своей жизнью улочке к набережной — нужно было перейти мост. Отовсюду из приоткрытых дверей разило уютными запахами кофе, сладковатых булочек и деревянной мебели; в такое время включали на полную мощность весь свет, стараясь сделать так, чтобы в окнах на фоне хмури отражался только зал и его убранство. Люди усердно старались забывать о происходящем снаружи, хотя рано или поздно должны были выйти на крыльцо и пропасть в холодном дождливом сумраке. Джон хотел стать одним из таких обывателей, но, увы, ноги несли его всё дальше и дальше, не задерживаясь на порогах кафешек.       Излишне говорить о его промокшем насквозь пальто и струйках воды, стекавших по лицу. Единственный плюс в данной ситуации: отсутствие ветра. С ним всегда холоднее. Однако, приближаясь к реке, Джон всё чаще ощущал, как непроизвольно вздрагивал от мелких порывов.       Сона несла свои серо-зеленоватые воды, пенилась, волновалась, хлестала о прибрежные валуны вдалеке. Мост Сен-Жорж, и при хорошей погоде казавшийся узким и несерьёзным (в сравнении с мостом Бонапарта, конечно), теперь вообще смотрелся нелепо и хлипко со своими красными железными перилами и отсутствием столбов, укреплённых в воде. Из сточных труб в реку лились целые водопады. Джон проходил мимо какого-то маленького садика с поникшими цветами; там валялась лопата и комья размякшей земли. Ему пришло на ум: было бы хорошо, если б ту девушку хоронили не сегодня и не завтра, а когда земля высохнет. Хоронить человека в грязи казалось ему сущей скверностью.       Он перешёл мост, направился вглубь той части Лиона. Здесь они планировали гулять с Кристианом. Эти места были ему незнакомы вообще. Наконец, тоскливый размытый пейзаж с видом на сероватую теперь башенку базилики Де-Фурвьер ему надоел, и он свернул наугад в первый попавшийся паб на улице Сен-Жорж. Там его со всех сторон объял уют, тепло и жёлтый цвет, в коей были окрашены шкафы и некоторые диваны здесь. Конечно, не совсем приятный цвет для Джона, но сносно. Там он провёл по меньшей мере четыре часа, заказывая напитки «разного калибра» и задумчиво (на самом деле без мысли в голове) глядя в окно. Он отворачивался единственно затем, чтобы отпить и один раз — чтобы набрать адвокату сообщение: «Если будешь свободен раньше, приходи в паб на Сен-Жорж».       

***

      Джон ожидал увидать Форстера не раньше трёх, а в итоге заметил знакомую тёмную шевелюру и перебегающий со столика на столик взгляд карих глаз в два часа пополудни. Он окликнул парнишку, и тот, мелко улыбнувшись, подошёл к нему.       — Ты рано. Я думал видеть тебя минимум в три.       — Ну, вы же написали мне… Я вам ответил, что приду в два. Даже звонил, — Крис уселся: вид у него был несколько домашний и более привычный для Джона — то ли это из-за его чёрного пальто, очень похожего на пальто Джона, то ли из-за тёмной фиолетовой кофты, у горла которой виднелся воротник рубашки (слишком по-будничному и минимум официоза). Только чёрный кейс и невыносимый для Константина пиджак напоминали о его работе.       — Я не смотрел… Хочешь выпить?       — Если только кофе… — Форстер подозвал официанта и заказал капучино, а потом обернулся к нему. — Что-то вы выглядите сильно замученным…       — Или меланхоличным, — усмехнулся Джон, вновь поглядывая в окно. — Если я впаду в вашу лионскую хандру, я стану лионцем?       — Станете, — хмыкнув, кивнул Кристиан и подпёр руками голову. — Жаль только, что не по паспорту.       Они помолчали минут пять, пока не принесли кофе; молчание бывает нужным в моменты, когда оба собеседника думают о своём, и это невероятно, когда собеседники это хорошо чувствуют и умолкают в нужное время. Джон подумал об этом и легко ухмыльнулся, взглянув на призадумавшегося Криса: тогда он обязательно прикрывал ладонью рот, а весь свой взгляд фокусировал на определённом предмете так, что, казалось, будто ничто его в мире не интересовало, как это. Но он вовсе не казался отрешённым — в любую минуту был готов откликнуться.       Всё окно блестело крупными каплями; фонари выключили и зря — ничего нельзя было разобрать на улице. Кофе Кристиана остывал и расточал свой дымок вокруг. Наконец Джон заговорил:       — Что, ещё идёт дождь? А то ничего не видно.       — Идёт… — Форстер глянул на кофе с удивлением, будто забыл, что заказывал его, а потом взял чашечку в руки.       — Я не знаю, как мы сегодня будем гулять. Небо чуть-чуть светлеет на востоке, но неизвестно, куда дует ветер. Возможно, погода ещё разгуляется. А вы, кажется, сегодня изрядно вымокли… — он посмотрел на вешалку, где висело пальто Джона: под ним накапала целая лужа.       — Я сегодня был кое-где… — Константин подумал, что… впрочем, на самом деле он ничего не думал — просто говорил как есть. Кристиан весь обратился в слух, забыв даже про кофе, который он поднёс ко рту.       — Я был с утра в том трабуле с Девой Марией. Ну, рядом с собором, помнишь? — хотя как Форстер мог не помнить? — Последние лет пятьдесят, если не больше, за статуей сидел демон. И никто о нём не знал. Сегодня там был убит человек — захвачен демоном. Трупы оттуда просто оттаскивали, списывая на всё что угодно, а желающие посмотреть за статую превращались, собственно, в эти трупы.       — Это… — Форстер проглотил какое-то слово, а потом затараторил: — Почему же они посягают на святое, Джон? Я всегда думал, что всем таким священным можно нечисть эту отгонять… они не боятся?       — О, они уже давно почти ничего не боятся! — иронично воскликнул Джон, помотав головой. — Но суть не в этом, Крис… Тебя удивляет, я вижу, но меня уже давно нет. Тут нечто другое… Я увидел этого демона и разобрался с ним. Теперь людям нечего бояться.       — Слава богу! — Кристиан был так нешуточно взволнован, что даже выдохнул и опёрся о спинку стула.       — Знаешь, бывают такие демоны, которых ты видел у себя в доме, у твоих верхних соседей… Кстати, как они поживают?       — Ничего так… Только, кажется, кого-то из них в психбольницу забрали… — тихо проговорил Кристиан и стал большими глотками поглощать кофе.       — О, это нормально. Так вот, те демоны были сильны без проникновения в человека. Тот демон, с которым я встретился сегодня, был совсем другого рода: он становится тем сильнее, чем дольше сидит в человеке. Ты представляешь, какой силы он достиг, сидя в человеке целых полвека? После такого многие теряют рассудок, но здесь… это была девушка, — Джон остановился, почему-то вспомнив не угасшую красоту, а пропавшую в небытие жизнь. — Ей было от силы двадцать лет. Она не помнила почти ничего. Она просила рассказать о произошедшем с ней, попросила дать ей время на помолиться, но потом призналась, что и это забыла. Я читал ей молитву. Несмотря на сопротивление демона, она держалась. Она была очень тиха и мила в сравнении с другими жертвами, что были у меня. Знала, что её ждёт смерть, и даже улыбнулась… Когда я готов был стрелять, она сказала, что вспомнила, как её зовут: Элизабет и она была актрисой. Этот случай был бы «один из», если не её мужество и возраст. Она даже вспомнила о том, что было модно в её время, и наконец освободилась.       — Она же почти… моя ровесница, — Кристиан провёл ладонью по волосам, видимо, желая пригладить их, но получилось наоборот. — Так мало лет, и… ведь у неё было столько возможностей… и жизнь впереди… — он шептал, так что не всё было слышно из его слов, только обрывки.       Он замолчал и уставился перед собой. Потом вновь заговорил:       — Ох, Джон, не могу понять, как вы можете работать… я бы слился на первом таком задании…       — А ты хотел знать больше! Но здесь дело не в её судьбе или жизни: возможности она могла запросто упустить и не стать знаменитой или хорошей актрисой… Дело в другом… Попытаешься угадать, в чём именно? — Джон сложил руки и пристально на него глянул. Форстер задумался на пару секунд, хмыкнул и, взглянув исподлобья, неуверенно ответил:       — Вы уже, кажется, говорили: разве не её мужество?       — Не совсем это. Обстоятельство, как повлияет на человека то или иное событие, зависит не только от этого события. Есть много других факторов. Ведь, знаешь, это впервые… таких героических жертв у меня было больше нескольких десятков. И даже после такого кто-то один западает в память, становясь тем самым словом «впервые»…       — Наверное, я начинаю догадываться, о чём вы… что-то личное, так? — Джона не удивила его проницательность — он был бы даже неприятно расстроен, если б Крис не сказал этого. Сейчас Константин имел слишком меланхоличное настроение, чтобы думать, как обычно, и предотвращать приближение адвоката к нему. К тому же, всё складывалось так, что подобного разговора было не избежать. А честно говоря — и не хотелось избегать.       — Не то чтобы личное… Если ты когда-нибудь испытывал это, то поймёшь, — подумав, что, пожалуй, эти слова были слишком размытыми и больно красивыми (чего Джон уж точно не любил), он после короткой паузы договорил:       — Откровенно говоря, это и вправду можно назвать личным. Мой знакомый погиб примерно в том же возрасте и, как ни смешно, примерно по той же причине. Так же случайно и по вине тёмных сил; та девушка ведь не думала и не гадала, что её захватит демон. Ну, и мой знакомый тоже… — Джону было почему-то важно сказать это Кристиану, хотя тот не мог понять это иначе, чем простое откровение и некоторое сходство. При этих словах он слегка нахмурился, а уголки его рта опустились — так без слов (и Джон был ему за это благодарен) он выразил своё сожаление.       — Впрочем, это не столь интересно, особенно в такую дурную погоду — Константин усмехнулся и глянул на полупустую чашечку со светло-коричневой жидкостью. — Куда мы пойдём сегодня?       О!.. — Форстер, казалось, с трудом вышел из задумчивого состояния. — Я думал, вы откажитесь от такой прогулочки. Всё-таки здесь даже после дождя ещё долгое время холодно и омерзительно… — он смешно повёл плечами будто, только вспомнив о пронизывающем ветре, сразу же ощутил его порыв на себе, хотя в кафе и было тепло.       — Мне не впервые гулять по такой погоде.       — Тогда слушайте: сегодня мы пройдёмся до знаменитой базилики Де-Фурвьер. Ну, это та, белокаменные башенки которой видно из любой точки Лиона. Потом я планировал погулять по парку рядом. Правда, когда дождь, там не особенно уютно, но мы с вами посмотрим: если захочется, останемся. Дальше двинемся к Дому адвокатов — это такой квартал, в общем ничем не примечательный, но мне-то о нём известно много интересного… — Кристиан заговорщически улыбнулся и подмигнул; Джон не смог не усмехнуться. — Буквально через улицу оттуда величественно стоит Лионский собор. Даже если вы не особый поклонник церквей и всего религиозного, вы просто обязаны побывать в таких местах.       — С чего ты решил, что не поклонник? — Джон устало провёл ладонью по лбу, улыбаясь. Он знал, что этот вопрос наверняка смутит парня, но — вот досада! — тот почти не поколебался с ответом и быстро отчеканил:       — Ну, вы ведь знаете об этом мире куда больше, чем обычные смертные. Вы и сами говорили, что, например, ангелы, которых изображают в церквях, совершенно другие на деле, что люди спорят из-за жутко неправильных вещей и не видят истины, что известна вам. После такого вы точно должны презирать религию, — последнее добавил с некоторой осторожностью, будучи не совсем уверенным в этом. Скорее всего, в тот момент он корил себя за слово «точно» — ничего точного нельзя было сказать о субъекте, которого знаешь долгие годы, что уж говорить о едва знакомом человеке… Джон выдержал долгую паузу, напряжённую для Форстера, а потом небрежно ответил:       — Ну, конечно, не совсем презираю. Но доля правды в твоих словах есть. Впрочем, не будем об этом. Смысл религии и постройки в честь неё — разные понятия, которые я не хочу смешивать. Частично это неимоверно глупо и… — Джон пристально посмотрел на Криса, на его спокойное лицо, готовое принять любые язвительные слова, и остановился в своих речах. — И я совсем забыл, что ты верующий. Потому и не буду говорить, это всё равно бесполезно и как минимум некультурно.       — О, вы можете говорить всё что угодно о религии. Смешно быть верующим и не понимать некоторых минусов… Да и, к тому же, я не истинный верующий, — сухие губы двинулись в загадочной улыбке, а взгляд задумчиво оглядел их стеклянный столик. — Это просто иногда помогает.       Он помолчал, а потом, встряхнув головой, громче прежнего произнёс:       — Раз вы не против, значит, зайдём внутрь собора. И если под конец устанем, можем доехать до какого-нибудь парка. Вокруг много хороших парков. И на полуострове есть, можно туда.       — Я тут вспомнил кое о чём… — начал Джон, прервав его. — Ты хотел взять шахматы.       — И взял, — он, кивнув, указал на кейс.       — И хотел сводить меня послушать органную музыку.       — Точно! Мы вчера совсем забыли! Даже удивляюсь, как так получилось… — меж тем Джон подозвал официанта и стал расплачиваться. Его примеру последовал Крис. Он так торопился, что забыл допить свой кофе.       Джон с неприязнью влезал в своё влажное снизу пальто — благо, верх подсох. Форстер сказал, что у него есть зонт и им нечего бояться.       Есть два противоречивых чувства после меланхоличной прогулки под проливным дождём и встречи с (сюда вставить нужное прилагательное, желательно двоякое и неопределённое), но обязательно знакомым человеком: это когда выходишь из тёплого кафе на улицу и когда у того человека есть зонт. Выход подобен перемещению из одного микромира в другой; трудно сказать, что один из них лучше другого — нет, просто взгляд теряет обычные тёплые тона из вида и натыкается на холодные, голова окунается в смесь пронзительных ветров, а лёгкие заполняются влажным воздухом вместо сухого. Просто всё, что было до этого, меняет свои полюса. То же и в сознании: щелчок, и уже совсем забывается, что так занимало мысли ещё внутри кафе. И мерзкий накрапывающий дождик, и угрюмость неба, и прохлада… а желание возвратиться не появлялось! Джон даже остановился на пару секунд, неосознанно впитывая в себя это чувство; Кристиан рядом видимо засуетился — как оказалось, эту остановку своего собеседника он понял так: нужен зонт, чтобы идти дальше. Когда над их головами раскрылся выпуклый чёрный круг, Джона посетило (правда, не сразу, чуть позже) другое парадоксальное чувство: каково это, идти с кем-то под одним зонтом?..       О да, тут нужна одна небольшая поправка: однажды Джон уже ходил с Кристианом под одним зонтом — это было не так давно, в тот день, когда демон в церкви напал на адвоката. Они вдвоём шли до какого-то кафе, оставившего в память о себе только красный цвет — больше Джон ничего не помнил. Красный цвет и ужасный сумрак. И отвратительное любопытство Криса. И его собственное недовольство, а их общее — упрямство и традиция обсуждать дела в кафе. Теперь это, как и всё, так волнующее в прошлом, поблекло и вызывало только улыбку.       Они шли тогда под зонтом, и Константин совсем не придавал тому значения. Мысли были заняты чем-то, как всегда, негативным. А теперь? А теперь Джон замечал всё. Да, этот день чем-то перекликался с тем, но только дождём, а оказался отличен важным: тогда было светло на улицах, но темно внутри, тяжело на сердце. Теперь же… Не сказать, что душа была легка, но она оказалась полна светлых дум. Погода и настроение менялись обратно пропорционально друг другу. Но это ли главное отличие?..       Кристиан был чуть ниже его, потому и зонт держал низко, чем нужно было; Джон макушкой раз из раза ударялся о железные прутья, но почти не обращал на это внимания. Где-то в середине пути он аккуратно перехватил ручку зонта со словами «Теперь я несу»; ладонь Криса секунд пять после этого была там, а потом медленно соскользнула вниз. Джон ощущал эту горячую кожу и был даже недоволен тем, что источник тепла резко пропал. Этот момент был слишком сокровенным, чтобы обмусоливаться ещё и со всех сторон.       Они шли не в ногу, потому и каждый раз ударялись плечами, но никто из них впоследствии так и не поменял шаг. Видимо, было и в этом нечто, что, по крайней мере, не раздражало их.       Пару раз они начинали разговор ни о чём; Кристиан знал, когда стоит начинать разговор, а когда — молчать. Дождь не думал утихать, и его бархатный шелест наравне с гулкой симфонией капель о зонт невозможно гармонировал с негромким, чуть хриплым голосом адвоката — наверное, он был немного простужен. И как успел заболеть, если отвратительно холодная погода началась только сегодня?       — Надеюсь, не раздражу вас своим голосом. Сегодня он ужасен, — адвокат улыбнулся виновато, глянув на него слегка хитро исподлобья.       — Как же ты успел простыть? Слишком мало дней настоящей осени было…       — Этого достаточно! Знаете, порой чему бы то ни было хватает всего ничего, чтобы развиться в нечто большее. Особенно если этого меньше всего ждёшь…       На это Джон только хмыкнул: иногда Форстер, сам того не понимая, говорил слишком серьёзные вещи, применяя их при этом к совсем обыденным событиям. Это выглядело, на его взгляд, несколько нелепо, но оттого — не менее таинственно. Точно: что-то в этом парне было загадочное, хотя и казалось, что он как открытая книга. Аура мистики, отсутствующая у Чеса, появилась у Кристиана. «Может, это у всех, вернувшихся из Рая?..» Может быть, им там нашёптывали какие-то истины, тайны, тень от которых даже после возвращения в земной мир не пропадала с их лиц? Джон знал многое, но, конечно, не всё. Особенно касаемое Рая — его остановили на полпути, увы.