Капелла №6

— Я обнаружила, что в людях бесконечное множество тайн. Ты веришь, ты думаешь, что понимаешь их, но их молитвы всегда скрыты от тебя, похоронены в их сердцах. Ты никогда не узнаешь правду, но иногда решаешься им доверять… «Инсургент» Вероника Рот ©.

      Хоть день и был в самом разгаре, небо просветлело лишь до предзакатного цвета, какой бывает летом. Всё ещё веяло грустью и удручённостью с маленьких серых улочек, вздымающихся вверх, по которым они шли. Вероятно, обеденный перерыв подходил к концу: многие люди скорее спешили добраться до тёплых офисных кресел, разноцветных папок вокруг и нескончаемого чая. Наверное, это было единственной целью каждого пробегавшего мимо них человека, прикрывающегося кейсом или файлом для бумаг от дождя. И только они с Кристианом — неспешно идущие под одним зонтом, никуда не спешащие и вызывающие у прохожих мысль «Как можно гулять в такую погоду?» — были единственными молчаливыми созерцателями этой «дождевой» суеты.       Как сказал Крис, сначала они должны будут подняться до базилики Де-Фурвьер, а до этого обязательно пройдут по парку, каменные лестницы которого уходят вверх, к белым башням. Джону захотелось ещё послушать своего адвоката: он попросил его рассказать о той самой базилике, если простывший голос того позволял. Форстер отвечал, что ему сейчас как раз таки могут помочь только хорошие разговоры о чём-нибудь, но никак не лекарства и молчание.       Джон слушал и заслушивался, порой настолько, что переставал понимать суть. Ему был важен сам факт говорящего Кристиана, были важны те мелкие детали во время рассказа, присущие Чесу, будь то неожиданная загадочная улыбка не к месту, передёргивание плечами не столько от холода вокруг, сколько от холода исторического, резкое хватание за рукав во время слишком эмоциональных моментов. Всё это казалось Константину знакомым и до ужаса ожидаемым, но… но всё-таки безумно приятным. Он уже давно не видел такого, отчего бы испытал самое наиглупейшее, но оттого и самое утешительное чувство на свете — ностальгию. Правда, с ней стоит только переборщить — и вот уже вместо утешения получаешь сильнейшую боль, удар под дых. Но всё просто: ностальгия изначально утешает болью. И если пресытиться ею, то можно с головой уйти туда, в тот омут невозврата.       Отчего-то Константин стал понимать: он смог выкарабкаться из этого омута. И теперь, вновь оказываясь близко к нему, он не терял самообладания. Неужели прошлое стало для него действительно прошлым? Джон мог и сам себе поставить диагноз: нет, ещё не стало. Для таких праздношатающихся и вечно ветреных людей прошлое — это нечто святое. И будь оно хоть тяжеленным грузом, эти люди всегда таскают его с собой. Глупость? Кажется, да. Но если б не было глупостей, не было бы этого мира вокруг.       Они стали потихоньку подниматься по узким каменным ступенькам; вокруг желтела влажная трава и печально гнулись под ветром липы и клёны. Всё уже не слегка подёрнулось противной жёлтой заразой — и деревья, и трава, и даже цветы. Джон не замечал этого, когда здесь было тепло и солнечно; видимо, с дождём всё резко начинает стариться: вот уже замечаешь, что цветы совсем пожухли, и приятное шуршание под ногами сменилось гулким хлюпаньем коричневого гнилья, и чёрных пустых веток стало больше… Если оглянуться, внизу виднелись серовато-кирпичные черепицы друг на друга наставленных домов. Здесь почти оканчивалась туристическая тропа и начинались жилые кварталы; единственное, что привлекало внимание туристов, была базилика.       Джону вдруг пришла на ум одна мысль, и, когда Форстер замолчал, он начал:       — Знаешь, я вдруг понял, что есть общего в каждой истории про священное место, будь то огромный собор или неприметная церквушка… Там всегда есть место унижению, гонениям, презрению… почти всякая церковь здесь подвергалась нападкам со стороны других конфессий или власти. А если не это, так обязательно что-нибудь другое. И всегда эти стены выдерживали всё, а люди всегда восстанавливали их до мелочей. Это удивительно, хотя, наверно, и не ново…       — В чём-то вы правы… — Кристиан непроизвольно вздрогнул от порыва ветра и поспешил застегнуть куртку до конца. — Конечно, к церквям это особенно относится, но… — Джон повернул голову в его сторону и встретился с серьёзным, даже излишне серьёзным взглядом. — Но не считаете ли вы, что почти каждая история — любая, история всего мира или страны, или определённого народа, а может, и отдельно взятого города, или даже какой-то незначительной вещи, в конце концов — каждого из нас, обычных людей; не считаете ли вы, что все эти миллион историй обязательно содержат в себе боль, унижение и страх? — Кристиан нахмурился. — Каждая, Джон, каждая… не только святые места. У вас наверняка есть на памяти подобное, у меня — тоже.       — А я тебе скажу даже больше… Крис, — у Константина чуть не сорвалось — «Чес». — Из-за этих мрачных историй люди и находят себе друзей и любовников. Они ищут тех, чья боль похожа на их собственную. При этом истории могут быть разные… Но так-то да, я тоже считаю, что везде есть что-то плохое. Впрочем, это ведь какая-то избитая истина, да?       Кристиан хмыкнул, но не усмехнулся, и сильнее поёжился. Его взгляд теперь блуждал по асфальту, окрашенному в грозовые тучи, что отражались в воде.       — А в вашей жизни был человек, который… ну, со схожей болью?       — Может быть… — внутри что-то похолодало. Ни причины, ни последствия — просто секундный лёд, и вновь всё как обычно.       — А у тебя?       — Наверное, пока нет, — Крис улыбнулся одной из тех милых улыбок, когда на щеках видны ямочки. Джон смотрел на него и думал: какую боль вписал ему в карточку его жизни блаженный Рай? Что такое выдумал? Жизнь Чеса ему была известна почти от и до; жизнь ново переписанного Чеса ему оставалась неизвестна. И узнать её — дело почти невозможное.       Джон задумался над своим «может быть»; тут уже не может быть, тут точно. И, наверное, совсем-совсем понятно со стороны, о ком он подумал, когда решил, что точно. Он подумал о человеке рядом, внутри души которого был целый неизведанный ему мир. Парадоксально было шагать, говорить о важном «может быть» и почти касаться плечом этой «схожей боли». Но кто ему был Чес? «Хах, явно не любовником. И точно не другом…» Знакомым? Звучит дёшево. Вероятно, для таких запутанных отношений не придумали названия. И о таком задумывался не только он один — миллионы и миллионы людей…       Наконец они перестали подниматься и стали идти по прямой просторной улочке. Дома здесь были самыми обыкновенными, даже не старинными — всё пластиковые двух и трёхэтажки, скрывающие за собой чьи-то интересные или не очень жизни. Весьма неожиданно из-за поворота открылась чистая и белая, как первый снег, базилика Де-Фурвьер.       Честно говоря, Джон уже устал пытаться охватывать взглядом все детали, все мелочи, всю красоту таких строений. Но усталость оттого и ниже по рангу чувство, чем стремление созерцать прекрасное, потому и проиграла.       Базилика оказалась величественным зданием; бывает, видишь где-нибудь на фотографиях красивые места и думаешь: наверное, они небольшие, не такие уж и красивые, просто фотографировать умеют. Обычно это проходит с первым взглядом на это место в реальности. То же самое происходило и с Джоном. Главный вход, украшенный колоннадой и двумя широкими башнями, заставлял ощущать себя мелким и незначительным существом; сколько здесь было метров? Двадцать, тридцать? По крайней мере, человек, стоящий на ступенях, казался размером со статую, что была сбоку на фасаде, а таких статуй по длине уместилось бы штук тринадцать до конца башенок. А шпили с крестами последних уходили ещё метра на два ввысь. Чуть справа виднелась небольшая часовня с позолоченной Девой Марией на самом верху, распростёршей руки в стороны, как бы вопрошающей людей внизу «Что же вы делаете, Божьи существа?..»; да, это тоже был вход в базилику. Всё это окружало ограждение, рядом с которым приютились мокнущие автомобили. Они скорее направились к ступеням.       На самом деле, базилика производила впечатление лёгкое, ажурное, небесное, даже райское. Проходя взглядом по её разнообразному, слишком точному и создающему ощущение кружевного орнамента фасаду, по искусно выдолбленным из камня статуям с реалистичными выражениями лиц и застывшим в великом движении позами, заглядывая дальше, на тонкие изящные башни с филигранными витками, цветами, моментами из Библии, на приземистый круглый алтарь чуть дальше, на бесконечные витые ограждения и чешуйчатые шпили башен, в голову начинало приходить какое-то важное понимание, но такое же эфемерное и воздушное, как и эта постройка. Почему-то всё, раньше казавшееся сложным, теперь переставало быть таким, и мысль, только-только нервно закопошившись в голове, резко взмывала ввысь. Это оказалось чудесно, даже необычно после стольких дней дурных и тяжёлых мыслей. Не входя в базилику, Джон уже ощутил умиротворение; опять-таки нельзя было сказать, что эта пышность и какая-никакая помпезность ему нравилась — вовсе наоборот, но что-то всё же было в этом месте, как и в других старых и намоленных, как говорят прихожане, нечто возвышенное и уводящее мысль в несколько иное измерение. Душа будто вырывалась из бетонных и электрических оков этого мира и вся в золотом сиянии резко возносилась вверх, превращаясь в мелкую пыль и растворяясь в перистых облаках. Но это происходило всего лишь какое-то мгновение; секунда — и вот уже пропадает светлое небо и жёлтое сияние, а вокруг вновь обступают со всех сторон низкие грозовые тучи и хмурые серые люди, излучающие такой же хмурый свет.       Разочарование ли наступает после этого? Похоже. Джон даже вздохнул и сделал первый шаг в сторону главного хода; кажется, они с Форстером слегка зависли и подумали о чём-то своём, но в некотором смысле очень одинаковом.       На стенде перед ограждением висели какие-то объявления; Джон бегло просмотрел их и слегка опередил для себя события: нечаянно увидел фотографию внутри базилики в качестве фона одного из объявлений. Тогда ему не очень понравилось убранство: слишком ярко, вычурно, похоже на собор Сен-Низье с одним только отличием — здесь пространства было больше, соответственно, вся роскошь незаметно расплывалась в длину и ширину по всему зданию, отчего её казалось меньше. Но целый букет цветов в такой строгой белой базилике слишком не понравился Джону — он даже расхотел туда входить. Но желание хоть на чуть-чуть скрыться от гулких, как улей, капель взяло верх.       Когда они поднимались по ступеням, Кристиан заговорил:       — Каждый раз, когда я захожу в такие места, я думаю, каким великим и невозможным представляли себе это строение люди прошлых веков. Возможно, сейчас нам и кажется, что такое выстроить довольно тривиально, достаточно придумать изящный дизайн и всё такое, но отчего-то я всегда отличаю современные церкви от церквей старых. Что-то современные люди всё-таки упускают в плане своих работ и чертежах…       — Они упускают предназначение таких мест. Раньше святые места возводились, а теперь только и лишь и делают, что строятся… — когда арка с колоннами покровительственно сомкнулась над ними, Джон встряхнул зонт, закрыл его и передал Крису. — Понимаешь, чем различаются эти два похожих слова? Тогда люди, так сказать, высшей касты думали, как держать управление над низшими. И у них было одно оружие: религия. Люди низшие были глупы и фанатичны; их приводили в ужас и восторг одновременно такие здания. Они как бы говорили своей мрачностью между колоннами, что их ждёт в случае непослушания господам, а светлым красивым алтарём — в случае повиновения. Ад и Рай ещё имели своё влияние. Теперь же все слишком умные для этого и строят церкви только для галочки в какой-то отчётности, — Джон толкнул мощную дубовую дверь с массивной потёртой ручкой. — Впрочем, давай уже зайдём и на миг попробуем представить себя обычными крестьянами, что зашли на вечернюю службу.       Форстер усмехнулся и последовал за ним. В нос слишком навязчиво ударило ладаном, воском и сыростью. На пороге было ещё слишком темно и холодно, но, как только они сделали несколько шагов вглубь, на них повеяло теплом. Джон остановился, как только начались скамьи для молитв; Форстер приостановился где-то рядом. Бывает, приходя в церковь, часто наблюдаешь такое явление, особенно когда долго там находишься, когда только что вошедшие останавливаются почти на пороге и, слегка приоткрыв рот, с неподдельным восхищением, удивлением или их смесью смотрят наверх, водя глазами с одного карниза на другой, с одной колонны и на алтарь, а потом на потолок или чугунную люстру… В тот момент эти люди пребывают всем своим существованием где-то явно не здесь; им так легко, что, кажется, скоро позади них раскроются крылья и они воспарят над всем этим великолепием. Тогда с их стороны часто слышно банальные «Вау! Как круто! Красиво! Невозможно!», но их уста с радостью бы говорили что-то другое, если бы в окрылённую прекрасным голову приходили нужные слова. А может, слов таких и вовсе нет? Лично Джон убеждался в этом каждый раз, когда прикасался к архитектуре прошлых веков. Вероятно, под силу придумать нечто оригинальное только писателям; эти стены впитали в себя уже достаточно «Прекрасно и чудесно!».       Увиденное резко отличалось от фотографии, и виной тому была то ли погода, то ли плохое освещение базилики. Казалось, будто бы сейчас какой-то нерадивый фотограф решил наложить на ту фотографию чёрно-белый фон и немного сепии, а также чуть-чуть выделил огоньки в люстрах и канделябрах, чтобы отличались от общего фона. Казалось, дождь смыл не только пыль, но и краски (причём изнутри) этого собора. А серые ниточки света, даже проходя сквозь яркие витражи, всё равно оставались почти нетронутыми и ложились на каменный пол тёмными и густыми, слишком депрессивными бликами. Кажется, и золото поблекло, и цветы рядом слегка завяли, и яркий расписной потолок весь осыпался, оставив после себя отскобленную поверхность, напоминающую рисунки. Веяло каким-то холодом, Средневековьем и страданием.       Они с Крисом решили уйти с прохода и уселись на ближайшую скамью. Там адвокат наконец опомнился и тут же заговорил:       — А мне почему-то легко представить себя каким-нибудь крестьянином… Вот правда! — воскликнул он, завидев усмешку на лице Джона. — Это же ведь достаточно просто, если вокруг ещё и такое здание… Знаете, обычно оно выглядит более радостным и пышным; дождь за окном всё портит, а света здесь всегда мало…       — По моему скромному мнению, церкви не должны выглядеть слишком радостными и пышными, — тут же категорично возразил Джон, помотав головой. — Человек, приходя сюда, должен думать, а не глазеть. Но здесь куда лучше, чем в Сен-Низье, — он притих и прислушался к дождю, бренчавшему по окнам; отчего-то было приятно в церковной полутишине услыхать это лёгкое успокаивающее бренчание; теперь оно не раздражало, как под зонтом. Кристиан тоже помолчал и прислушался. Через минуту он, подняв голову к потолку, с улыбкой произнёс:       — Мне кажется, люди попросту забыли, как это: строить с душой. От нас останутся только лёгкие панельные дома, стеклянные высотки и пластиковые церкви, которые лет через пятьдесят падут также легко, как карточный домик. То есть ничего от нас не останется, — Кристиан посмотрел на него. — А эти люди хотели, чтобы от них хоть что-нибудь осталось. Потому что было, чему оставаться и чем гордиться. У нас, видимо, нечем…       — Мы и не заметили, как экскурсия превратилась в разговор за жизнь, — Джон усмехнулся и перевёл взгляд на алтарь, где виднелась всё та же самая Дева Мария, которую он видел за сегодня аж третий раз. — Думаю, это пагубное влияние дождя. Он развязывает язык. Даже мне.       — Дождя и осени, — аккуратно поправил Кристиан, опустив ворот и расстегнув первую пуговицу. — Если дождь развязывает язык, то осень находит человека, с которым это происходит менее безумно.       — И ты не видишь в этом ничего плохого? Не боишься сболтнуть лишнего совершенно незнакомому человеку?..       — Нет смысла бояться того, что приходит плавно и постепенно. И уж точно не стоит бояться болтать лишнего; конечно, порой это не заканчивается ничем хорошим, но, а как иначе появятся у тебя знакомые люди? Методом проб и ошибок.       — И боли… — добавил Джон, немного сморщившись, будто он проглотил кислое. Форстер даже не глянул на него, улыбнулся беззаботно и опёрся туловищем на спинку впереди стоящей скамьи, сложив руки под голову.       — К тому же, Джон… — продолжил он менее серьёзно, — с вами я не чувствую себя чужим. Да и вы… хотя про вас говорить не буду. Но дождь, как видите, не оставил этого просто так… Мне с вами удивительно легко говорить, будто я знаком с вами больше десяти лет, а на самом деле — не больше недели. Вы можете отвергать это или меня, но… имеет ли это смысл? Честно, мне уже всё равно.       Он помолчал, боковым зрением пытаясь уловить хоть какое-нибудь движение с его стороны, но Джон был недвижим, застыл в ожидании продолжения. Он был спокоен, но что-то всё равно закопошилось внутри него, такое приятное и щекотливое волнение, которое слегка скручивает живот. Кристиан с неохотой заговорил:       — Вы были для меня слишком загадочны. И… знаете, есть у меня такая тяга… тяга ко всему неизвестному и странному. Вы как раз отлично попадали под это определение. И я пытался в первые дни нашего сотрудничества подобраться к вам ближе, чем это того стоило… Но, как вы заметили, это оказалось глупо и навязчиво. Я пытался войти в тот мир, в котором крутились вы, и оттуда понять хотя бы немного о вас. Однако вы та ещё железобетонная непробиваемая стена! В один момент я понял, что истратил все свои силы, эмоциональные силы, и буквально выгорел изнутри. Так бывает, когда слишком сильно хочешь чего-то, и вот оно вроде бы близко, и вроде уже почти исполняется, а потом — опять отпрыгивает так далеко, словно всегда и было там, на горизонте! И ты снова пытаешься и пытаешься… после энного раза пожар мечты о далёком и желаемом настолько увеличивается, что выжигает все остальные желания, более разумные и нужные тебе. Какой-то момент икс, щелчок, мгновение — и вот уже от задорного огонька поначалу остаётся только кучка углей! Не так давно со мной это случилось. И я решил: будь что будет. Если мне будет суждено хоть чуть-чуть приблизиться к этому человеку, я не прощёлкаю этот момент, но если судьба окажется иного мнения… Значит, оно и правда не к чему. Наверное, я несколько всё же поумнел, когда подумал об этом… Знаете, я полагаюсь на выбор судьбы: она сталкивает и сближает с нужными людьми. Не стоит гоняться за тем, что слишком далеко, сверх меры. И — парадоксально — когда я перестал донимать вас, что-то между нами произошло, и вот я уже рассказываю вам эту историю и рассуждаю о чём-то своём! Несмотря на то, что порой из вас слов не добыть и подходить к вам с каким-то разговором вообще страшно, в общении вы оказываетесь гораздо другим человеком, чем кажитесь.       Кристиан на секунду повернул таки к нему голову и бегло посмотрел, чтобы понять: не слишком ли безумное безумие он сказал? Но Джон оставался спокоен с виду, хотя и был задумчиво взволнован.       — Закончилась ли на этом твоя исповедь, сын мой? — нарочито растянуто и монотонно проговорил Константин, нахмурился и покачал головой, словно был недоволен. Форстер сразу понял, что над ним чуток издеваются, и вторил этому:       — О да, святой отец. Можете начинать меня проповедовать. Каков мой диагноз?       — Тебе просто-напросто не хватает хорошей взбучки, которая бы выбила из тебя эту дурь. А ещё надёжных людей — чтобы не искать опоры в первом попавшемся человеке.       — И тут опять замкнутый круг, Джон… чтобы их найти, нужно приложить усилия, то есть глупо надеяться на первого встречного, рисковать…       — Рисковать будет совсем не нужно, если отключить в себе функцию поиска странных людей. Знаешь, в них порой нет ничего, кроме расстройств и равнодушия.       — Иногда они стоят всех людей, вместе взятых… иногда они скрывают за собой интересный мир… совершенно отличный от других…       — И что, я стою всех людей, вместе взятых? Скрываю за собой интересный мир? — Джон едва сдержал смех, прикрыв кулаком рот. Форстер отвернулся от него и угрюмо сдвинул брови к переносице, а потом вздохнул и тихо сказал:       — Ну вот вы опять будете смеяться надо мной, если я заговорю об этом! Всё может быть, я вас толком ведь и не знаю… Но меня не перестанет тянуть к неизвестному, даже если я обожгусь на этом сотни раз. Такой я человек…       — Такой упёртый, как и я…       Джон затих и услыхал чей-то жаркий шёпот, чью-то проникновенную молитву и стал искать глазами источник шума. Рядом не было людей, которые бы молились, зато совсем недалеко виднелась чёрная кабинка для исповедей. Константина как-то неприятно передёрнуло; на ум приходили воспоминания его унижения, тех отвратительных минут, когда он становился слабаком, не иначе. Кто-то тоже сейчас предавал себя, выставлялся в плохом свете, просил помощи и изливал застоявшиеся зловонные лужи из своей души священнику. Джон едва слышал шёпот, а разобрать тем более не мог — говорили на французском. Кристиан наверняка понял бы, о чём там шла речь… Хотя не было более лицемерной и гнусной вещи, чем подслушивание чужих грехов. Джону захотелось сейчас же позвать Криса уйти отсюда, последовать дальше по их маршруту, лишь бы не слышать этого прерывающегося всхлипываниями шёпота, но тот опередил его:       — Я вот ещё что хотел сказать, Джон… раз на то пошло… — Крис наконец выпрямился и, даже сузив глаза, пристально на него посмотрел. — Во французском языке есть различие между предлогами, которые в английском обозначаются одним скупым «ты». Ну, это должно быть известно… есть уважительная форма, которую обозначают на письме заглавной буквой, но по-английски всё равно читают как «ты», хотя понимают совсем иное. В моём родном языке «ты» как раз делится на официальную форму — «vous» — и обычную — «tu». Так вот, Джон… до сего момента я мысленно называл тебя «во», теперь буду — «ту». Надеюсь, это было не слишком смелой просьбой…       — Это твои мысли, называй, как хочешь. Мне, как ты знаешь, не совсем дано понять это различие… — Джон махнул рукой, словно это было сущей мелочью, но не мог не заметить, как обращение Криса к нему несколько смягчилось, будто разница и вправду была настолько ощутимой. Он подумал, что ему наверное показалось, и решил больше не думать об этом. Но, взглянув на адвоката, он увидал эти благодарные глаза: казалось, ещё чуть-чуть — и они зажгутся сильным ярким светом, на который только способна такая открытая душа.       Джон специально не решился развивать эту тему, потому что как никто иной знал причину перехода с «Вы» на «ты».       Базилику они покинули через другой выход; улица встретила их угрюмым не дождевым небом и пронзительным ветром. Кристиан сказал, что дальше их путь лежит к Дому адвокатов, Лионскому собору, потом — к игре в шахматы и слушанию органной музыки. Джон был счастлив двигаться хоть куда-нибудь, идти под этим огромным, свободным, пусть и пасмурным небом, был даже рад слушать этого удивительного человека, ищущего странных людей и приключений, желающего всего и сразу, был приятно удивлён этой целой бурлящей жизнью, энергией и волей, скрытыми за этим любопытным горячим сердцем и мягким взглядом. Джон ощущал себя наполовину уже пропавшим человеком, а на другую половину — счастливым и наконец освободившимся. И он знал, что ожидать чего-либо хорошего от такого парадокса не стоит…       Дом адвокатов оказался комплексом зданий разных веков. Жалкие серые домишки сочетались с открытыми арочными этажами, между которыми примостились массивные керамические горшки с пышными цветами. Оказалось довольно необычно гулять по этим широким, кажется, растолстевшим балконам и смотреть на квадрат зелени в центре площадки, где одиноко сидел потёртый, но ещё сохранивший в себе каплю важности и былого величия лев. Крис говорил много и с увлечением, плавно проходя между колоннами и арками, словно призрачное отражение тех людей, что слонялись здесь с делом или без. Его чёрное, странного и необычного покроя пальто с видневшейся фиолетовой кофтой делало его похожим на адвоката XIX века, разве что цилиндра на голове не хватало.       — По сути, название совсем не оправдывает назначение этого места. Их просто пыталась спасти группка адвокатов. Вот и всё, на самом деле… Мы сейчас гуляем по зданию, которое старше нас раз в пятнадцать. Удивительно, что кажется совсем не так… — Форстер провёл ладонью по шершавой серой каменной стене.       — Кажется, что мы гуляем просто в каком-то общежитии, где давно не было капремонта… — Джон надменно хмыкнул. — Но да, полностью на общагу это не совсем похоже хотя бы потому, что нет снующих туда-сюда в халатах людей. Что же здесь теперь?       — Как бы всё и в то же время ничего. Здесь живут. Но жильё стоит дорого и не стоит своей цены. Здесь сыро, затхло, везде плесень. Обои отходят от стен; люди жалуются на постоянный кашель. Ты бы хотел здесь жить? — Джон, задумавшись о своём, не заметил, как Крис впереди остановился, и почти столкнулся с ним, полуобернувшимся в его сторону с заинтересованным взглядом. Они оказались почти вплотную друг к другу. Форстер смотрел прямым, несколько тёплым и любопытствующим взглядом.       — Конечно! Я же странный человек, — отвечал Джон почти безэмоционально, хмыкая. — По твоему скромному мнению, конечно.       — Ты сам так не считаешь? — Крис наивно поднял брови, а потом, хмыкнув и поморщив нос, добавил тихо: — Хотя что я говорю… это очень дурацкий вопрос…       Может быть, впервые они были так близко друг к другу; пока адвокат с полуусмешкой смотрел в сторону, о чём-то задумавшись, Джон разглядывал его и в который раз убеждался, что ничего особенного не было в этом лице: самая обычная внешность, не иначе. Значит, что-то иное превращало её в такую, что где-то на сердце начинало что-то приятно щемить — может, то были воспоминания? Джон не помнил, когда в последний раз так долго зависал, смотря на чьё-то лицо.       Наверняка со стороны они выглядели забавно; но, впрочем, никого рядом не было, значит, никому это забавным показаться не могло. Разве что им самим. За аркой шуршал дождь, будто старался что-то нашептать им, а они стояли, почти вплотную, не смея сдвинуться и будто зависнув в междувременье, если такое вообще есть. А если нет — тогда они его придумают. Джон задумывался об этом, улыбался уголком рта и принимал следующую мысль; таких было не меньше сотни. И всё — несуразные мелочи, банальные слова и слишком приевшиеся метафоры.       Наконец Криcтиан поднял на него свои глаза, понял абсурдность положения и сделал два резких шага назад.       — Ой, что-то я слишком задумался! Что ж ты не толкаешь меня? У нас впереди ещё столько интересного, пойдём дальше! — он легко потянул его за рукав и направился вперёд. Джон не спеша следовал за ним.       — Знаешь, нам определённо некуда спешить. В такую погоду если ещё и спешить… — Джон поморщился, — тогда я вообще подумаю, что нахожусь в своём отвратительном Лос-Анджелесе.       — Ты же сам сказал, что любишь его, — Форстер хитро улыбнулся. — Или теперь твоя любовь — Лион?       Джон пожал плечами. Откуда ему знать такие слишком серьёзные вещи? Любить что-то и не любить… это слишком относительные понятия. А ему уже надоело думать о всяком относительном.       Покидал он холодный, серый и просторный Дом адвокатов нехотя — удивительно, но ему здесь понравилось. Как знать, может, Крис и прав: он странный человек и ужился бы здесь в лёгкую. Но больше всего ему понравились их разговоры здесь и точно не входящее в их роли молчание, когда они глуповато и близко стояли друг к другу. В тот момент, казалось, могло произойти многое — многое безумное или просто странное, но оно, увы, не произошло. Джон даже не хотел знать что. Это была слабость, поделённая на двоих. Просто секундная слабость…       Они вновь где-то шли, по каким-то нешироким, сверкающим в свете фар и дождевого марева улочкам, вновь сквозь размазанное полотно ливня неожиданно выступали мощные фасады домов, статуи львов, каменных и увечных горгулий, лёгких ангелов, обычных, но величественных людей; мимо них вновь проносились всегда спешащие туристы, скрывающиеся не то чтобы от дождя — от времени, которое всегда поджимало у них, ведь надо было так много посетить; мимо проплывали, словно какие-то призраки умершего города, и местные жители — они никуда не спешили, лишь презрительно фыркали на дождь, сильнее укутывались в платки и шарфы и продолжали неторопливо идти. Они с Крисом тоже наверняка напоминали местных. Адвокат, кстати, иногда что-то рассказывал, и Джон вновь с интересом окунался в прошлое, то прошлое, где ещё не было места нынешним проблемам, но где всё-таки истории повторялись с сегодняшними. Казалось бы, одни темы ну очень новы, а как глянешь назад — а такое было сплошь и рядом. Вот и думай, что ты оригинален.       Когда они ещё только подходили к Лионскому собору, Крис рассказал историю про какую-то знаменитую актрису прошлого или позапрошлого века, что жила здесь, в Лионе. Она попала в какое-то странное, унизительное положение (Джон не особо понял почему, но это было связано с её дочерью, которой угрожали), и ей приходилось любить и мужа, и любовника. Кажется, она была слишком праведна для этого греха, поэтому часто уходила на исповедь именно в Лионский собор. Но была такая особенность: жаловаться на мужа она ходила в исповедальню, что в правой галерее, а на любовника — что в левой. История скрывает, как они выслеживали её и совершили такое, но в итоге священник, что принимал её исповеди и жалобы на мужа, был её муж, а на любовника — собственно сам любовник. Когда это вскрылось, её ожидали целых два скандала. Она не выдержала и покончила с собой прямо на ступенях собора.       Джону не очень понравилась эта история. Не столько из-за того, что он понимал ту мадам и её чувства насчёт вскрывшейся тайны, а сколько из-за глупости этой всей мелодрамы. Он сказал тогда Крису: «Больше не рассказывай мне историй, где замешана любовь. Это всегда тривиально-глупые истории». Форстер, оказывается, не был против такого, просто счёл нужным рассказать.       Собор встретил их молчаливым равнодушием и мраком боковых галерей. Это оказалось очень высокое, мощное здание с шикарным орнаментом, слегка золотистым камнем, огроменными входами, богатым убранством внутри и бархатными занавесками. Впрочем, оно не сильно отличалось от предыдущих соборов, по крайней мере, для Джона. Они решили побыть там недолго; пока Константин думал о той глупой женщине, чья кровь текла по ступеням, что были под его ногами, Кристиан куда-то на минуты три пропал, как оказалось потом — поставил за кого-то свечу. Джон едва сдержал ядовитую усмешку — ну, за кого молиться этому пареньку; а потом подавил горькую усмешку — м-да, слишком он увлёкся, до того увлёкся, что и позабыл, в каком он сейчас измерении и что нет того беспомощного, одинокого и даже смешного в своём одиночестве паренька. Уж этому наверняка есть за кого молиться в его новой блестящей жизни. Однако лицо, полуприкрытое упавшей мокрой прядью, не выглядело удовлетворённым. Казалось, Кристиан хотел что-то сказать.       — Я забыл осчастливить тебя хорошей новостью, представь только! — Джон хмуро глянул на это печальное, скрытое в полумраке свечей лицо и что-то не поверил в хорошесть этой новости. Хотя какая фраза была припасена им для таких случаев? Верно, что всё это только ему показалось или это всего лишь стечение глупых обстоятельств.       — Вот ушёл поставить свечку и тут же вспомнил! — Крис мелко и нервно улыбнулся, скрестив руки на груди и прислонившись боком к тёмно-зеленоватой колонне. — Благотворно на меня влияет всё это… Так вот, послезавтра состоится заседание суда по твоему делу. Будь готов отвечать честно и кратко. Думаю, после заседания решится точно: либо тебе возместят моральный ущерб, либо нет и мы подаём апелляцию. Но хочется верить, что послезавтра уже всё завершится… ты наверняка устал торчать в чужом городе, вдали от друзей или близких… — Джон хотел зачем-то возразить, но, видимо, у судьбы нет лишних намёков — лучше ему и правда не говорить этого — Кристиан оказался так увлечён собственной мыслью, что продолжил тараторить: — Я тебя так понимаю… я бы давно волком завыл и захотел бы в ту же минуту бросить всё и вся и вернуться! Надеюсь, тебя устроит небольшая сумма денег, что выдадут тебе в качестве компенсации, если всё пойдёт хорошо…       — Знаешь что, Кристиан? — он впервые назвал его имя полностью, так что даже адвокат изумлённо посмотрел на него, слегка сдвинув брови. — Только под конец ко мне пришло понимание, что здесь я не был так несчастлив, как казалось почти всегда.       — И когда же ты это понял? — зачем-то шёпотом спросил Форстер, сменив изумление в своих глазах на смесь удивления с нежностью.       — Подумай сам, — Джон не хотел так говорить; что уж скрывать — он вообще не хотел заикаться о таком, но раз уж коснулся такой безумной темы, значит, нужно доводить её до конца. Что-то было в этом, сближающее их. Крис и правда задумался. Потом неуверенно добавил:       — С… сегодня? Или вчера? — Джон улыбнулся, дав понять, что парнишка ищет в правильном направлении. Честно? Он и сам не знал. Сегодня или вчера, или несколько дней назад? Как определить точно, когда произошло такое важное, значимое, но вместе с тем и эфемерное событие? Это сложно. Джону даже стало смешно, что он вообще сам высказал эту мысль. А этот парнишка как всегда ему поддакивал.       — Пойдём отсюда. Куда там дальше по плану? — Джон развернулся к выходу; Крис наконец отклеился от колонны и пошёл следом.       — Был запланирован парк. Но в такую погоду, ей-богу, только и хочется делать, что лениться и есть, а не мотаться по городу, выслушивая долгие, изжитые себя истории, — Крис говорил взволнованно, будто в его грудной клетке что-то воспалилось и горело, вызывая учащённое нервное дыхание и быстрые неровные слова. Казалось, что-то буквально за пару минут взволновало его до небывалых высот. Джон заметил это, но не уделил этому никакого внимания. Лучше всего было не реагировать на эти слова — не стоило подкладывать дров в огонь, разгоревшийся по смутной причине. Пусть Крис сам в себе перестрадает это, а потом очнётся.       — Короче, идём слушать органную музыку. Доедем на автобусе дотуда. Это далековато. А пока сходим куда-нибудь, перекусим. Начало в семь, у нас ещё полтора часа. Заметил ли ты, что, начиная с какого-то определённого дня, здесь, в Лионе, становится действительно по-осеннему? И темнеет рано, и холодает прямо на глазах… хотя буквально пару дней назад было солнечно.       — А люди становятся всё более странными и странными… — они вышли из собора и направились в диагональ направо от него. Дождь почти прекратился, настала та странная и ужасно-мрачная пора, когда ливень прекращается, а желание убирать зонтик не пропадает. К тому же, в такое время всегда немного моросит, если приглядеться к свету от фар автомобилей.       Уходящая вниз мрачная улица, плеск грязевых луж, мигающие лампы сотни магазинов и ресторанов, одинокие люди, снующие куда-то, стойкий запах кофе, ливня и сухих листьев, впитавшийся, кажется, в каждый камень мощёной дорожки, ледяной ветер, хлещущий по лицу, и они вдвоём — зачем-то прижимающиеся друг к другу плечо к плечу, словно над ними зонт, что сближал их когда-то — словно потерянные в этом странном, сумрачном мире, невероятно одинокие по отдельности, но вместе — будто крепкий айсберг, холодный суровый айсберг, плывущий в синем океане. Джон помнил, как мёрзли щёки, как болели от пронзительного ветра уши, как витал на душе какой-то прохладный вихрь, но и ещё запомнил, как было тепло в районе плеча и предплечья — где-то там прикасался к нему Кристиан. Теплело где-то ещё, но Джон не хотел признавать этого. Он испытал слишком завораживающее, гипнотизирующее чувство. Зачем этот парень шёл так близко к нему? Константин краем глаза поглядывал на него и, кажется, так и не нашёл ответа на свой вопрос на том удовлетворённом спокойном лице. Вероятно, Крис испытывал то же самое. «Что же это с нами? Неужели сходим с ума?» — по очень смешной и глупой случайности в этот момент к нему обернулся Форстер и легко улыбнулся одним уголком губ. Это было как бы положительным ответом на его вопрос.