Капелла №6

      Джон на протяжении всей прогулки до ресторана пытался понять, где же то безграничное счастье, которое он должен испытать от известия о скорейшем окончании этого безумного дела, в какое он ввязался. Искал, искал, даже пару раз искусственно возрадовался этому, потом бросил тщетные попытки — слава богу, он научился кое-чему за это время, а именно: себе лучше не врать. Самообман — это когда добавляешь сверху на неустойчивую башенку из тонких досок толстые, думая, что конструкция выдержит; в итоге рано или поздно это сооружение дрогнет под тяжестью всё более массивных досок и упадёт на тебя. Не в сторону, как казалось, ни вперёд, а именно к тебе…       Ведь если подумать, он и правда не был так несчастлив, как считал. Да, нечто внутри него всё-таки расшаталось, порушилось, обвалилось, но… как оказывается, это не было плохим признаком. Оказывается, это было лишь прогрессом, развитием куда-то в более лучшую сторону; во всяком случае выводы, сделанные им во время этого безумства, были очень ценными. Кажется, Джон начинал верить в фразу «всё, что ни делается — к лучшему». Возможно, не к слишком приятному «лучшему», но всё же лучшему…

***

      После сытного ужина в уютном ресторанчике с видом на шумящую серую Сону Кристиан слегка разомлел: в глазах появился сонный блеск, щёки изрядно покраснели, а слова стали более откровенными. Джону казалось, что он малость опьянел, хотя и выпил не так много. Впрочем, если вспомнить то, о чём они говорили весь день, можно было с уверенностью сказать: странности в их разговорах не прибавилось. Они болтали о каких-то мелких, малозначащих вещах, но выходило это не как незатейливая беседа о погоде, а как мощный, двусмысленный, полный намёков и сравнений, насмешек и иронии диалог, который попытайся пересказать другим — не поймут. Джон чувствовал, что провалился в опасную, манящую (хотя эти слова давно стали для него синонимами) бездну сближения двух похожих антиподов; когда-то он уже падал туда. Ничего, выбрался. И теперь снова, с головой… Жизнь его не то чтобы ничему не учила, это он сам не учился. Впрочем, иначе было бы скучно.       Когда они выходили, Кристиан, схватив его за рукав пальто, сказал тем самым таинственным тоном, которым говорят между собой только слишком близкие и хорошо знающие друг друга люди:       — Знаешь… сегодня ты немного другой, чем прежде. Твой язык развязался. И это точно не от вина, — парень уставился на него насмешливо, но проницательно. Джон безучастно хмыкнул.       — Навряд ли это что-то другое. Это точно вино. И какой же я сегодня? — ему хотелось посмотреть в эти карие глаза, уже заранее узреть там ответ, но он сдержался. Крис рассмеялся звонким, беззаботным смехом немного опьяневшего и смягчившегося человека.       — Ты такой, будто я знаю тебя лет двадцать. Не бывало ли у тебя когда-нибудь подобного ощущения?       — Бывало. Только наутро после весёлой пьянки оно как-то стразу пропадало, — Джон уже не мог переселить себя не смотреть на парня: чего стоило его на миг просветлевшее, а потом сразу помрачневшее лицо! Он отпустил его рукав и, приподняв ворот пальто выше, словно желая полностью в него опустить лицо, насуплено зашагал рядом.       — Эх, Джон… ни черта ты меня не понимаешь! Конечно, в каких-то вещах очень хорошо понимаешь, но потом как скажешь что-нибудь и всё — будто отскакиваешь куда-то далеко-далеко от меня… — он поёжился, смешно фыркнул, словно большой неуклюжий кот, и тут же тяжко вздохнул.       — Что же ты ещё хотел от такого странного, по твоему выражению, человека, как я? Что ты там говорил? Типа они скрывают за собой интересный мир, совсем другой мир, так?.. А я тебе вот что отвечу: они скрывают разочарование. Вот и всё.       — А есть другой тип людей… — шёпотом отвечал Кристиан, смотря неподвижно в асфальт, серой шероховатой рекой уходящий у него под ногами. — Они вечно на что-то надеются, вечно чего-то ждут, обманываются, находят этих странных людей, непозволительно близко узнают их и наконец встречают это разочарование. Но… но знаешь что? Они не уходят. Они продолжают страдать. Короче, просто какие-то мазохисты. Ужасный тип людей!.. — воскликнув, он встряхнул головой, чтобы очнуться, и та самая вьющаяся прядь волос вновь неаккуратно упала на его влажный то ли от пота, то ли от мелкого дождика лоб. Джон остановил на нём завороженный взгляд; самый опасный момент, ведь априори считается несколько чудным и непонятным так долго смотреть на малознакомого человека. Но отчего-то Джон считал, что парнишка не придерживается таких мыслей; Кристиан с каждым днём вызывал в нём чувство дежавю, ведь оказывался, как и в прошлой жизни, тем странным сгустком энергии, нерастраченной доброты, самопожертвования и чудачества на уме; удивительная смесь противоположностей, делающая его тем самым Чесом, который не требовал ничего, но с ним можно было быть близким, как с лучшим другом, при этом не выполняя дружеских обязанностей явно.       — Просто эти люди забывают об одном свойстве жизни: о лёгкой заменяемости одних людей другими. Потому и делают столько ошибок, — Джон зачем-то сказал это слишком сурово и торжественно, как обычно наставляют своих глупых учеников старые учителя, но в мыслях подумал, что заменить Чеса он так бы и не смог. Всё-таки сохранилось в нём эта двуличность…       — Ах, ну да, ну да!.. — закивал головой Крис, потом нервно усмехнулся и вновь кивнул. — Да… в этом ты прав, Джон, чертовски прав. Но, пожалуй, я останусь мазохистом. Так даже весело… — говорил он уже не столько потому, что так считал, а потому что ему нужно было хоть какими-нибудь словами заполнить неловкость исчерпывающей себя темы.       — А вот и наш автобус проехал! Пробежимся? — указав на остановку в тридцати метрах от них, Кристиан глянул на Джона и, увидев одобрение, плавно перешёл на бег.       Автобус оказался наполовину полон, даже нашлись свободные места. Здесь оказалось куда лучше — не было пронзительного ветра, ужасного холода… хотя деть серые подушки, взгромоздившиеся на Лион, никуда не получилось — из окон на них всё равно уныло глядел погребённый под пеплом какой-то осенней хандры город, уже почти ничем не примечательный, разве что изредка откуда-то выглядывали резные фасады.       — Всё ужасно поблекло в эту осень! — возмущённо выдал Кристиан, хмуро глянув на пейзаж. — Вот если бы ты приехал весной, ты бы не узнал этот город. В нём расцветает буквально всё: от цветов до зданий! Как всё-таки время года влияет на нас… А сейчас всё будто умирает… Зимой тут вообще вешаться хочется! — он выдохнул и обернулся в его сторону. — А как у вас в Лос-Анджелесе обстоит с этим?       Джон ощутил, как Форстер коснулся его своим плечом — вероятно, из-за своей неловкости и возбуждённого настроения. Но ему не захотелось отодвинуться, как это бы он точно сделал с кем-нибудь другим на месте того; он просто решил не комментировать это действие у себя в мозгу.       — Этот город — типичный мегаполис. В нём всегда светло, ярко, но лично мне — никогда не уютно. Жизнь там бьёт ключом в любую погоду и время года. Наверное, там бы тебе понравилось. Там бы ты точно не захотел повеситься.       — О, это и правда отлично… надо жить в каком-нибудь мегаполисе! Ох уж это мнимое ощущение уюта!.. — Крис откинул голову назад и прикрыл глаза. — Вот я… я например, всю жизнь считаю, что живу где-то не совсем там, где нужно. А где именно находится то место, знать не знаю. Какое-то… удивительное чувство, будто я проживаю чужую жизнь, а моя где-то там, далеко или даже в соседнем городе, закончилась или может начинается. Плохое чувство, которое не отпускает меня вот уже сколько лет… — он открыл глаза, в которых теперь пробегали серо-коричневые фасады зданий, фонари, небо… Джон не признал, что в тот момент почти любовался этим тёплым цветом, который многие считают некрасивым и невыразительным.       — А у тебя было такое? — не открывая глаз от потолка, вдруг спросил Форстер. Константин уже и подзабыл, что тот что-то говорил. В этот момент автобус въезжал на мост.       — Временами. Но быстро проходило. Это может быть просто депрессией… — хотя он и не был убеждён, что это депрессия; точнее, не только она, она лишь немного помогла — ему ли не знать, откуда у паренька ощущение, что он живет не той судьбой, какая у него должна быть, а будто впихнут сюда насильно.       — Депрессия? — Крис повёл бровью в раздумье. — У меня редко бывали депрессии. Ну, возможно… И что же ты предпринимал делать?       — Само проходило. Жизнь у меня такая, что не до раздумий. Нет времени предаваться размышлениям. А соответственно, создавать себе проблемы…       — Счастливый ты человек… — прошептал адвокат, отвернувшись. — Хочу стать таким же…       В какой-то сиюсекундный момент Джону захотелось положить свою руку на ладонь этого страдающего от неизвестного человека, сказать ему нечто ободряющее и улыбнуться. Но на то и существует, видимо, разум, чтобы останавливать нас от глупых и важных поступков. Джон подумал, хмыкнул, а потом заговорил:       — Тебе будет достаточно лишь просто находить счастье в этой жизни. Банально звучит, верно? Но обычно такие плохие вещи быстро забываются, когда отвлекаешься от них… — он заметил, что Форстер мелко смеётся, слегка подрагивая плечами. Потом к нему повернулось вполне счастливое лицо с искрящимися глазами — давненько не видел он этого взгляда!.. От него даже закололо где-то… где-то в области памяти и души.       — Хочешь знать, почему я улыбаюсь? Не потому что странный идиот, у которого настроение меняется каждую минуту, а потому что ты, Джон… ты сказал мне ободряющие слова. Это удивительно слышать от того самого типа людей, понимаешь? — Константин нахмурился и сделал вид, что мало понимает, о чём он. Но в глубине себя самого, под толщей лжи и жгучего самообмана в нём затеплился тот же самый душевный огонёк, который теперь костром полыхал на сердце у Криса. «Неужели… неужели такая мелочь важна для тебя, дурак?» — подумал и решил, что больше никогда не будет его приободрять. Ни разу. А то, того и гляди, тот его в свои лучшие друзья запишет. Но Джон не был сердит, раздражён — он был… приятно удивлен и несколько счастлив.       — Странные у нас выдались отношения для обычных клиента и адвоката… Лично у меня раньше такого не было, — вновь заговорил Форстер, пожал плечами и снова уставился в окно. — Всё то были скучные, серые люди… Единственное, что хотелось в тех случаях: поскорее закончить с ними дело и расстаться. А ты совсем из другого рода… — сделал паузу, добавил чуть тише — из-за этого даже пришлось слегка наклониться к нему: — С тобой бы, Джон, я бы без раздумий ввязался в какую-нибудь авантюру, отправился в любое приключение, пусть опасное, пусть безвозвратное или даже последнее для меня… Странно это ощущать, а тебе — уж тем более странно это слышать от почти незнакомого человека, но я, хоть и не знаю тебя, всё равно почему-то доверяю тебе.       — Наверное, ты выпил лишнего, — с издёвкой в голосе ответил Джон, усмехнувшись. На удивление, Кристиан не стал оспаривать, лишь безучастно пожал плечами, а губы его дрогнули в лёгкой улыбке.       — Что ж, считай как хочешь. Пусть так. Пусть даже я пьян, хоть и пил мало… — он полуприкрыл глаза, выдохнул. — Пусть даже вру… Какое значение это имеет сейчас? Если всё в жизни так непостоянно, то почему же не позволить себе насладиться хоть чем-нибудь?       — Ты сейчас похож на истинного француза, легкомысленного и наивного.       — Ты меня мало знаешь. Я такой почти всегда, — он улыбался. Улыбался и Джон. «Мало знаю его… Ха!» Он более, чем кто-либо, знал этот характер, знал историю этого характера, как он формировался, что за причины были этому. Но, удивительно, он и не думал сравнивать его с французом. Всё-таки, наверное, пусть мнимое, но житьё и мысли об этом сделали с Чесом своё дело.       

***

      Джон в жизни бы не признал, что классическая музыка может что-нибудь с ним сделать. Что-нибудь — это из разряда хорошего, конечно. Это не назовёшь тем, что бывает, когда на душе после бури эмоций наступает штиль — ведь бури-то и не было, после общения с Крисом там наоборот было всё спокойно; но это было что-то около того, будто какое-то мизерное изменение, а произошло. Как будто изменилась молекула в формуле химического элемента, и он уже, пусть формулой и напоминал прошлый, прошлым быть не мог. Но сразу определить, вспомнить, что это всё-таки за вещество, было нельзя; нужно было найти в памяти такое, а это процесс не быстрый, если уж абстрагироваться от химии. Что-то, что было в Джоне, поменяло свою структуру и теперь называлось по-другому. Но ни что это было до изменения, как именно оно поменяло себя и каким именем теперь называлось — всё вопросы без ответа. Казалось бы, простая задача, но целых три неизвестные пугали Константина. И как теперь быть?       Правда, после музыки это безысходное чувство чуть-чуть улеглось и всё стало казаться куда проще. С Крисом они расстались сразу после концерта, и Джон отправился на исповедь, искренне надеясь, что их ещё принимают. Собор Святого Бонавентуры был практически в двух шагах. Форстер, когда они прощались, явно хотел сказать ему что-то, замялся на секунду, глядя в пол, в итоге выдавил «Что ж, до завтра» и, нервно-тепло улыбнувшись ему, быстро зашагал в противоположную сторону. Джон провожал его глазами пару мгновений, потом закачал головой, при этом усмехаясь, как обычно делают родители, когда их нерадивые дети шалят, повторяя их собственные ошибки: с одной стороны, смешно, с другой, печально. Впрочем, сравнение с родителями было несколько неуместно и непохоже. Но Константин, если бы описывал это, называл бы это так.       Но вот привычные, влажноватые от сырости на улице стены обступили его со всех сторон, а в ушах зыбкой вязью застыл чей-то праведный шёпот. Людей как всегда было немного. Джон по привычке дошёл до алтаря, постоял там минуты две, сосчитал до пяти и, повернувшись, услыхал традиционный грохот. Впрочем, ничего нового. Может быть, это был священник, каждый раз опаздывающий занять своё место? Но Константину всё же хотелось бы верить, что это всё-таки было его глюком. Так удобнее и лучше.       — Доброго вечера, святой отец. Наверное, в такую ужасную погоду у вас куча желающих исповедаться… — Джон не знал, зачем начал так издалека, но сегодня ему явно было проще именно так.       — Смуты душевные весьма независимы от погоды. Порой в самую тёплую и солнечную Господь преподносит людям такие трагедии, что невольно проносится в мыслях: «Эти люди наверняка сильны, чтобы выстоять такое, но смогут ли они сделать это в такое погожее время, когда вокруг счастье и свет?»       — О-о! Значит, опять я мыслю слишком узко… Впрочем, исповедаться я хотел не в этом. Может быть, вам скажет что-нибудь моё имя: Джон?       — Я уже узнал тебя, сын мой. Твой голос раз из раза становится твёрже и увереннее. Что-то изменилось в тебе.       — Хотел бы я знать что… — прошептал Константин скорее себе, чем святому отцу. — Я вот всё про того самого человека, что был ангелом, думаю… Не помню, говорил или нет вам, что он мой адвокат и работает над делом, в которое я влип. Но отношения между нами явно не рабочие… Они и не могу быть такими: я его знаю, а он сегодня заявил, что ему кажется, будто он знает меня давно! Дело не в этом, а вот в чём: я не могу понять, хочу или не хочу этого. Вы знаете, из какого рода я людей: слово «друзья» режет мне слух. Я не знаю, что мне с ним делать, с этим совсем ещё юным пацаном. Если он свяжется со мной, опять подвергнется опасности. Хотя процент этого невелик… Знаете, сегодня он сказал мне, что уже послезавтра суд вынесет решение по моему делу. И после этого я могу быть свободен, так как исход, скорее всего, предсказуем. И я подумал: а что дальше? Дальше ведь я снова вернусь в свой грязный облезлый дом, займусь этими вонючими демонами, буду изредка захаживать в бар Миднайта и… всё. Не будет всего того, что было здесь: кажется, я крупно изменился. Не будет прогулок, что мы устраивали вместе с адвокатом, не будет странных и полубезумных разговоров ни о чём… Будет только скука, то есть моя обычная жизнь.       — Ты же сам говорил, сын мой, что и желаешь этой жизни.       — Наверное, это самая банальная в мире глупость, но что поделать? Вы уже поняли, насколько я не оригинален… — Джон усмехнулся, скривив лицо, будто от сильной боли.       — Кроме того, этот самый человек говорит мне удивительные вещи… будто я из тех людей, которых называют странными. И чего-то хочет от меня: то ли доверия, то ли чего-то, начинающегося со слова «взаимно-что-то». А я ведь ни черта не странный: обычный мизантроп со своими заморочками. Зачем такие люди, как он, тянутся к таким, как я? Это что, заложено им где-то на подсознательном уровне?       — Может, это притягивание совершенно различных характеров? Тогда это естественно.       — Нет, мы точно не противоположности и не похожие в чём-то. Мы что-то между.       — Тогда ведь всё довольно просто, сын мой: раз вы неплохо ладили в прошлой жизни, то будете также ладить и в этой. Пусть он теперь несколько иной, чем был, но суть его от этого не изменилась. И если люди тянутся друг к другу, то, поверь мне, сын мой, они будут тянуться несмотря ни на что в прямом смысле. И ваш случай не оказался исключением.       — Я даже не думал… что вы вообще всерьёз отнесётесь к моей истории. Рассказывая подобное, люди обычно попадают в психушку, — Джон упёрся лбом в решётку и теперь ухмылялся. Голос священника оставался беспристрастным:       — В жизни возможны всякие происшествия, наша задача — лишь помогать отчаявшимся.       — Ладно… — Джон вздохнул: казалось, он хотел наговорить на целый трактат, но вышло немного и скудно. Слова лёгкими очертаниями кружились в голове, словно дым от сигареты, но стоило пытаться их схватить, как они рассеивались в воздухе, ускальзывая сквозь ладони и возникая где-то рядом. Константину не понравилось неловкое молчание между ними, и он начал с первого, что пришло на язык:       — Очень удивительно, святой отец, что я всегда попадаю на исповедь именно к вам, хотя прихожу в разные часы. Что это? Удача?       — В этой исповедальне принимаю признания только я. Людей немного, поэтому голоса часто посещающих это место прихожан уже запоминаются.       — Вот как… Каждый раз, когда я прихожу сюда, я обычно дохожу до главного алтаря — иначе не могу, и только потом иду на исповедь. В тот момент, когда я оборачиваюсь, слышится громкий хлопок именно из этой часовни. Ну, как мне кажется. И мне всегда хочется верить в знаете какое истолкование этого? Не то что вы опаздываете и спешно забегаете в часовню, хлопая дверью, а будто это у меня в голове так гремит совесть — то ли хочет предупредить о чём-то, то ли просто сожалеет о том, что я сменил её вечно отрицательный знак на нейтральный. Впрочем, это ведь совсем не то… Я даже и сам не знаю, зачем сегодня пришёл. С одной стороны, со мной не происходит ничего не обычного, а с другой — что-то меняется, меняется настолько стремительно… Что-то творит со мной этот адвокат. Что-то, значит, всё же произошло со мной за те два месяца, пока его не было со мной, и это что-то не очень хорошее.       — Было ли с тобой, сын мой, что-то подобное в жизни?       — Сложный… вопрос, — задумавшись, ответил Джон и хмыкнул. — Скорее всего, было. Ведь всё нынче для меня уже не в новинку… Просто в те времена я мог по-другому понять это и по-другому решить. И тогда это связано было с другим человеком. А это… это же Чес… — последние слова уже шептал — слишком неожиданно ему спёрло глотку, стало не хватать воздуха, чтобы произнести это имя. Это он сказал скорее для себя, чем священнику — тому бы это ничего не дало.       — Тогда, Джон, ответ есть в тебе. Пусть сейчас совсем иные обстоятельства, иной человек, иные твои мысли, но на самом деле ты знаешь, как действовать. И действовать правильно. Ты можешь сказать, что это звучит абсурдно. Это будет только из-за того, что мысли твои пока ещё немного спутаны, а в душе ещё остался беспорядок. Может быть, ты уже когда-то, пусть и неосознанно, размышлял над этим ответом, но молниеносно отверг, так как это слишком выбивалось из твоего привычного ритма жизни. Попробуй найти это решение. Оно окажется верным. Пусть и слишком странным. Сын мой, я просто чувствую, что в твоей жизни должен произойти переворот. Только ты сам — преграда этому перевороту, который во многом повернёт твою жизнь к лучшему.       — И в каком же направлении мне вообще начинать искать его? — Константин был не столько удивлён, сколько раздражён: опять загадки да ребусы, сиди отгадывай, ищи в себе то, сам не зная что!       — В направлении самых безумных идей. То, что ты считал невозможным. С этого и начинай. Но… хочу тебя предупредить: то самое решение, возможно, заставит тебя поначалу немного отчаяться и даже испытать боль… Однако это лишний раз докажет, что решение верное.       — Почему всё так сложно, святой отец? С одной стороны, решение повернёт мою жизнь в лучшее русло, с другой — заставит страдать. Тогда довольно сложно определить, то ли это решение вообще…       — Ну это же жизнь, Джон. И никто не говорил, что всё самое лучшее начинается в ней с лёгких безоблачных решений, — что-то было в этом восклицании, не убедившее Джона, но он решил молча согласиться и поверить святому отцу.       — Кажется, я понял. Только давайте сегодня без молитв. Пускай это останется грехом на моей душе, но сегодня я не вытерплю молитв, — Константин встал с колен, собираясь уходить. За решёткой не послышалось тяжкого вздоха, как он ожидал — всё-таки его желание было несколько вычурным для исповеди.       — Я освобождаю тебя от твоих грехов во имя Господа, и Сына, и Святого Духа.       — Аминь, — открывая дверцу, сказал Джон и скорее выбежал. Удивительно, что святой отец согласился. Впрочем, на то он, наверное, и святой…       Хотелось бежать, но не было сил на это; спёртый влажный воздух немного отрезвил Джона — секунда, и никуда торопиться уже не хотелось. Но всё же он дошёл скорым шагом до своего дома, хотя и не надеялся, придя в отель, подумать над чем-нибудь важным. В голове витали какие-то пространные «ниочёмные» мысли — вроде, голова чем-то забита, а всё равно бесполезно.       Вечерний дождливый Лион не представлял собой весёлого зрелища: отовсюду, дрожа сквозь ливневое марево, мигали фонари и фары машин, первые этажи домов гудели своей яркой, но такой одинокой среди всего этого серого сгустка жизнью, а люди скорее спешили скрыться в псевдо-уюте своих тёплых квартир. Было в этом что-то жалкое и унылое; Джону не хотелось верить, что это депрессия Кристиана перекинулась на него. Хотя, вероятно, этот парень имел на него какое-то влияние… влияние неоднозначное и мутное.       Самым надёжным и дешёвым средством избавиться от пустых мыслей была работа. Джон, переступив порог, вдруг вспомнил о репродукциях картин, что дал ему Кристиан. Самое время было подумать, что же в них могло быть странного; Джон изначально не верил, что кража картин именно этого художника — это просто лишь зависть какой-то большой шишки. Тогда всё получалось слишком банально, а он сам понимал: в его жизни банальности в такой сфере маловероятны, судьба подкидывала ему всегда новые загадки и каверзы, чтобы он не заскучал. В сфере личной, связанной с отношениями, — вот там да, там одни только штампы да клише, вызывающие зевок даже у самого неискушённого человека.       Джон ловким движением вывернул содержимое папки на свою кровать: листы формата А4 аккуратными волнами упали на подушки и одеяло. Различные миры теперь глядели на него снизу: то морской берег, то лесная тропа, то широкий проспект, то воздушный шар, улетающий в звёздное небо… На первый взгляд здесь не оказалось ничего странного: разные, но незамысловатые сюжеты, одинаковый стиль рисования. Джон вздохнул, добрёл до кухни и заварил себе кофе — часть ночи обещала быть интересной. С обжигающей пальцы кружкой он вернулся, очистил себе место на кровати и принялся за первую картину.       Впрочем, он хорошо понимал, что эти его усилия могли быть потрачены впустую: может, это у него паранойя достигла невиданных максимумов, вот и кажется, будто во всём есть двоякий смысл? По крайней мере, именно сейчас это было спасительным средством от тяжёлых дум, которые витали у него после разговора со святым отцом. Даже не зная, что конкретно искать, он исступлённо сверлил взглядом каждую картину, изредка делая пометки в блокноте; когда картины начинали повторяться, он тут же раздражённо исправлял ранее написанное и добавлял новое — редкие фразы остались нетронутыми. Так за работой он провёл полночи, исписав половину блокнота, а остальную половину вырвав и выбросив, так как не мог видеть свои ранние, по его мнению, наивные догадки. Но и та часть, оставшаяся, выглядела как записки сумасшедшего; разобрать там что-нибудь мог только Джон, не иначе.       Перед тем, как лечь спать, Константин сбросил картины на пол, попереставлял их, выложил в определённом порядке, как если бы хотел собрать из них паззл, и, проговорив про себя «И такое может быть», наконец лёг в постель. Столь уставшим и довольным он не засыпал здесь никогда.