Параллельный мир

Весь следующий день я замучил его вопросами. Мне реально было многое непонятно. Например, как люди обходились без интернета? Ведь должна же откуда-то поступать информация о погоде, о спорте, об искусстве, о политике. Оказалось все очень просто: газеты. В то время люди их читали, прежде чем чистить на них селедку. - А еще знаешь, как их использовали? - он лихо заруливает на стоянку и выключает мотор. - Как? - Как освежитель воздуха в туалете. - Вот сейчас не понял, - я действительно подумал, что он шутит. - Все просто. Газету мяли, а потом поджигали и выбрасывали в унитаз. И оставался только запах жженой бумаги. - Хах! Гениально. Только ты больше газеты в туалет не клади. - Почему? Боишься квартиру спалить? - Нет. Там объявления про бездомных животных. Я их читаю и расстраиваюсь. Уже во время обеда на работе я выяснил, что сотовых телефонов тоже не было. Представьте: люди могли связаться друг с другом только при условии, что один из них был дома. На улицах стояли телефонные будки, и звонок стоил две копейки. Вечером после работы пришлось заехать еще в пару мест, и до дома мы добрались уже ближе к ночи. Поэтому вечернего чаепития не получилось. - Жень, а что там с Мопассаном-то? - А-а-а… Сейчас расскажу, - он ложится рядом со мной и, подперев рукой щеку, начинает рассказ. - Толик мне не успел дорассказать, что хотел мужик от девушки, у которой из декольте торчали сиськи. Нас позвали завтракать, а после завтрака я поехал кататься на велике. Я ведь не был наказан. Вообще-то у меня на даче были только знакомые и приятели. В школе меня просто старались не замечать. Я был мелким ботаном, как сейчас бы меня называли. Единственная, кто со мной дружил, была моя соседка по парте, Валюша. Нас посадили вместе в третьем классе, и с первым «Привет!» у нас с ней завязалась дружба. Она была высокой и… достаточно крупной девочкой и могла заехать по морде не хуже любого парня, поэтому ее побаивались, а меня не трогали, зная о наших с ней дружеских отношениях. Она меня опекала, заботилась и подкармливала, приговаривая: - Чего ты такой худющий-то, лисенок. Это прозвище, «лисенок», приклеилось ко мне с первого дня знакомства, и быстро выжило обидное «узкоглазый». Да, и в то время общество было не очень терпимо к людям с другой внешностью. В общем, как ты понял, я был одинок. Хотя это меня вовсе не удручало. Мне нравилось быть одному. У меня были мои фантазии, и в них я представлял себя то великим полководцем, то знаменитым актером, то врачом. Я выдумывал себя и окружающий мир и в нем жил. Выходя гулять на улицу, я с удовольствием играл в футбол или хоккей, в зависимости от времени года. Мы часто ходили с Валей в кино, гуляли и ели мороженое. Летом на даче тоже были футбол, катание на велике и купание в пруду, но большая шумная компания мне быстро надоедала. Я от нее уставал и уходил домой, где тут же погружался в свой мир. Уже через пару дней, не зная, куда себя деть, Толик начал конкретно меня доставать. Нет, он не обижал и не бил меня. Он вытаскивал меня из моего мира рассказами о странных вещах. Мне очень не хотелось вылезать из своей «раковины», но его рассказы меня завораживали. Он пересказывал мне эротические куски фильмов, которые он слышал от парня, который был знаком с тем парнем, который это все видел. Ты можешь себе представить, во что превращалась эротическая сцена из «Эммануэль» после такого сарафанного радио? - Прикинь, она такая выходит из душа вся голая, а он такой лежит на кровати. Она подходит и ложится к нему и давай ему в рот с языком лезть. А тот ее руками лапает такой, а потом сверху ложится. - И дальше чего? - мне, если честно, все это было интересно. - Ну, ты даешь, мелкий! - засмеялся Толик, но по его бегающим глазкам я понимал, что он сам не знает, что там было дальше. - Он с ней спит, вот чего, - и потом зло добавил: - пошли лучше купаться. - Тебя не пустят. - С тобой пустят. Ты, главное, скажи, что ручаешься за меня. Был жаркий полдень, поэтому у небольшого пруда народа почти не было. Мы выбрали укромное место в кустах, расстелили покрывало и достали из сумки бутерброды и термос с чаем. Нет, мы не были голодными, просто есть бутерброды с чаем у пруда интереснее, чем дома. Мы окунулись в мутную седую воду, и я умудрился поскользнуться на масляном глиняном дне. Отдать должное Толику, он, как настоящий друг, помог мне встать на ноги и даже отмыл серую глину с моих спины и плавок. - Слушай… а ты на кого дрочишь? - вдруг спросил он меня, поедая черешню из пакета. - Эм-м-м… На Штирлица, на дядю Сашу, на Гагарина, на декабристов. - Чего, сразу на всех декабристов? - заржал он. - А чего ты смеешься? Они все герои, между прочим, - обиделся на него я. - Я тебя спросил, не на кого ты хочешь быть похожим, а на кого дрочишь. Ну, как тебе объяснить… Ты письку свою трогаешь? - Да, когда писать хожу. - Во, дурак! Я про другое. Ладно, вот смотри, - и он покрутился, сидя на попе, и стянул с себя плавки. - Вот видишь, он сейчас спит, - говорил Толик, показывая мне на свой член, - а если его потрогать, то он встанет. А если его подергать… - То будет больно, - радостно закончил я. - Бли-и-ин… Приятно будет, вот чего. Толик ни капли не смущался, когда я с любопытством разглядывал его член. Я смотрел даже не на сам член, а на волосы на лобке. Если о женской анатомии я имел некоторое представление, то о мужской я практически ничего не знал. В моей семье не было мужчин, кроме меня. Отец Толика, дядя Саша, был мужиком волосатым, и, видимо, из-за сильных генов Толик уже в свои четырнадцать здорово оброс и имел неплохую юношескую фигуру. Поверь, в этом моменте не было ни грамма сексуальности. Для меня это было любопытство и эстетика. - В каком смысле «эстетика»? - влез я в повествование. - Понимаешь, моя мама, несмотря на недостаток образования, была интеллигентнейшим человеком и очень тонко чувствовала красоту. Мы с ней часто ходили в музеи, на выставки и на концерты классической музыки. И еще кино. Она старалась показывать мне эстетически красивые фильмы. Моим любимым был фильм «Сорок первый». - Про войну? - Про любовь. В этом фильме играли всего два актера. Не буду нагружать тебя их именами, они тебе все равно ничего не скажут. Они были, как сейчас бы сказали, секс-символами своего времени. Представь красивую историю любви двух красивых людей. Смотря этот фильм, я любовался обоими главными героями. И это было не сексуальное влечение. Они были для меня идеальными произведениями искусства, созданными природой. Именно благодаря маминому влиянию, мне нравилось все красивое: темное звездное небо, деревья в шапках снега, нежно-зеленые поля и, конечно, люди. Причем в мое понятие «красивый человек» попадали люди вне зависимости от пола, и не всегда они были красивыми в общепринятом смысле. В человеке должна была быть изюминка, видимая, возможно, только мне. Я разглядывал Толика, и он впервые предстал передо мной совсем в другом свете. Раньше я не обращал внимания на то, какие у него красивые руки с тонкими длинными пальцами. Я не видел милых веснушек, которыми был усеян его курносый нос. Я даже не подозревал, что у него в штанах есть это странное, живое существо, которое под моим взглядом начало шевелится и «поднимать голову». - Хочешь потрогать? Твой, наверное, еще совсем маленький? - почему-то мне показалось, что в голосе Толика промелькнула нежность. - Ага, - выдохнул я и дотронулся кончиком пальца до уже открывшейся головки. - Да не так! - сказал Толик и, обхватив ствол под головкой двумя пальцами, стал подергивать его. Слушая сбившееся дыхание Толика и видя румянец на его щеках, я понял, что происходит что-то запретное. - Хватит! Не надо больше! - прошептал я ему. Мне хотелось убежать и в то же время хотелось смотреть на эти длинные пальцы, сжимающие ровный ствол. Видеть меняющееся выражение лица парня: на болезненно сдвинутые брови, на зубы, прикусившие нижнюю губу, на странный блеск в его серых глазах. - Погоди, сейчас самое интересное будет, - тяжело выдохнул Толик, и я увидел, как его живот начал странно подрагивать, дыхание замерло, а движение пальцев стали частыми. - Хватит! - заорал я, вскочил на ноги и кинулся из кустов. Я бежал в сторону дачи и всю дорогу ревел. Я не знаю, что меня тогда так напугало. Возможно, действия Толика нарушили в моем сознании какую-то границу между прекрасным и мерзким. Может быть, так выразилось мое первое настоящее возбуждение. Не могу сказать, почему, но, прибежав домой, я проплакал в своей комнате еще полчаса. Для себя я решил больше с Толиком не общаться, но у меня этого не получилось. - Херли ты меня там бросил? - спросил Толик, сердито кидая на диван сумку с пледом. - Если б родаки узнали, что я один на озере остался, попало бы нам обоим. Чего у тебя морда вся красная? Ревел что ли? Надеюсь, ты им ничего не рассказал? - О чем? - спросил я, пряча глаза в пол. - Ну-у-у… обо всем. Ты это… короче, если хочешь, я тебя научу. - Чему? - конечно, я понял, о чем он говорит. Я вспомнил румяное лицо Толика и блеск в его глазах и покраснел еще больше. - Я, правда, не уверен, что ты сможешь по-настоящему кончить, но, в принципе, ощущения у тебя должны быть. - Слушай, не нужно меня ничему учить, - сказал я, - мне это все не понравилось. - Ну, нет, так нет, - пожал плечами Толик. Я старался не оставаться с ним наедине, а после того, как однажды ночью услышал с соседней кровати, где он спал, знакомое тяжелое дыхание и шелест пододеяльника, я попросился спать в другой комнате. - Так тебе было противно? Или, наоборот, ты испугался того, что тебе это понравилось? - не удержался я от вопроса. - Меня это всего-навсего напугало. Ты просто не понимаешь, что в то время я был ребенком, абсолютно асексуальным существом. А сейчас давай-ка отворачивайся мордочкой к стенке и спать, малыш. - Тысяча и одна ночь, - смеюсь я, послушно отворачиваюсь и чувствую мягкий поцелуй в висок.